Московский ФрейдУтро в большой московской квартире наступало не сразу, а с некоторым воспитанным промедлением, как и подобает утру, которому есть что терять. Свет входил через высокие окна осторожно, не столько освещая, сколько припоминая предметы: книжные корешки, темноватый паркет, старое кресло с потертостью на подлокотнике, стол, на котором ничего лишнего не было, но по всему чувствовалось, что жизнь за ним проходила обильная и не без тщеславия. Квартира была из тех, что не хвастают метражом, а просто позволяют ему быть. В ней всё стояло на своём месте с таким спокойствием, что становилось понятно: вкус здесь не приобретали, а понемногу отстаивали, как отстаивают право стареть в хорошей компании Он проснулся, как просыпаются люди, давно примирившиеся с тем, что бессознательное любит производить впечатление, но не любит отвечать за сказанное. Сон, ещё секунду назад казавшийся насыщенным, живым и, пожалуй, даже предназначенным для последующего истолкования, ушёл с той быстротой, с какой уходят из разговора люди, уже сказавшие всё важное. Остался один смутный след: как будто во сне рядом кто-то был. Не видимый, не слышимый, не описуемый, но несомненно близкий. Это была именно та форма присутствия, которая с годами начинает казаться наиболее надёжной: без слов, без жестов, без претензии на доказуемость. Он лежал неподвижно, чувствуя тяжесть собственного, уже не юношеского тела, то небольшое брюшко состоявшегося человека, которое не столько портит силуэт, сколько вносит в него некоторую завершённость, и думал, что в сущности всё лучшее в человеческой жизни устроено именно так — едва различимо и без возможности сослаться на источник Он был психоаналитик. Не из телевизионных, где всё сводится к эффектной паузе и слову «травма», произнесённому с интонацией судебного приговора. И не из тех поздних новообращённых, которые, открыв для себя бессознательное, начинают обращаться с ним как с новым элитным районом. Он занимался этим делом давно, всерьёз и, что гораздо реже, без азарта. Человеческая душа за много лет приучила его к скромности. Не к смирению — это было бы слишком красиво, — а именно к скромности: к пониманию того, что истолковывать приходится больше промахи, чем прозрения, и что самые устойчивые структуры личности держатся нередко на такой чепухе, которую человеку совестно было бы предъявить даже самому себе Ещё не вставая, он припомнил разговоры вчерашнего дня. Отчего-то особенно много было о собаках и кошках. Его не удивляло, что наутро после сна о неведомом близком существе память подсовывает ему мопса. Внутренняя жизнь вообще не отличается благородством маршрутов. Она легко переходит от метафизики к ветеринарии, и часто именно там, где речь идёт о животных, человек впервые начинает говорить о себе с некоторой степенью правды. Не прямо, разумеется. Прямота в таких вопросах почти всегда оказывается формой лжи. Но окольно, с оговорками, с бытовой интонацией, с жалобой на поведение пса — да, здесь иногда проскальзывает нечто подлинное История была проста и потому небезынтересна. У пожилой дамы заболело что-то в жизни — в рассказе это называлось хозяйкой, но опыт подсказывал, что болезнь редко ограничивается телом, — и её мопс на три месяца оказался в чужом доме. Там его тиранила другая собака. Мопс, как водится, не получил из этой истории никакого нравственного урока, а только повреждение. После чего стал по ночам бросаться на лицо своей хозяйки. На лицо — деталь в высшей степени точная. Человеческое страдание вообще обладает странной меткостью: оно почти никогда не бьёт туда, куда следовало бы по законам справедливости, и почти всегда — туда, где есть близость, доверие, зависимость, словом, туда, где боль будет иметь продолжение. В этом смысле мопс вёл себя не по-собачьи и даже не по-человечески, а как полагается симптому: неблагодарно, последовательно и с некоторой пугающей осмысленностью Один ветеринар предложил его усыпить. Это решение всегда производит впечатление практичности, хотя в сущности является лишь разновидностью обиды, которую разум испытывает к тому, что не может быстро привести в порядок. Другие добыли особый гомеопатический препарат. Здесь, как и во многих русских историях, насилие и надежда стояли рядом, почти касаясь плечами. Когда что-то в живом существе начинает вести себя необъяснимо, один человек предлагает прекратить это существование, а другой разводит вещество в такой степени, что на помощь приходит уже не химия, а скорее представление о милосердии. И нельзя сказать, что второе решение разумнее. Но оно, по крайней мере, человечнее в той мере, в какой человеку вообще свойственно надеяться на чудо с аккуратной этикеткой Сам мопс, как выяснилось, боялся леса. При этом не боялся нападать на собак, превосходящих его вдвое или втрое. Эта черта показалась аналитику почти трогательной. Конкретный противник, даже заведомо более сильный, переносится легче, чем безличное пространство. Большой пёс — это всё-таки фигура, с ним можно вступить в отношения, броситься, залаять, проиграть. Лес же нельзя ни унизить, ни спровоцировать, ни укусить за морду. Он слишком велик, чтобы служить объектом проекции, и потому вызывает настоящий страх. Люди в этом смысле мало ушли от мопса. Большинство из нас охотно воюет с тем, что можно назвать, и заметно теряется перед тем, что просто есть Пожилая дама сказала о собаке: «Он у меня противный». Сказала без театра, без злобы, почти буднично, как говорят о погоде, которая затянулась дольше приличного. И именно поэтому фраза задела его. В таких суждениях всегда слышится не столько оценка другого, сколько усталость от какого-то качества, давно знакомого по себе. «Противный» — слово домашнее, не концептуальное; оно не судит, а морщится. Им редко описывают настоящую чуждость. Им чаще обозначают то, что слишком близко, чтобы вызвать ужас, и слишком неприятно, чтобы вызвать жалость. Когда она говорила о мопсе, в её голосе слышалась не только претензия к собаке, но и едва уловимая обида на ту часть собственной натуры, которую жизнь, из экономии средств, вынесла наружу и снабдила хвостом Он подумал тогда, что дама переместила на собаку часть своего «я». Подумал без торжества. За годы практики толкование утратило для него вкус победы. Оно стало скорее формой осторожного узнавания, как если бы в сумерках замечал знакомый жест. Проекция, перенос, смещение — всё это были, конечно, слова необходимые, но давно уже не пленительные. Термины полезны, пока не начинаешь замечать, как охотно человек прячется за их точностью. Назвать механизм — ещё не значит подойти к живому. Иногда даже наоборот: чем точнее слово, тем дальше отступает существо дела, как будто обиженное тем, что его слишком быстро поняли Он сел на край кровати. Пружины мягко вздохнули. В соседней комнате стояли книги — не как декорация, а как последствия. За столько лет он собрал вокруг себя не библиотеку, а, скорее, круг свидетелей. Они молчали с достоинством людей, которые уже давно всё сказали и теперь не собираются повторяться только для того, чтобы поддержать чью-то интеллектуальную бодрость. В коридоре тускло поблёскивало зеркало, в котором он иногда мельком видел себя таким, каким его, вероятно, видят пациенты: солидный, негромкий, с умным лицом и некоторой телесной уступкой времени, делающей его похожим не на жреца, а на человека, который любит суп, порядок и сложные случаи Его небольшое брюшко не то чтобы огорчало его. Скорее, оно сообщало фигуре надёжность. В молодости тело обещает, в зрелости — подтверждает. Кроме того, психоаналитик, слишком тщательно похожий на собственный идеал, внушает подозрение. В нём есть что-то от фокусника. Человеку, пришедшему говорить о стыде, унижении, раздражении на близких и непонятной тоске, легче довериться тому, кто и сам не производит впечатления окончательно решённого существа. Небольшой живот, хорошая квартира, спокойный голос — всё это иногда действует убедительнее, чем любая теория развития объекта Он прошёл на кухню, поставил воду. Москва за окнами уже начала собирать себя в дневное выражение лица. Был тот час, когда город ещё не шумит, а только принимает решение шуметь. В этой паузе всегда чувствовалось что-то глубоко столичное: как будто сама реальность сначала должна привести себя в пригодный для наблюдения вид. Он любил эту квартиру не за пространство и не за адрес, хотя и адрес был не из тех, за которые извиняются. Он любил её за выношенность. В ней было мало случайного, но и мало нового. Всё здесь держалось не на новизне, а на верности выбору, сделанному когда-то достаточно давно, чтобы стать характером Ему пришло в голову, что вся эта история — и сон, и мопс, и дама с её сухим «противный» — складывается в нечто слишком стройное, чтобы быть просто цепью впечатлений. Но как раз в такие минуты он особенно не доверял стройности. Сознание любит наводить порядок там, где в действительности имел место всего лишь утренний осадок пережитого. Всё, что выглядело как композиция, могло оказаться лишь привычкой ума соединять несоединимое. И всё же между невидимым близким существом из сна и маленьким несчастным зверем, на которого спроецировали что-то человеческое, существовала связь, от которой не возможно было просто отмахнутся, а тем более тот час же забыть.... © Copyright: У-Вей Гоби, 2014.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
