Так умирают кроссворды

Так умирают кроссворды

И не по горизонтали, и не по вертикали.
Можно ли представить себе вопросы к кроссворду с вопросительными значками, да и не вопросы даже, а простые повествовательные предложения, цель которых вызвать в уме разгадчика замешательство, интеллектуальный шок, наконец – парадокс? Как часто вы встречали людей в разных уголках городского и загородного пейзажа за одним и тем же занятием: разгадывание кроссворда. У всех этих людей различные позы, мимика лица, наклон букв, вносимых в квадратики, не похожий ни чей другой способ выделять номер вопроса (самые распространенные – крестик, кружочек, черточка). Если бы я был портретистом-сюрреалистом или, на худой конец, – фотографом-авангардистом, у меня бы сохранилась целая галерея подобных наблюдений над жизнью: наблюдение многоклеточного над «трех-четырех-пятиклеточными» организмами. Более того, если бы я был составителем кроссвордов, что среди сочинителей, к каковым отношу и себя, все же иногда встречаются, я бы придумал то, что придумал ниже, однако воспроизведение рисунка клеток, алфавитные ячейки в их фигурном обрамлении оставил бы за читателем. За собой же оставляю право лишь следовать стилю выбранного мною объекта для подражания (своеобразное пиндемонти): совокупность малосвязанных между собой вопросов ради общей красоты рисунка и отсутствия пустых мест там, где их не должно быть.

По горизонтали: 1. Иван Александрович Запятых сидел спиной к книжному шкафу на краю табуретки и разглядывал в маленькое женино зеркало малиновую полосу на подбородке, образовавшуюся от неумелого владения бритвенным станком. Он предпочитал электрическую машинку, этот миниатюрный комбайн землеробов, более подходящий для его чувствительной, как теперь принято говорить, кожи. Но как назло утром, как раз перед сборами всех добропорядочных людей на работу, по руслу электропроводов вдруг перестало течь электричество, как будто оно замерло где-то в глубине розетки, где, поерзав искрами в узком ущелье, за считанные секунды отхлынуло опять в берлогу одной из ближайшей гидроэлектростанции. В маленькое зеркало кроме свежей ранки он увидел, как в зеркале заднего обзора, на третьей полке вторую слева книгу неизвестного автора: Вохеч П.А. Несмотря на то, что он знал все свои книги, хоть их количество и превосходило возможности предоставленного ему жилья, он был заинтригован и немало удивлен, когда, встав с табуретки и сделав три шага в упор к третьей полке и второй книге слева, он прочитал прямо и буквально противоположное: Чехов П.А. «Ах, это всего-то зеркальное отражение», - успокоился он. Однако мысленно он пошарил в парочке объемных, как треть Золя, словарях и подыскал несколько похожих писателей то ли из Сербии, то ли из Хорватии, а может быть того и другого сразу.
2. Широкий его лоб, мускулистые морщины сорокалетнего эрудита вмещали в себя
слишком много, чтобы не страдать от этого. В последние лет пять он бился над составлением кроссворда, на чье разгадывание ушло бы не меньше времени, чем на его составление.
3. «Кто такой Вордсворт?», - спросил я.
«Есть какая-нибудь буква?» - ответил я.
«Пока никакой», - ответил я.
«Тогда это политик», - сказал я.
«Но здесь не семь, а четыре буквы», - ответил я.
«Тогда не знаю, надо подумать» - задумчиво ответил я.
«Нужно посмотреть третий вопрос по вертикали, четвертый и даже пятый не помешало бы», - настоятельно посоветовал я.
«Но за это время все может поменяться, и нам ведь придется за это перед кем-то ответить», - запротестовало я.
«Положись на меня», - ответил я.

По вертикали: 3. Лето выдалось замечательное, с ликующими купальщиками и купальщицами на соседней речке, с вездесущими регатами облаков и ягодниками-миссионерами, щепетильными любителями леса ради его ягод. Этот был тот год, чьи две последние цифры если поменять их местами, то в сущности ничего не изменится, лишь дата рождения и смерти почивших родственников сместится вперед или назад. 1967 или 1976. Мы их будем рассматривать как числа, и не более того. Или вообще не будем рассматривать.
4. Жена Ивана Александровича Запятых, урожденная Елизавета Квадрищева, отдыхала в Одессе, вдали от мужа. Но о близости своей напоминала ежеутренними звонками, дабы не проспал, и давала указание, как, где и что стоит в холодильнике. «Да, maman, я не забыл. Хорошо, maman, куплю в этом магазинчике и у этой продавщицы в отделе продовольственных товаров». Он называл ее maman уже двадцать лет их совместной жизни. Это было первый отпуск, проведенный врозь, словно по разным уголкам кроссворда. Сейчас он сидел на балконе, пуская дым из второй выкуренной за месяц сигареты, держал на коленях четверть четвертованного листа и что-то паясничал карандашом, заточенным с обеих сторон. «Ежели эта буква ляжет так, - размышлял он вслух, - то надо выбросить эту, а без этой не ляжет та буква, а без той другая и третья сразу. Хорошо, но вот другой вопрос: измена ли это? Шесть букв. На м как раз меридиан, макинтош, мадригал. Но макинтоши я не носил, о меридианах имел слабое представление, а мадригалы никогда не слагал. Сижу за кроссвордом в квартире сырой… Кто я такой? Что я такое?»
5. Желеобразное небо. Попробуй дотянуться ложечкой с двумя отделениями до его краешка. Или пусть поплавок засвидетельствует свое почтение водонапорной башне. Дети во дворе играют в религиозные войны. На панели магнитофона стрелка, показывающая уровень звука, похожа на часовую стрелку, прыгающую туда-сюда и не смеющую сделать полный оборот на своем в стиле модерн циферблате. В соседнем доме, когда наступают сумерки, начинают подмигивать маяки сотен окон, и спешащий домой гражданин с сеткой продуктов едва не сбивается с пути и не наталкивается на рифы соседних подъездов.
Жизнь Ивана Александровича протекала без перебоев, переездов, миграций, в пределах одного квартала, на одной улице, в одном доме, в одной квартире. Он любил фасад своего подъезда, не отличающегося, впрочем, от многих других фасадов. Здесь стоит вспомнить детскую игру, в которой ребенок должен найти определенное количество отличий на двух с первого взгляда одинаковых изображениях чего-либо. Например, у двух автомобилей одной марки могли отличаться в одну цифру номера; у двух белочек не совпадать количество орехов в корзинке и, что более всего импонировало Ивану Александровичу Запятых, так как это его чистого разума выдумка, - это два одинаковых человека, внешне даже при скрупулезном рассмотрении не отличающихся ничем, но у которых две разные судьбы, что по картинке и не поймешь, разве что у одного, более несчастного индивида, в глазах туча, а по уголкам рта висят невидимые по десяти грамм гирьки, взвешивающие его грусть. Такая его захватывала не совсем детская трансцендентность. Вот и подъезд его был индивидуален. И одну особенность он считал прямо-таки роковой. На расположенной поверх двери металлической пластине, информирующей жильцов и их гостей о номере подъезда и числовом порядке квартир, был своеобразный заводской брак, который никто не потрудился исправить: там отсутствовал номер его жилища: № 35. После тридцати четырех шло сразу тридцать шесть, а тридцать пять, хоть ушибись о стену, не было. Он, когда его обратила на это внимание еще в пору отрочества его матушка, пообтерся обо все последующие подъезды в поисках своего тридцать пятого. Но обнаружил всё ту же статичность последовательности малозначащих цифр, ничего не говорящих о его местожительстве. Словно эта цифра утонула среди других после сложного математического действия: деление летнего воздуха на сумму прожитой жизни. Внешне ничего не меняющего, а внутренне создавая массу неудобств. Понятное дело, что этот курьез ставил в тупик даже все повидавших почтальонов. Но они люди сообразительные и могли читать между цифр. Поэтому газеты с кроссвордами приходили к Ивану Александровичу всегда вовремя.
По горизонтали: 3. «Есть какие-нибудь предположения», - спросил я.
«Принимая во внимание, что на 5. по вертикали ответом будет фаталист, у нас имеется в наличии одна не ангажированная буква т на конце слова, - но что с ней делать, я не знаю, потому что, как я и предполагал, изменился вопрос. Но если бы он остался прежним, то ответом бы был, по-видимому, поэт», - заключил я.
«Разгадываем дальше?», - спросил я.
«Что делать, разгадываем дальше», - сказал я.
«Читаем тогда по горизонтали 4», - сказал я.
4. Жизнь – вертикальная черта,
С которой все играли.
Хоть в омут с этого моста
Бросайся, коль уста в уста –
Намек горизонтали
На ту гравюру в рюкзаке,
Где над рекой Охаси
Царит хаос Хиросиге
И дождик без оказий.
Но нет, не опущу здесь рук.
Для красоты я слога
Там, где Охаси (пять лишь букв)
Впишу реку я Волга.

5. Так оно и было. Утро выходного дня началось с дождя, того особенного, имеющего свой даже какой-то национальный колорит, как русская кухня или японская поэзия, который видимый за окном квадрат мира погружает целиком в воду и, словно сквозь стекло, таким же образом погруженное в таз с водой, в него были видны предметы искаженные, преломленные, как будто кривляющиеся образы повседневности, или, того хуже, новая Атлантида. Люди, носившие очки, расплывались вдруг в глазах Ивана Александровича в спешащих куда-то аквалангистов в маске ныряльщиков, некоторые из них были с кораллами цветов, а некоторые с кислородными баллонами под мышкой (вот побежал малый с парой новехоньких сапог с распродажи); на автостоянке стояло сонмище батискафов, у некоторых из них, как из вдыхательно-выдыхательной трубки, поднималось что-то хлопающее и хлюпающее; возле фотографической студии суетился помощник фотографа, занося под крышу помещения фотографический штатив, небрежно, как тело убитого им осьминога; один инвалид, стоя под проливным деревом и опершись на гарпун, точно Онегин в старости, слезоточиво наблюдал, как в кузов грузовика двое рабочих погружали труп китообразного рояля, на который в спешке была наброшена чешуя брезента; по небу проносились, ища укрытия, торпеды птиц. Иван Николаевич занимал место стороннего наблюдателя в комфортной и со всеми удобствами подводной лодке. Не хватало только перископа.
6. Поскользнувшись на листе бумаги, промассажировав кончик листа невидимыми уже чернилами, пофехтовав ею перед невидимым противником, неожиданно запнулась на полуслове красивая шариковая ручка нашего кроссвордного маэстро. Он вытащил стержень и, прежде чем посмотреть на уровень ее лейкоцитов, встряхнул ее, словно это был термометр, прищурил левый глаз и после минутного раздумья поставил диагноз: интеллектуальная недостаточность. Сделав обычную в этих случаях рокировку, он снова принялся за работу той же самой шариковой ручкой, но с новым уже стержнем. Выбирая форму, муляж для своего кроссворда, Иван Александрович пускался в геологическую авантюру крота, роющего ходы под землей и никогда не видевшего со стороны сообщающиеся сосуды своих туннелей. Он представлял себя условным человечком на дорожном знаке «Осторожно, пешеходы», замершим в шаге от цели, когда выходил из дому, чтобы попасть в лифт и опуститься по вертикали на ровную горизонталь. И все-таки, хоть мало великого было в его жизни, но жизнь его меньше всего напоминала дорожный знак «Осторожно, дети», очень скудно комментированный в Правилах дорожного движения. Его стоило бы сделать иллюстрацией к учебнику по истории философии Бертрана Рассела. Два человечка, похожие друг на друга, бегут в неизвестном направлении, два человечка, без биографии, без прошлого, настоящего и будущего. Их позы спринтеров без лишних деталей символизируют пустоту их намерений и желание только пустого действия. И не какие это не дети. И если нас что-то сбивает с нашего целенаправленного, можно сказать, истинного пути, то это вовсе не дорожный транспорт, не люди, подвергающие сомнению наш талант, а нечто ставшее уже бессмысленным, как тот знак с паровозиком перед железнодорожной веткой (когда рельсы разобраны, а станционный смотритель уже не станционный), который настораживает и пугает больше, чем вполне реальный несущийся на огромной скорости товарный поезд.
7. Он знал, что труд его не станет культурным событием эпохи. И что вряд ли он будет опубликован в местной газете, в которой он работал и где отвечал за последнюю полосу, следующую сразу после поэтической странички и советов домохозяйкам. Нигде ведь еще не публиковали столь многостраничный кроссворд, составленный на листах, чья толщина дала бы намек на полновесный роман. Может быть, это и был роман. А эти пронумерованные квадраты, занимающие всего-то один машинописный лист, только для того, чтобы сбить с толку ленивого читателя. Спутанная нумерация глав – это разве не сама жизнь, бессистемная в частности, но выражающая отношение к целому через слово «Конец» в конце всех глав, не следующих друг за другом. Мы сперва отгадываем, а потом размышляем над отгаданным. Что больше всего раздражало Ивана Александровича, так это участившиеся в последнее время на страницах некоторых журналов попытки преподнесения вопроса в виде какой-либо иллюстрации с каким-то одним выпячивающимся признаком, под которое надо подобрать слово. Это могла быть физиономия человека, имя которого на слуху лишь у избранных, или точки созвездий, ожидающих своего знатока. Он же предпочитал вопросительные предложения без вопросительного знака, тонко закрученный намек на широкоизвестный факт, сопровождение отгадчика до самых узловых моментов памяти. Например, такой вопрос: «Назовите богиню памяти древних греков» - верх бездарного мышления, обращенного к другому бездарному мышлению посредством письменной речи, поскольку вопрос со всей очевидностью взят целиком из какой-нибудь энциклопедии и нагло подогнан под заранее расчисленных - с а на конце - девять пустующих малевичей. Мнемозина
По вертикали: 6. «Он живет своей самостоятельной жизнью», - сказал я.
«Кто он?», - спросил я.
«Этот кроссворд; то у него 30 слов, то 76, то 450, то 24000, включая глаголы, прилагательные, союзы и местоимения, - что по правилам не допускается», - ответил я.
«А что, здесь есть какие-то правила?», - спросил я.
«Думаю, что есть. Иначе наше занятие ничем не отличалось бы от попыток дать имя каждой розе или каждой волне», - ответил я.
7. Что же такое, в конце концов, наша жизнь. Уже в детстве ты пробовал воспроизвести ее движение, используя свойство кинокадров множество раз повторять одно и то же. Твои попытки были примитивны, но более правдивы. Ты брал толстенную папину книгу: роман «Анна Каренина», - и на каждой странице, с последней до первой, там, где было не заполненное мелким шрифтом пространство, ты выстраивал по своему сценарию схему немого фильма. Начинался он с мелких точек вверху листа и внизу: две линии сюжета, две чьи-то судьбы. Эти точки на каждой странице разрастались до простых фигурок (сначала куколка, потом бабочка), они метались из стороны в сторону, ныряли между строк, сходились, обнимались, расставались, внезапно исчезали и опять появлялись на 354 или 113 страницах. Они листались, как кадры – двадцать четыре листа в секунду. Хоть страниц было много, но жизнь этих, рисованных карандашом, фигурок, была ограничена лишь двадцатью-тридцатью секундами.
8. Поэтому ты предпочитал оставаться за кадром, а редкие часы досуга посвящать отгадыванию кроссворда своего земляка Ивана Александровича Запятых, который нравился тебе за то, что все свои кроссворды он называл маленькими пьесами и у всех были свои названия, как у настоящих пьес. Да, он производил впечатление несчастного человека. Но таковы ведь все по настоящему талантливые люди. Мы, жильцы первого подъезда, все скорбим по случаю скоропостижной смерти нашего именитого соседа.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 14.01.2006. пьеса для скрипичного ключа
• 13.01.2006. Так умирают кроссворды