Еле слышный контрапункт от нажатия педали мусорного ведра всколыхнул воздух в кухне. В этот час это самое ведро было похоже на большую вазу с цветами или даже клумбу, в которую по некультурности были брошены: а) опустошенный пирамидальный пакет для молока (пастеризованного, стоит заметить); б) стеклянная баночка из-под джема; в) анкета какого-то социологического общества, видимый край листа которой посредством галочки выдавал глубокое безразличие нашей героини к тому, что есть на завтрак, двойную ли порцию бифштекса (что давало необъяснимо почему три балла) или ложку обезжиренного творогу (пять баллов), тертый ли на мелкой терке шоколад, так напоминавший ей то, что оставляют дождевые червячки, въедаясь глубже и глубже в земляную поляну, или, как выпавшие пломбы зубов, апельсиновые косточки, который она проглатывала лишь в сентиментальные минуты жизни, по детской привычке веря, что в них содержится, точно в маленьких капсулах, яд, самый безболезненный и женский на свете; г) губная помада с язычком гильзы, чей цвет не подошел; д) старый отживший свой век кактус, на чьи иголки она любила нанизывать проездные билеты со счастливыми цифрами; е) те самые цветы… ж) чешуя карандашей, точившихся день и ночь, посыпанная порохом графита.
И снова еле слышный контрапункт от нажима на педаль ведра, после того, как она прихлопнула краем полотенца муху, описавшую в воздухе хаотический след, оставленный на льду от множества коньков. Букет спелых желтых тюльпанов возвращен в стихию обычной вазы, с псевдогреческим орнаментом, напоминающим размотанную и плотно прилегающую к телу вазы фотопленку. Записка, оставшаяся на ночном столике, констатировала: «Ольге Леонидовне – от Артура Михайловича». Дальше невообразимое, послужившее причиной отчаянного жеста Ольги Леонидовны. Там, где указывались телефон и адрес, как на билете в кино, где есть место для «контроля», «отрыва», «отреза», был грубый надрыв. От шестизначного телефона остались две цифры, от адреса – его пояснение в трех словах: второй поворот налево… Молодой человек, который передал ей цветы и записку, как теннисный мячик, ударил в ракетку ее двери и отскочил назад к невидимому противнику. Ей остались лишь эти цветы, жюльверновское письмо в бутылке и романтическое отчаяние от невозможности скорой встречи с человеком, что за все время перелета от точки А (Архангельск, Амстердам, или международный аэропорт Афин) до точки Я (Ялта, Ямагути, или Ямайка) был с ней так нежен и так внимателен. Весь алфавит городов остался где-то под туловищем самолета, упругим, как гимнастический снаряд или как сбросивший лишний вес тюлень, нарушивший все законы аэродинамики. Он показывал ей в окошко иллюминатора светляки городов, а она, будучи чертежницей, проводила между ними невидимые прямые, векторы памяти и беспамятства, маштабировала счастье и несчастье людей, невидимых ею, по своему усмотрению. И ее футляр для чертежных принадлежностей, и его футляр для скрипки (ах да, он был известный скрипач!) как замечательно рифмовались, и одно, как казалось, дополняло другое.
У нее всегда дрожали колени при взлете. Худые, но крепкие ноги уподоблялись в то мгновение ножкам циркуля, пуанты туфель не отличались от затупившегося грифеля простого карандаша. Полы в ее квартире всегда носили следы ее упражнений в черчении прямых линий. Она любила консервативность углов, крутизну лестниц, объемность лифта. Даже равносторонний треугольник любви (любовный треугольник) ее привлекал своей неизменной, интригующей суммой трех углов. Она только сейчас, разглядывая свое лицо в трюмо, вспомнила его некрасивую скрипку, никак не вязавшуюся с его прямым взглядом, квадратным выдающимся подбородком, с его профилем, смотревшимся так, будто его набросали наименьшим количеством штрихов за наименьшее отведенное для этого время. Даже залысина его смотрелась очаровательным результатом чьего-то искусного владения ластиком, не коснувшимся лишь тоненькой полоски усов и торчавшего на правой скуле одинокого волоса. Скрипка же была настоящим уродством. Собранием извивающихся, беспозвоночных линий, практикующих линии жизни. Даже струны на конце, начиная за здравие, продолжались куда-то в бесконечность, в спираль телефонного провода, который она наматывала на палец (в течение пяти минут) лишь однажды, когда ей сообщили о том, что ее сестра-художница погибла в авиакатастрофе.
Стоял пасмурный ноябрь. Дождь барабанил по крышам домов, забирался глубоко в душу Ольги Леонидовны. Деревья гигантскими каркасами полураскрывшихся зонтов кивали в сторону ее окна, в которое она видела тряпичными куклы людей, не догадывающихся, может, о маленькой ее беде. Она просматривала старую школьную тетрадь, найденную в кладовке вместе со старыми номерами газет в коробке от пылесоса, того самого, что задвинут был под кровать и который всегда напоминал ей одного из представителей семейства жгутиковых. Хотя она и не знала, собственно говоря, что это такое – жгутиковые. В этой тетради «для работы по математике», на полях рядом с решениями задач, были в хаотическом порядке воспроизведены ее первые графические попытки свои инициалы О.Л. закрутить в прихотливый вензель полуофициальной росписи. Этот один из невинных признаков взросления привел ее в раздражение. Она увидела в своей росписи роковой намек на свою ужасную судьбу. «Эль» начиналось как легкий поворот руля влево, затем линия, уйдя резко вверх, останавливалась, словно раздумывая, преобразовывалась в барочную восьмерку, или попытку сделаться буквой «О», или в очерк улитки, или просто в спираль маленькой пружинки часов, потерявшей свою упругость. Весь последний лист тетради был густо расписан уже легко угадываемыми скрипичными ключами. Теперь, спустя четверть века, к ее подписи прибавились закрученные в начальные буквы фамилии ответвления нот, оборванных на середине звучания. О подобном сходстве она подумала только сейчас, дописывая в той же тетради решение одного нерешенного задания. А вот и тетрадь по начертательной геометрии. «Какое совершенство!» Не хватает только музыки, чтобы озвучить эту музыку. Она представляла себе даже идеальное акустическое пространство таким, каким оно было вот на этом листе. Слева в верхнем углу листа – условие задачи (это оркестр с его «дано» и «найти»), вниз и правее – рисунок, или точней – чертеж: исполнение музыкального произведения, его звучание во все стороны биссектрис, четырехугольников, многогранников, градусов и т.д. В самом низу листа – само решение задачи, зрительный зал с местами a,b,с. В лучшей же ложе в виде оценки (в нижнем левом углу) – удобно располагался сочинитель: оценка «Пять» с одной лишь дирижерской палочкой сбоку («пять с минусом»). То же, содрогаясь, подумала она, представляет собой похоронная процессия. Только здесь нет уже никаких решений и никаких задач. Все уже давно решено за нее.
Рука в пыльной темноте нащупала пульс обруча, а обруч пульс ее руки; она потянула его на себя, ближе к свету, прикидывая в уме длину его окружности, средний радиус и площадь всего круга. Став в полный рост, она примерила его на себя, продев в него свое тонкое тело, как мизинец в слишком большое кольцо. Вращательные движения тазом только несколько мгновений могли удержать обруч в области талии. Он постоянно соскальзывал вниз, да и вообще это выглядело смешно, как и со скакалками в прошлом месяце, обнаруженными тут же, которые вывели из равновесия все вещи в ее комнате в окружности полутора метров. Но ее жизнь была похожа скорее на тренажерный велосипед. Столько напрасных сил уходит на то, чтобы земля двигалась под ногами, а не ноги ходили по земле. Тень эскалатора лежала на ее небесах. Она постоянна туда поднималась, но без усилия. Она, может, и не хотела так подниматься, и опять бежала вниз против этого незримого вектора движения. Однако эскалатор набирал скорость. И все оставалось на прежнем месте.
Да, ее жизнь бала каким-то призраком разобранного велосипеда, все части которого – спицы, колеса, цепь, педали, звездочка, руль, рама – находились в разных руках и разном месте. И собрать все воедино не представлялось возможным. Так, поставленный в основании эскалатора стакан с водой, не расплескавшись даже, достигнет своего конца. А потом? Что потом? Стареющий скрипач в ее одинокой постели? Две параллельные жизни, которые не пересекутся?
Чертеж ее спальни, ее города, ее страсти прилагается ли к этому рассказу? Может, не было ни жалостливых цветов, ни перелета через океан, ни клочка той записки. Не было даже города.
Однажды, еще в школьные годы, когда, стоя у доски, она не могла решить одну, как оказалось, легкую задачу, она стала спиной к классу, перетасовала в ладошке красный мел с белым, и написала крупными красными буквами: Конец. А потом, вернувшись за парту, в тетради: Всей. А через пару часов дома на ватмане: Моей. А спустя двадцать пять лет на запотевшем в ванной зеркале: Жизни. А за час того, как дождливый ноябрь обнаружил её неподвижное тело, свернувшееся в подобие скрипичного ключа недалеко от кургана вздрагивающих, агонизирующих от метеоритных капель дождя листьев, она соединила все четыре слова в одно предложение прямо под «третьим поворотом налево»: Конец Всей Моей Жизни.
Теннисный мячик еще раз стукнулся, но уже не в ракетку, а в сетку двери: замер, прислушался, подождал, махнул рукой и откатился прочь. Уже безвозвратно.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
