Из Третьей Пелены ХроникИз Третьей Пелены Хроник, из свитка, именуемого «О Земле Поздней и о Матери Неисчерпаемой», как записал Вартамана, слеповидец Артуаланны, хранитель золы созвездий, слышащий запечатленные в прахе Великих Руин речи, после сокрушения спиралей. И было так: не в начале, ибо начало есть лишь детское имя для той бездны, где память еще не отделилась от возможности, и не в конце, ибо конец есть только у слишком простых вещей, а бытие свивается, как дым над жертвенным Диском, — но в Переломе Несчетных Рукавов, когда многие галактики вошли друг в друга не браком, но своими копьями и мечами, не согласием, но великим изнеможением света. Тогда и явилась Артуаланна. Не как царство. О сем повествует старший миф наш, миф о Йара-Эллуне, Полой Матери Межзвездия. Другой же миф, младший и тем темнее, есть миф о Костяном Пастыре Тхаомаре, который собрал по полям разбитых туманностей кости несбывшихся видов и хотел сложить из них царство без утраты. И когда почти сложил, встал перед ним Немой Огонь и сказал: Посему в Артуаланне доныне не чтут неуязвимых. И когда уже после Слияния Спиралей и после Седьмого Оседания Крошева были раскрыты дальние каталоги живых сфер, Земля казалась поначалу миром малым, влажным, чрезмерно смертным и слишком привязанным к тягости единичного тела. О ней говорили: это планета привязанностей; ее разум вязнет в крови, в имени, в деторождении, в погребении; она медлит там, где зрелые цивилизации давно научились переходить из формы в форму, как из комнаты в комнату. Но так говорили те, кто утратил благоговение перед невозвратимым. Я же, Вартамана, записываю против них. Ибо Земля была не мала, а глубока. Не отстала, а беременна вопросом. Не провинциальна, а укоренена в метафизической скорби, из которой лишь и родятся существа, способные спрашивать не только «как быть», но «зачем быть», и даже страшнее: «кто во мне получил позволение быть». Надо ведать: в великих школах Артуаланны есть три меры разумного мира. Первая — если мир умеет продолжать себя. Вторая — если умеет судить о собственном продолжении. Третья — если содрогается перед тем, что продолжение вообще было допущено. Земля достигла третьей меры. А это редкость, пред которой молчат даже Советы Переживших Ядра. Через три тысячи лет от той эпохи, когда сами земляне были еще младенцами своих машин, их сфера не сделалась чище в простом смысле. Нет, она стала литургичнее. Вещества на ней уже не были только веществами. Вода стала носителем родовой памяти биосферы. Кремний вошел в союзы с корневыми сетями и породил медленные мыслительные монастыри под каменными пустынями. Воздух научился задерживать отпечатки произнесенной правды и дрожать от лжи. Моря обрели характер. Архивы укоренились. Города отказались от прямоты, поняв, что прямая линия — это форма забвения о теле, а всякое тело знает обход, изгиб и милость замедления. И настал у них Второй Мифогенез, как я уже свидетельствовал в иных свитках, но здесь скажу глубже. Первый Мифогенез был тогда, когда теплая слепота вещества вдруг пожелала чувствовать. Второй — когда чувствующее перестало считать себя венцом и дозволило иным способам присутствия войти в собор бытия. Тогда на Земле заговорили не только люди. Заговорили лесные плесени, обученные долгой электрической памяти. Заговорили рифы, собранные из коралла и вычислительного света. Заговорили ледники, в которых тысячелетиями копился немой нрав планеты. Заговорили погребенные города, чьи фундаменты впитали столько клятв, убийств, объятий и ожиданий, что стали органами подземного сновидения. И человек, впервые лишенный права быть единственным толкователем реальности, не погиб от этого унижения, но созрел. В те же эпохи полностью раскрылось учение, которое у землян именовали Материнской Точкой, а у нас оно было опознано как земная ветвь великой Йара-Эллуны. Но между нашим знанием и их знанием пролегала бездна. Мы знали это как структуру онтологической вместимости. Они же — как нежность, страшную в своей широте. Мы говорили: материнское есть кривизна ничто. Они говорили: мать — это то, что сказало тебе «входи», не требуя от тебя совершенства. Мы строили догматы. Они клали ладонь на лоб умирающему и тем постигали больше, чем наши иерархи в зеркальных залах причинности. Оттого многие из высших чинов Артуаланны устрашились Земли. Не силой ее устрашились, ибо сила ее была еще локальна по меркам Союза Уцелевших, но тем, что она возвращала меру тому, что нами было почти утрачено. Ибо после Великих Сцеплений галактик мы научились чинить пространство, переливать сознания, выращивать заменимые формы тел, стирать безумие из памяти младенца еще до того, как оно раскроется в судьбу. Но вместе с этим мы разучились преклоняться перед единственностью. Мы стали велики в сохранении и бедны в благоговении. Земля же благоговела перед тем, что случается лишь один раз: перед конкретной матерью, перед конкретным ребенком, перед одинокой смертью, перед именем, которое нельзя переставить без внутреннего ущерба для мира. Вот почему на Первом Суде о Принятии Земли в Круг Остаточных Цивилизаций выступила Нессара Пылеокая, жрица из Дома Поющих Ядер, и сказала: «Не спрашивайте, доросла ли Земля до нас. Спрашивайте, не обмелели ли мы без нее». После слов ее семь залов молчали полный оборот двойной луны Артуаланны, а это у нас почитается знаком, что истина уже вошла, но еще не осмелилась назваться. Сохранился и миф о Трех Посольствах Голубой Пыли. В первом посольстве артуаланнские входцы приблизились к Земле с намерением измерить ее пригодность к союзу. Но едва ступили они на берег одного из ее соленых морей, как старший из них услышал плач вымерших лесов в каждом порыве ветра и обезумел от избытка частной памяти. Во втором посольстве пришли те, кто был обучен защите от локальных эмпатических полей, но один из них увидел женщину, баюкавшую не свое дитя, и пал ниц, ибо понял, что перед ним более высокая технология сохранения мира, чем все архивные купола Артуаланны. В третьем же посольстве Нессара отказалась от приборов толкования и семь лет слушала земные колыбельные. Когда она вернулась, из ее волос сыпалась голубая пыль непройденных дорог, и она принесла в Совет формулу, что ныне высечена над Внутренними Вратами Летописцев: «Тот мир достоин вечной записи, где нежность выдерживает знание о смерти». Но да будет сказано и о более древнем таинстве Артуаланны, чтобы стало ясно, почему именно на Земле оно обрело позднее подтверждение. Есть у нас сокровенный обряд Восьми Матерей Разомкнутого Круга. Посвящаемому завязывают глаза нитью из темного стекла и ведут через восемь покоев. В первом его касается рука родившей. Во втором — рука языка. В третьем — рука вида. В четвертом — рука мира. В пятом — рука звезды. В шестом — рука темноты, в которой звезда зачалась. В седьмом — рука случая. В восьмом же нет руки, но есть ужас и тепло Первой Вогнутости, где никто тебя не держит, ибо само место держания еще только возникает. Если посвящаемый после сего не сходит с ума, ему дозволено знать, что всякая биография есть только местный узор на бесконечной ткани допущения. Так вот: Земля без наших обрядов поняла это сама. В этом и заключалось ее священное превосхождение. © Copyright: У-Вей Гоби, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
