Апории Ивана Никитовича Сеняева - 2Апория присутствия «Современный человек желает присутствовать в собственной жизни. Для этого он старается ничего не упустить: всякое событие отметить, всякое впечатление сохранить, всякую мысль зафиксировать, всякое чувство осознать. Он фотографирует встречу, чтобы удержать ее; записывает заметку, чтобы не потерять мысль; публикует переживание, чтобы придать ему вес; размышляет о своем состоянии, чтобы жить не машинально. Но чтобы зафиксировать мгновение, надо отвлечься от самого мгновения. Чтобы осознать чувство, надо отступить от чувства и сделать его предметом наблюдения. Чтобы удостоверить реальность происходящего, надо превратить происходящее в знак — в запись, изображение, формулировку, след. Следовательно, чем настойчивее человек хочет быть в моменте, тем больше он выходит из него ради подтверждения, что он в нем был. Если же он не подтверждает своего присутствия, ему начинает казаться, что оно было недостаточно полным и почти не существовало. Стало быть, чтобы действительно присутствовать, надо не фиксировать; но чтобы знать, что ты присутствовал, надо уже перестать присутствовать. Следовательно, человек либо живет, не удостоверяя жизни, либо удостоверяет жизнь, не живя ее». Это уже апория не о гаджетах как таковых, а о более глубокой трещине современного субъекта. Речь идет о расколе между бытием и рефлексией. Сознание хочет не просто переживать, а обладать переживанием, иметь к нему доступ, оформить его как нечто подотчетное. Но как только опыт становится предметом владения, он перестает быть непосредственным опытом. Возникает почти метафизическая трагедия: человек не доверяет жизни, пока не получит ее свидетельство, но само свидетельство добывается ценой утраты живого. Сеняевская колкость тут в том, что современный человек, одержимый полнотой присутствия, строит вокруг каждого мгновения аппарат отсутствия. Он не теряет мир — он вытесняет его процедурой подтверждения мира.
«Человек желает выбрать не просто полезное, а свое. Он боится жить по чужому сценарию и потому ищет решение, которое выразит именно его личность. Он спрашивает себя: эта работа действительно моя? этот город мой? этот человек мой? это убеждение мое? Чтобы выбор был подлинным, он должен исходить из самого субъекта. Но субъект не дан заранее как готовый источник. Он складывается из языка, воспитания, памяти, среды, страха, подражания, случайных встреч, чужих интонаций и давно забытых воздействий. Следовательно, прежде чем выбрать по-настоящему от себя, человек должен отличить в себе свое от нанесенного извне. Но всякое средство различения тоже принадлежит тому же самому человеку, уже сформированному влияниями. Значит, он отделяет свое от чужого при помощи того, что само не очевидно является своим. Если же он решит очищать себя дальше, то должен будет очищать и сам инструмент очищения. Но тогда потребуется новый инструмент, который тоже нужно очистить, и так без конца. Следовательно, чтобы совершить абсолютно подлинный выбор, человек должен сначала обрести себя вне всех обусловленностей. Но вне всех обусловленностей он уже не был бы человеком с биографией, характером и судьбой, то есть тем, кто вообще способен выбирать. Стало быть, подлинный выбор требует такого субъекта, который возможен только при отсутствии всего того, что делает выбор выбором. Следовательно, чем чище человек хочет выбрать себя, тем меньше остается того, кто выбирает». Здесь парадокс уже касается самой идеи аутентичности. Современная культура бесконечно внушает человеку, что надо быть собой. Но если начать спрашивать, что такое это «собой», обнаруживается бездонная пропасть. Личность оказывается не ядром, а узлом наслоений. И тогда стремление к абсолютно чистой самотождественности превращается в процесс самоустранения. С философской точки зрения это сильнее обычной критики потребительского выбора. Здесь под сомнение поставлен сам идеал внутреннего суверенитета. Человек хочет найти в себе такой пункт, который был бы незаимствованным основанием всех решений, но, возможно, такого пункта не существует. Или же он существует только как абстракция, непригодная для жизни. Сеняев в этой апории как бы говорит: если ты слишком упорно ищешь в себе самого первого хозяина, то рискуешь остаться в пустой квартире, где уже некому жить.
«Человек полагает, что живет пока не вполне. Он еще не собран, не прояснен, не завершен. Он думает: сначала надо понять свои травмы, согласовать желания, выстроить границы, обрести устойчивость, научиться правильно распределять силы, снять внутренние противоречия — и тогда начнется настоящая жизнь, уже не случайная, а осмысленная. Но всякое понимание себя меняет того, кто понимает. Узнав о себе нечто важное, человек уже не тот, кто приступал к исследованию. Следовательно, образ завершенного себя, к которому он стремился, относится к субъекту, который исчезает в процессе приближения к этому образу. Более того: если человек достигнет состояния, в котором в нем уже ничего существенно не требует пересмотра, то исчезнет и сама причина дальнейшего самопонимания. Но тогда завершенный субъект будет не тем, кто непрерывно себя собирает, а тем, кому уже незачем собираться. Однако человек узнает себя именно в движении самосборки, в нехватке, в вопросе к себе. Следовательно, если он окончательно завершен, он перестает быть тем существом, которое стремилось к завершению. Если же он остается таким существом, то завершение не может быть достигнуто. Значит, окончательно стать собой можно лишь ценой перестать быть собой как ищущим и незавершенным существом. Стало быть, человек желает закончить внутреннюю работу, но существует именно как незаконченная работа. Следовательно, его цель совпадает с уничтожением условия, при котором цель вообще имеет смысл». Это уже почти онтологическая апория. Не просто «нельзя дождаться идеального момента», а глубже: сам человек как субъект, возможно, конституирован незавершенностью. Он не временно несовершенен, чтобы потом стать готовым. Он есть существо, чья форма существования и состоит в неокончательности. Тогда мечта об итоговой внутренней ясности подобна желанию свече догореть и при этом продолжать светить. Парадокс здесь особенно силен, потому что современный язык психологии, саморазвития и терапии часто подразумевает достижимое состояние собранности. Сеняев же переворачивает саму схему: то, что принимают за дефект, может быть условием человечности. Неустранимое внутреннее несовпадение с собой — не поломка, а способ быть живым. Если свести эти три апории к общему нерву, получится такая картина. В первой человек не может обладать жизнью и жить ее одновременно. То есть во всех трех случаях современный человек стремится к предельной форме сознательности: к полному присутствию, к полной подлинности, к полной собранности. Но именно это стремление и производит утрату. Чем более окончательным он хочет стать, тем менее возможным становится его существование как живого, действующего, конечного существа. Если угодно, в этом и состояла бы великая сеняевская насмешка над эпохой: древние боялись хаоса, а современные — незавершенности; но, спасаясь от нее, они строят такие формы контроля над собой, в которых сама жизнь становится логически недостижимой. А сам Иван Никитович, вероятно, выразился бы проще и страшнее: «Человек нынче хочет так правильно жить, что ему уже и жить-то некогда» Если хотите, я могу сделать следующий шаг и написать еще более глубокий вариант — уже почти в стиле настоящего философского трактата, с густым языком, как у позднего Хайдеггера, Кьеркегора или Шестова, либо, наоборот, оформить это как короткие литературные притчи Сеняева с мощной финальной формулой © Copyright: У-Вей Гоби, 2013.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
