***

1.
Прелесть, явленная в чистоте и прозрачности первого дня лета, похоже, предлагала считать весенние ливни с зарницами и громовыми погремелками скорее баловством, чем грозным явлением. Прошлись шалые, сбивая тогда ещё не окрепшие листочки, а заодно, - ой, как нехорошо! - не дали пчёлам оплодотворить цвет, да и лишили «садочки» горожан под окнами и балконами половины фруктово - ягодного урожая. Жаль, но что поделаешь.
В этот час старая женщина стояла у раскрытого окна лоджии третьего этажа одного из домов района Юнус - Абад. Она уже сделала всю мелочь по дому, да и на лоджии по ходу хлопотных дел уже была, а на сей раз зашла за какой-то надобностью, и брошенный за окно взгляд остановил её.
Становившийся глубоким небосвод сиял отражением солнца в окнах соседнего дома, в матовом отсвете окрепшей листвы черешни, вишни и абрикоса. А под ними буйствовали кусты сирени и жасмина: одни соцветия уже сошли, а другие только набирались сил, чтобы расцвести и наполнить воздух тонким ароматом. Засмотрелась женщина, застыла: думы потекли размеренно и последовательно...
Звали женщину Елизавета Алексеевна, а фамилия её была Снегирёва. Черты лица её… Да, это было последствием недуга... Но дело шло на поправку и, справедливости ради, надо отметить, что хозяйка лица за прожитое выработала в себе привычку к внутренней собранности. Люди, кто по жизни знакомые с нею, ведали: наделённая природой подвижностью и живостью ума, она умела действовать решительно, не медля и настойчиво. Это и читалось в характерной особенности черт. Слегка раздавшийся с годами нос оставался правильным и прямым. Верхняя губа, утерявшая срединную ложбинку, у рта стала просто горизонтальной чертой, с обеих сторон оканчиваясь морщинами. Сейчас, опять же под действием упомянутого недуга, правый угол рта тянуло к низу. Чуть - чуть, почти незаметно. Верхнюю губу снизу поджимала тоже уже нечётко обозначенная нижняя, сейчас, в момент задумчивости, расслабленная и немного выдававшаяся вперёд. Две носогубные складки не были глубокими под округлыми щеками, а шли книзу, так же становясь морщинами с мелкими ответвлениями. Светло - серые глаза из - под пергамента век смотрели на картину дня прямо, открыто, без прищура... Казалось, что в любой момент в них может проявиться... Да, пожалуй, требовательность... Высокие, с небольшим изломом, брови под сводом чистого лба расправлялись подобно крыльям свободной птицы. Некогда великолепного орехового оттенка волосы, начиная с ранней юности и во все дальнейшие года имея длину не ниже плеч, волнами обрамляли лоб и уходили за уши. Сейчас пряди были белесыми, более всего у висков… Что ж, словом - время… Но... вот подобие улыбки тронуло губы женщины: «Господь мой, а ведь я сейчас живу ближе к месту, где мы, «снегири», начинали жить здесь. Да-а... Отсюда и уйду... Случайность? Нет, скорее так суждено…»
Приезжей девчонке довольно нелегко приходилось объяснять местным, говорящим на своём языке, жителям значение своей фамилии. Взрослые люди на попытки ее прицокивали языком: «Птица? Почему - птица? Маленький и серий? Ва - ра - бей, да? Розовый пёрышка? Нет, не знаем!” Сверстники, те, кто ехидные, усмехались: «Снег любит? Вай, совсем глупый птица, да?»
Над птицей посмеяться просто, птице не дано самой изменять себя и свой характер, а у людей - судьба, которая вроде и жалости не знает, но шанс к выживанию всё же оставляет: так вот и её, девчонку-« снегирька », едва оперившуюся в семейном клане энергичных русских переселенцев, стезя с затейливыми петельками привела да оставила, — как оказалось, навсегда! - здесь, в Средней Азии, хотя родиной ей была смоленская деревенька, а часть детства прошло в Восточной Сибири. «Вот вы, Сабир-ака... И ты, Мурат-зазнайка! Вы видели сугробы снега с пятиэтажный дом, а? А ели высотой с ваши минареты? » - запальчиво говорила девочка, обидевшись - не за себя - за птицу. Наконец, решила: вот как хотите, так и понимайте: Снегирёва — и весь сказ!
В общем, «снегири» обосновались в Средней Азии.
Ташкент, тогда ещё во многом - и как здорово! - был необычен и загадочен, пропитан запахом плова, дыни, тмином с горячей лепёшки! И здесь же, где - то из - за дувала тянуло дымком какой - то травки… Спросишь, а взрослые в ответ смеются: "Помалкивай, глупенькая".
Но лучше всего в скверах, аллеях, а то и просто у глинобитных домов, — там дивный аромат невиданных ранее чайных роз! Это тебе не дрянь -дурмань - анаша.
Базары, «барахолки»… Многоликий и разноголосый, вполне себе город восточной сказки, в котором о султане, - впрочем, как и везде, - если не кричат хвалу, то говорят лишь шёпотом. Вождь ли, султан ли, кто любит, кто - нет? Не спрашивайте, ладно?... Для русских переселенцев главное что?.. Родня рядом, а кроме того, люди кругом хоть иные по вере, но свои, советские, - есть надежда на помощь. Старшие работу нашли, а значит, дети не голодают, учиться в школе могут. Только вот почему у вас женщины до сих пор в чадре ходят? Понимаем, традиция... Нам - то что? Нам - то ладно... Но дети пугаются...
В мирном течении жизни, солнечное восприятие которой так характерно для того времени, протекало относительно безбедное подростковое детство Елизаветы Снегирёвой. «Чор-су», "урда", «Анхор» - канал, «сабзар» и «лабзак» - не просто вошли в словарный запас, а стали значимыми, близкими. Кашгарка - один из старинных районов, где тогда поселялись приезжие - это ведь целый мир! И девочка в нём... И что за девчонка!!! Перчинка щекочущая, ощутив которую, слезились глаза, и хотелось чихнуть. А не забыли ли те, кто жив и поныне, факт признания лидерства за Снегирёвой в общих дворово - уличных ватагах? По старинным развалинам прыгала вождём казаков -разбойников, на фруктовые деревья лазала! Сорви - голова, но в школе, при всём при том, училась почти на отлично. Помнит Арарат, полнолщёкий сын армянина - завмага?!! А Галим - крымский татарин? И « седоголовый » Генька, (а на самом деле - Генрих, получивший имя в честь деда - немца) прозванный «моряк - с - печки - бряк»?..
Однако минуло каких - то три - четыре года, и произошло чудо: Лизка стала Елизаветой, повзрослела; началась пора юности, и многие — даже неприятели - находили, что она привлекательна и даже красива. Не той чувственной красотой, которая будоражит воображение и томит, но и не холодной, с надменностью. Её выразительность являла собою строгость...
Героиню Любови Орловой из кинофильма «Весна» помните, ну та, что « учёная »? Вот и Снегирёва такая же.... И вздыхали ухажёры, тенями шастая вдоль улицы. А она начистит зубным порошком туфельки брезентовые, наденет платье ситцевое в цветочек и на гуляния с подругами по проспекту Алишера Навойи...
***
“ Жарко сегодня...- думала женщина, стоящая сейчас у окна. - А потом?.. Ну, вот пришло лето, и стукнет мне...“ Здесь женщина хотела подумать про свой день рождения, который августом месяцем, но мысль её замерла,.. затем запрыгала, забилась, - лаской раненой? - будто в селок угодившая. Как же так?.. За что?.. За что стукнуло - то?.. За то, что я за всех беспокоилась, всем добра желала?.. Дочери, внучкам, сыну... Написал, написал мне всё ж таки... Написал письмо сыночка!”
Она ждала этого, и ей казалось, что так и будет... Привезла письмо от сына некая женщина, и была условлена на сегодня встреча... Так вот: Елизавета Алексеевна поедет и, даже не дав дочери, возьмёт это письмо, - сама возьмёт, первой. Да станет ли дочь перечить матери в этом? Пусть только попробует! Конечно, потом отдаст конверт ей, - не станет же она читать то, что написал сын своей сестре. У старой женщины невольно сошлись брови: естественно, с досады и... - что говорить! - от негодования! Ух! Ульянка!
Думы женщины становились трудными, неупорядоченными, стремились растечься... Хотя имели общую сопряжённость: одна думка с приятным и теплым чувством удовлетворения - это о письме от сына.“ Может, просит о чём? - подумала старая женщина. - А чем я помогу? Ведь стукнуло меня... И повториться может... Я Ульянке запретила писать ему обо мне... Неужели ослушалась? Не должно, не должно, не должно было этому случиться!”
То, что с нею теперь, в конечном итоге, может произойти Елизавета Алексеевна осознавала в полной мере: чего не желала и боялась, всё же пришлось познать на исходе прошлой осени. Возмутительная гадость - микроинсульт. Не должно, не должно, не должно было этого случиться! С кем - нибудь, но не с ней...
Слава богу, что дома дело было, и внучка, жившая с нею, вызвала « скорую ». Врачи приехали быстро и доставили её в стационар. В клинике она пробыла месяц и была выписана с должными рекомендациями. Пригодилась тогда и накопленная валюта, доллары американские — драгоценный признак рачительности и правильного хозяйствования. ( Хотя, откровенно говоря, не на то задумывалась трата… Да что теперь - то сетовать, жива ведь!) Уже дома она старалась аккуратно и в срок принимать лекарства, делать упражнения, и к сегодняшнему дню состояние значительно улучшилось: ну, и что с того, что при ходьбе иногда приходилось пользоваться тростью.
На улице зимой не была, по лоджии ходила. На снег из окна смотрела. Внучка за нею ухаживала...
А вот в такое время, когда на многие часы надолго оставалась одна, женщина старалась не дать расслоиться своему внутреннему волевому стержню. Пока ей это удавалось... Хотя страшно мучилась. “Господь мой, не хочу,” - взгляд женщины, увлекаемый уже растекшейся мыслью, метнулся от зелени крон к окнам противоположного дома, выше... Затем в небеса, и там нашёл точку опоры - птицы маленькой силуэт. А как там, в небесах?.. Вольно!..
Елизавете Алексеевне уже кое - что удавалось: она уже вполне может сама себя обслуживать. Нет, конечно, она благодарна, например, живущей неподалёку невестке, жене брата покойного… Старшей внучке Сашеньке, опять же… Да, она справилась со страхом, и на сегодня: собранность, порядок и строгость: "Ведь я ещё правнуков своих хочу увидеть!..»
Не хотелось бы... А пришлось: в больнице Елизавета Алексеевна насмотрелась на тяжёлых, а раньше довелось лишь раз. Так умирала свекровь её дочери… Неделю.
Во время дневного отдыха в больничной палате — как хорошо она это помнила! - сны порой уносили в далёкое детство, и там был её отец. И мать… тоже там... где - то сбоку... Нечётко явленная и несравнима по силе чувства. «Если я это помню, то почему я не вижу там себя? » - поражалась Елизавета Алексеевна после очередного пробуждения. Да сны ли это были?
И привычно совсем обыденно стоящей у окна лоджии Елизавете
Алексеевне пришла мысль о решении, продуманном и принятом уже десятилетия назад: «Помни, Ульяна, о том, что, когда случится, положить меня рядом с папой.»
Елизавета Алексеевна очень любила своего отца - фронтовика, крестьянского ремесленника, да солдата в лихолетье войны, а в последующие годы справного столяра - плотника государственной артели. В целом невыдающейся судьбы человек, и не помянут в анналах, но дочерью своей, негаданно и только ей ведомо ”зачем”, выбран был в судьи поступкам её по жизни. Иногда совсем ясно отдавая себе отчёт о своём положении, она вспоминала прожитые годы жизни и радовалась тому, что п о м н и т!
*
...Закончилась война, и в сибирский посёлок, где они жили с довоенных пор, с переезда из центра России, пришло лето, - вот такое как сейчас. Отец вернулся живой и невредимый: исхудавший и как будто ростом ещё меньше. Но с медалями... А в доме застал другого мужчину, лейтенанта - тыловика, « примкнувшего » к многодетной солдатке. Ну и погнал отец его взашей, сам будучи по званию рядовым, а ростом на голову ниже как самой жены, так и того « красавца »… И не появлялся он больше, лейтенант этот, « тыловая крыса ». Лиза, средняя из четырёх детей (двое младших - мальчишки, а она - вторая за старшей сестрой), которой было - то всего тринадцать лет, посчитала этот поступок за подвиг, увиденный не в кино на белой простыне в поселковом клубе, а в самой что ни на есть настоящей жизни - её, Лизы, жизни, на расстоянии вытянутой руки. И, не смотря на свой возраст, свысока смотрела она на младших братьев и сестру, считая, что понимает гораздо больше. Теперь она знала одно: у неё не просто папа, а герой! И жизнь их изменится, и она не будет уходить ночевать к подругам, потому что дома тоже закончилась война...
*
«Простил он тебя тогда, мама, - так думала Елизавета Алексеевна и будто бы понимала, хранила по сей день о матери такое, чего не узнал в своё время отец. Конечно же она помнила. И всегда будет помнить. Даже и сейчас не забыла... « Вот ушёл бы папа от тебя, и я бы с тобой не осталась, ушла… и братиков, Толика с Витей, забрали бы у тебя... Только старшую сестру Марию оставили бы, — этот новый высокий и красивый « дядя - папа » ей тоже нравился... У-у, предатели!»
Старая женщина уже не контролировала свои мысли, что совсем редко бывало прежде... Они лились сами по себе, пропитываясь горечью и набираясь влаги: картина дня за окном пополнилась бликами, поплыла и на нижней границе своей приобрела радужную полоску. Елизавета Александровна, прислонившись плечом к оконной раме, подхватила ладонями щеки и помассировала нижние веки пальцами. И за что ж это мне? Ведь я - то детей не бросала. Или правы те, кто говорит, что за грехи родителей дети расплачиваются? Что я тебе не сделала, мама? Ох, тебе бы моего Богдана, — ты ж его в зятья хотела! А я бы с папой осталась, и не нужен мне был бы никто!..
Елизавете Алексеевне вдруг стало вообще не по себе. Горячей волной обдало... Как постыдное что - то: голову замутило, и горячий водоворот - к низу живота, а там и ноги ватными стали. Пошатнулась женщина и ухватилась крепче за раму. Это что ж?.. Это всё?… Ну нет, не хватало умереть вот прямо сейчас… Женщина отпрянула от окна и перекрестилась быстро и троекратно. «Нет, мама, - продолжила она, обращаясь к той, которой уже давно не было на свете, - не давала я себе волю и никогда не была шлюхой, и мы ещё договорим с тобой... Расскажу я тебе и о том, как Богдан жизнь закончил, и, заодно, о том, каким говном зять - « высокий красавец » - у внучки твоей, Ульяны, оказался… А у меня сегодня день радостный: от сына письмо получила... Ульянка вот должна позвонить... Что ж не звонит - то?... »
2.
- Надо позвонить! - голос матери донёсся из кухни, и две юные девушки, сидевшие в зале на диване близко друг к дружке и шептавшиеся о чём - то важном для себя, замерли. Одна из них, по некоторым признакам младшая, до этого легко жестикулирующая при разговоре, остановилась, и указательный
палец её показывал: «Давай послушаем». На что старшая согласно кивнула: « Давай ».
В том, что они являлись сестрами, сомневаться не приходилось, не смотря на разницу в три года, сходство легко прочитывалось в облике обеих. « В отца — отступника », - считала их бабушка Елизавета Алексеевна, лукавя при этом. Даром, что напраслину наговаривала: обе сестрички были миловидными. Что до сходства чертами с отцом, было то справедливым больше для младшей. Это она унаследовала миндалевидный разрез глаз, широкий и чувственный рот на слегка угловатом лице, способном, в забаву родным и знакомым, изобразить любую гримасу. Можно сказать, что у старшей были те же линии черт, если бы не полученная от матери склонность к полноте, сглаживающая мимику лица да и всю конституцию в целом...
- Сашенька, ты позвонишь бабуле? - снова послышался голос из кухни, и по интонации было понятно, что мать скорее настаивает, чтобы старшая дочь Александра позвонила. Младшая смотрела на сестру и кривила ртом: мол, а как ты хотела?
- Мам, я не буду! - отозвалась старшая дочь выпрямившись, глядя перед собой и демонстрируя тем решительность. - И, вообще, сколько раз просила называть меня Сандрой!
У младшей сестры имя было короткое - Ника, и в эту минуту она искоса посмотрела на старшую.
Их мать, Ульяна Богдановна, появилась в дверях зала. Руки она держала перед собой, ладони были бордовыми, в одной - зажат нож, и лезвие тоже в соке свеклы: после картошки очередным ингридиентом для винегрета к завтраку была именно она.
- Доча, это же хороший повод помириться! Ты же знаешь, какая она, тем более сейчас. Она не должна оставаться одна!
Но Сандра превратилась в холодный мрамор. Ульяна Богдановна перевела взгляд на младшую.
-Ника, позвони тогда ты…
Та бросила на мать удивлённый взгляд: это ещё почему?
Но мать не могла объяснить своей просьбы. При Александре - не могла. Уж очень всё было хрупко в отношениях между ними, самыми родными и близкими на данный момент людьми. На лице Ульны Богдановны отразилась растерянность, и в смущении она вернулась на кухню, положила нож в раковину, смахнула нарезанную свёклу с доски в кастрюльку. Затем стала мыть руки. « Ну как так жить? - думала женщина, совсем недавно поддавшись на уговоры - и настояние! - своей ныне занедужившей матери, расставшаяся со вторым в своей жизни мужчиной. Нелюбимым, это верно. Ну и что?! « Просто встретились два одиночества... » - душевно спел когда - то грузин Буба, и он же -Вахтанг, он же - Кикабидзе. И ещё Мимино в одном лице. Спел так, как будто случилось это у неё с одиноким адвокатом. А итог каков? Итог подсказала мама другой киношной песней от незабвенной Нонны Мордюковой: «Мы странно встретились и странно разойдёмся». И не смешно уже было как прежде, по молодости, Ульяне Богдановне. Плакала она, да так, чтобы не услышали девки в зале. « Неужели всё снова? Устала я... Братик мой родной, как хорошо, что ты смог уехать! Может там... А-а, хрен редьки не слаще. Сам на квартире с женой и детьми...» Текли слёзы по припухлым векам и щекам, но женщина не смахивала их, привычно прибирая на столе утварь и расставляя всё по местам в шкафах. Ульяна Богдановна была дочерью Елизаветы Алексеевны, но владеть своим лицом так, как мать, не умела. Рука сама потянулась к початой бутылке местной водки - « арака », и рюмка нашлась тут же. Подхватила ложкой винегрет на закуску. Выпив, закрыла шкаф; салат прикрыла другой тарелкой, отправила в холодильник. На сколько они были похожи внешне и характером? Когда шли вместе, встречные, пожалуй, замечали сходство: « Вот идут мать и, должно быть, дочь. » Тем не менее, Ульяна Богдановна отличалась своеобраизием черт — в тётушку, отцову сетру, « в ту родню » : большим овалом лица, более округлым, без изгиба, очерком бровей; маленький рот с чёткой линией губ, что позволяло хозяйке при случае прибегать к помаде - цвет изменить или тон. И серый цвет глаз. А, впрочем, по линии Снегирёвых все женщины были сероглазыми. Но к описанию Ульны Богдановны справедливо добавить, что глаза были большими и всегда выражали те чувства, которые владели в определённый момент этой небольшого роста полной женщиной. Порой это называется « глаза выдают », но данный случай был иным. Глаза матери двух дочерей говорили о простоте, отзывчивости сердца и совершенном отсутствии зловредности в помыслах. А разве можно быть иной, более сорока лет работая воспитательницей детского сада? В своём же доме быть отменной хозяйкой, очень любящей потчевать как домашних, так и гостей кулинарными изысками, в особенности выпечкой.
Знала она, знала, если и не слово в слово, то, о чём шепчутся сейчас её дочери там, в зале: с темой была знакома. И откуда это наваждение? Или поветрие? Вдруг обе разом заговорили о замужестве. Ну, ладно бы - старшая, Сандра, ей девятнадцать лет, и четвёртый курс техниккума с грехом пополам закончила. Кровь с молоком, и формы на виду! А младшая - то куда, со своими шестнадцатью годами?! « Ох, и сволочь ты, Митенька, - перескочили мысли Ульяны Богдановны на тему ещё более жгучую, раскалённую - о муже бывшем. - Какой ты на фиг танкист? Танцор ты и есть с бубенцами мелкими. И что ж ты не загнулся тогда, после армии, с камнями в почках. Ну, стала бы я вдовой, ну, пережила - поплакала, и замуж вышла бы, не старуха ведь была. Мама, мама, за кого больше беспокоилась, хирургу деньги в конверте передавая? За меня или за него, зятя любимого? Вот он нас с тобой и отблагодарил: дочерей бросил, воспитывайте, мол, сами и думайте, как замуж отдать - теперь или потом. Да и с каким приданным?» Горевала так женщина, да не надолго хватало «сердитости » ей, - больше себе пеняла. Скажите, чем же мужу не угодна стала? Как случилось, и кто поперёк встал? Ведь как она его ждала из армии, этого симпатичного блондина с причёской « под битлов ». Говорили, что он высокий, а ты по плечо ему. Но любимый другое твердил, что ему никто, кроме неё не нужен. И вот, после четырнадцати лет замужества и верности, она стала не нужна. Обманул "суженный", на стороне " жену " заимел. И юлил - то как, юлил! Благо мама помогла в суде квартиру отсудить, за ней и дочерьми оставить. Теперь дочь Саша... Тьфу, ты, господи!.. Сандра! Стала говорить о замужестве, а за ней и младшая... И поди справься с ними. Была бы хоть бабка их здорова. Так она бы их в миг на место поставила! А тут вот: мать думай, крутись... Что ж, надо звонить самой. Скандалить сил нет никаких.
Промыв глаза водой и отерев лицо и руки полотенцем, Ульяна Богдановна пошла в зал, к телефону.
3.
При такой жизни для одинокой женщины телефон не средство, а чуть ли не сердечный собеседник, который и услужит, и выслушает. Елизавета Алексеевна не стала закрывать окно... На лоджии был порядок: напольная плитка чиста, двери кладовочки плотно закрыты, клеёнка на столе вымыта, и запахов н - и - к - а - к - и - х. Так что, пару - тройку хитрых мух здесь ждёт лишь хоровод в полёте несбывшихся надежд.
К пятому звонку телефона Елизавета Алексеевна успела не суетясь перешагнуть невысокий порог дверного проёма, оказавшись в зале. Задёрнула тюль, но дверь оставила открытой, чтобы у пола свежо было и фиалкам на подоконнике, в горшочках глиняных, воздух был, - и только тогда взяла трубку с трельяжной тумбочки. Телефон " молчал " и слушал.
- Да, я готова, - ответила женщина в трубку на вопрос дочери. Накануне вечером у них всё было окончательно согласовано для совместной встречи в условленном месте с женщиной, приехавшей из России, и которая должна передать письмо от сына. Её сына и родного брата Ульяны Богдановны...- Сейчас половина одиннадцатого, я выйду минут через пятнадцать, дождусь автобуса, через полчаса буду в метро... В общем, через час жди меня на станции. Если приедешь раньше, сядь в середине зала и жди там. Поняла? - Елизавета Алексеевна выслушала заверения дочери и перебила досадливо, - Возьму я эту палку, возьму! Да, кстати, Александра, надеюсь, ещё у тебя? Нет, не надо ей сюда ехать. Скажи ей, чтобы не гоношилась и возьми её с собой. Она со мной домой вернётся. Ты всё поняла? Ладно - ладно, об этом потом поговорим. Всё!
Не нравилось ей напоминание о недуге своём, прошлогоднем. Довели своими выходками, а теперь: " Мама, трость возьми... мама, шляпу надеть не забудь!.." - Заботятся они так!
Внучек у Елизаветы Алексеевны здесь, в Ташкенте, было две. И если младшая, пятнадцатилетняя своенравная Ника, осталась жить с матерью, то старшая, восемнадцатилетняя Александра с милым, круглым, ясноглазым личиком, да с ямочками на щеках при улыбке, жила с нею: одевала, обувала и кормила её она, бабуля. И верилось Елизавете Алексеевне, что любима она внучкой. Да и как же иначе, первая ведь: как - никак, поди, ещё в любви рождённая и в заботливом окружении взращённая...
Так по весне новость: замуж собралась! Когда Елизавета Алексеевна впервые услышала от неё об этом больше месяца назад, так давление и скакнуло. Бабушка стала учить уму - разуму, убеждала её: " Мать твоя пошла " в загул ", и ты туда же? Саша - Сашенька, несмышлёныш ты мой, глупенькая ты ещё, третий курс ведь только заканчиваешь, и то еле - еле. Выучись сначала в техникуме, диплом приобрети, чтобы на хлеб свой, личный, заработать, чтоб не смел тебя никто попрекнуть.
Ох, как ни сдерживала себя Елизавета Алексеевна, а нет - нет, да и поминала нехорошим словом дочь свою, Ульяну. Зачем она старшую на вечеринку ту потащила? Это всё Зойка - сводница, из родни их дальней, седьмая вода на киселе. Это с её подачи: « Ах, у меня такой сыночек, такой сыночек! - Знаю я их породу стервозную! - Для Сашеньки — лучшая партия! » Вот Улька и повелась! Непутёвая! И попробуй возрази, что я ей неправду сказала! Боже ж мой, ну почему она пошла в ту, мужнину родню! Своего мужа, Митиньку, не удержала, так нашла мужика старше самой на десяток лет, и при том пройдоха - адвокат: глазки маленькие и хитрые, с припухшими веками, пропитые, голос вкрадчивый... И, кажется, достаётся ей от него, и пьют вместе. Ну смотри, Ульянка, если он с твоей квартирой, а то и с внучками, что - то сделает! Я тебя предупредила! И с ним в сторонке тоже как надо поговорила. У меня найдётся на него управа. Девчонок без наследства оставить я не дам!
Елизавета Алексеевна прошла на кухню, вынула из коробки - аптечки пластинку с лекарством, выдавила последнюю капсулу и отправила с ладони в рот, из литровой банки с кипячёной водой сделала два хороших глотка. Да ещё печеньице пожевала протезами бесчувственными, проглотила кашицу, желудку в помощь. Затем она открыла холодильник и взяла из дверного контейнера пластиковую бутылку, тоже с кипячёной водой, поставленную с раннего утра.
Собралась быстро: платье - лёгкое ситцевое, да « плетёночки » - на ноги, сумку - из плотного пластика с ручками надёжными. Собственно, это - то так, не для ценностей больших, а просто платочек носовой, конвертиком сложенный, и бутылочка с водой. Самое главное – кошелёк с ключами, деньгами и пенсионной книжкой - у Елизаветы Алексеевны в руке всегда. Привычка. На всю жизнь. Не надо спрашивать: « На сколько ещё? »… Да на сколько бы ни осталось!
Вниз по лестничным пролетам женщина спускалась, прислушиваясь к ощущениям, ей было важно знать, как её слушаются ноги, да и вообще, каково внутреннее состояние. Пройдя таким образом три этажа, она решила, что вроде ничего. И лекарство, за доллары купленное, оказалось годным. Как обычно... в общем… и теперь. Трость она всё же не взяла… И - к чему это вдруг? - лицо внучки встало перед глазам, и картина вчерашней ссоры с ней. Конечно, лучше было бы с красавицей - внучкой, опорой своей главной, идти сейчас. А та вчера вновь за своё: " Выйду замуж и выйду!" Жениха приводила на днях. " Мама, - говорит, - не против!.." Эх, Любка, о чем ты думаешь?!
Елизавета Алексеевна вышла из полутёмного подъезда, здесь пришлось слегка прищуриться, чтобы глаза привыкли. Безусловно, сегодня день был хорошим, и Елизавета Алексеевна уже широким взглядом окинула двор. Всюду была зелень: под балконами садики с кустами жасмина, розами и деревцами, а через подъездную дорожку, на утоптанной бежевого цвета земле, подрагивала рябь из пятен света и серой тени. Это подбитые лёгким бархатным покровом резные, совсем как у клёна, листья основательных чинар и тугие, чуть темнее цветом, ясеневые « лодочки » играли с солнечными лучами, ловя их на нескольких уровнях. Слева, под более плотным покровом тени, стоял на металлических трубах широкий айван*, на низких перилах которого висело несколько потертых, но с заметным узором, ковриков. Здесь по вечерам собирались за чаем старики - сарты. И женщины пожилые сиживали, только уже без мужчин.
Елизавета Алексеевна разглядела прямо напротив, на площадочке, соседку - узбечку средних лет, с которой уже с переезда находилась в тёплых отношениях. Та была в обычном домашнем просторном платье белого шёлка с национальной расцветкой. Не смотря на полноту, она легко вскидывала руки и развешивала бельё на верёвках между столбами, врытыми для этой цели. За спиной у неё стоял в цветастых шортах - « бермудах » и в футболке с надписями её младший сын. Он держал пластмассовый таз и вертел стриженой головой по сторонам.

* айван — в Азии, устраиваемая на метр от земли, по возможности, широкая площадка, с невысоким ограждением. На ней, сидя на ковриках, или полулёжа отдыхали, беседовали, ели плов, пили
чай.

Увидев пожилую женщину у подъезда, он поздоровался:
- Салом алейкум, опаджёним!
За ним и мать оглянулась:
- Здравствуй, Лиза - опа? Как здоровье?
- Салям, Юлдуз, салям, Рашидик, - ответила Елизавета Алексеевна.
Детство, когда отец был рядом, и жизнь, прошедшая уже здесь, в Ташкенте, оставили в ней стойкое убеждение: не забывать о благодарности людям, помогающим бескорыстно, даже если язык и вера их были другими. А эта семья, старший сын узбекской женщины пятнадцатилетний Алишер и Рашид, который был младше на два года, но ростом с брата, помогали ей, когда она переезжала, перенося вещи на третий этаж.
- Да, вот хожу помаленьку. - И добавила, улыбнувшись, - видишь, уже без палки.
- Береги себя, Лиза - опа, - одной рукой расправляя белье, Юлдуз - апа повернулась к собеседнице, и между бровями у неё появилась осуждающая складка. - А почему одна, Сашенька где?
- На учебе. В техникуме, - другого и не могла ответить пожилая женщина.
- Вай, не закончила ещё?
- Нет, Юлдуз, сессию сдаёт. Извини, бегу, Сын письмо прислал… Внучек у меня в России родился.
- О-о, поздравляю Лиза - а - опа! Здоровья вам всем!
- Рахмат, соседка! И вам того же! Ну, побегу!
Лукавство, которое, в общем - то, Елизавета Алексеевна и не считала постыдным, сделало привычной и полуправду: внук действительно был, но родился давно, три года назад, да и письма сын писал только сестре Ульяне. Но зачем это знать кому - либо ещё?
Женщина обогнула палисадник и пошла вдоль дома, к выходу на улицу. Будучи роста небольшого, с молодости имея прямую осанку и лёгкость в движениях, она хотя и округлилась с годами, но по привычке своей природной старалась шагать энергично: шагом не семенящим, но скорым... Да левая нога упрямилась.
Соседка - узбечка набросила ещё одну мокрую вещь на верёвку и, взглянув вслед удаляющейся Елизавете Алексеевне, с сомнением и сочувствием покачала головой.
За поворотом, вышедшую из тени деревьев Елизавету Алексеевну встретило азиатское солнце, не знавшее меры в щедрости, заливающее жилмассив светом и жаром нещадно. Перед нею всё находилось в быстром движении, способном вызвать головокружение, а она не взяла трость. Мимолётная растерянность отразилась в глазах женщины... Кто - то незнакомый, чужой, с напоминанием о неприкрытой голове... Широкополая, плетёная в сеточку шляпка… В прихожей, на крючке висит… Возвратиться? Ну, нет... опоздаю ещё! И женщина с письмом будет ли ждать?..
По проезжей части уже вовсю бегали машины: грузовые с тентами и без — к рынкам и базарам; белые юркие « маршрутки » сновали туда - сюда; миниатюрностью, цветные, как игрушки, выделялись автомобили - « матисы » - любимцы молодёжи.
Тротуар также не пустовал, не смотря на будничность дня и на жару. Дети разного возраста — лето ведь, каникулы! Люди постарше шли по делам, кто куда, может быть на рынок ближайший: там всем можно поживиться: и покупателям, и валютчикам, и карманникам, не говоря уже о местной полиции. Это власть « на верху » меняется. Жизнь же идёт своим чередом. Не ей ли, Снегиревой, об этом не знать - жизнь прожила, как - никак...
Елизавета Алексеевна сбавила шаг, всматриваясь в крытую, с киоском, остановку автобуса. На скамеечке заметила несколько фигур и решила, что автобуса пока не было, а если и был, то она уповала на то, что у него был номер не тот. Продолжив путь, она свернула к остановке и присела с края скамейки: « Что ж, подожду... Только бы подошёл быстрее… » « Да, не волнуйся ты, теперь уж что? - в этом внутреннем успокаивающем голосе Елизавета Алексеевна распознала жену умершего недавно брата, Анатолия. - Живи ради себя. » Ради себя... И встрепенулась возмущённо мысли этой, не своей: « Нинуль, когда это было, чтобы « ради себя самой »! Когда ж было такое? Ты вспомни! »
Картинки в памяти рассыпались точно фотографии из коробки - веером. Вот и свадьба дочери, Ульяны. Тогда, только выйдя замуж за пришедшего из армии « долгожданого » Димитрия, дочь только и могла, что остаться в квартире матери. Да она и сама настояла: а куда ж молодые пойдут, не в хибарку - развалюху же в секторе, годном разве что под снос? А квартира матери чай не на земле и в три комнаты. Так и порешили: молодым отдали среднюю комнату, бывшую детскую, а сама Елизавета Алексеевна с сыном - подростком - в маленькой спальне её. Не зал же в спальню превращать; зал - он же гостиная и есть.
Зятя Димитрия новоиспечённая тёща тогда привечала: высокий, русый, красивый, задорный в застольях, при гостях. И ценил ведь по молодости самоотверженность тёщи: и станцует с нею, и рюмку как следует, не пролив, подаст. Да и хозяйственный, вроде.
Уж как старалась Елизавета Алексеевна! Чуть что — бежит на помощь. Устроила на завод - « почтовый ящик »; убедила, что бюджет общим должен быть: чтобы она, тёща, могла и продукты, и одежду всем купить… Сын с племянницами помогал: возился, гулял на улице. А возможность представилась, так через знакомых выделения квартиры для молодой семьи добилась. Деньги понадобилось дать « кому надо » - просили у родни в долг, и те не отказали. И всё это она, а не свёкор с свекровкой - толстухой...
Неблагодарным оказался зять...
*
- Ах ты!.. - нужный ей автобус уже собирался отходить, а она и не заметила! Старая женщина встрепенулась, поднялась и засеменила к дверям, едва успела взобраться на площадочку - благо, что та широка и поручень есть. Водитель заметил её положение и кивнул: проходите, мол, опаджён.*
Елизавета Алексеевна глянула в полупустой салон и направилась к месту с наибольшей тенью. Автобус тронулся и свернул на проспект Амира - Тимура через аквапарк, к центру. В салоне автобуса явно ощущался запах бензина. Елизавета Алексеевна достала бутылочку из пакета, сделала глоточек и вновь убрала.

*опаджён — узбекс. - уважаемая.

3
Солнечный свет делал тени самих домов призрачными, лишь тёмные, как лосуты войлока, прятались в глубине палисадников. На тротуарах, под ветвями деревьев, солнечные зайчики играли в друг с другом в прятки. Остатки ночной прохлады с предгорий Чимгана солнце прижало почти к самой земле, и она стелилась между домами в районе Кара - Су. Свежести способствовала и небольшая речка, несущая воды в долину, где начинался город.
Мать и дочь, не спеша, шли к автобусной остановке. Ветерок касался их лиц и путался в прядях волос. Календарный переход к лету был чисто символичным и не внес в гардероб изменений. Маленькая и полная Ульяна Богдановна была в просторной открывавшей шею футболке китайского производства, с узором из страз, и в легкой удлинённой юбке. Сандра - в топике и в джинсовой « мини ». Собственно, так она и приехала к матери день назад. А что? Она девушка не только видная, но и самостоятельная, и даже собралась замуж. С мамой уже всё давно обсуждено. Только вот бабуля… Поговорить с мамой снова? Но только надо очень осторожно - нервные все какие - то. " А я не нервничаю, да? " - Дочь мельком глянула на мать и заметила, что та достала из пакета платок и уголком вытирает глаз.
- Что - то случилось, мам?
- Посмотри, у меня глаз не красный? - мать приостановилась и повернула лицо.
- Что - то попало? Под веко ушло?
- Нет, доча,- Ульяна Богдановна, убирая платок, сделала досадливое движение. – Похоже, мне всё - таки придётся покупать новые линзы.
Они пошли дальше. Дочь размышляла: " Ну, вот, снова непредвиденные мелкие расходы! Как всегда. Лучше бы она меньше пила." Она вновь покосилась на мать.
- Мам, зачем бабуля едет за письмом? Мы могли взять его. А то, что написано для бабули, я бы отвезла.
- Сашуль, ты же видишь, что она изменилась, и даже уже до болезни. Она уже по - другому думает о твоём крёстном и его Гале. Думаю, она хочет расспросить эту знакомую о том, как они живут, узнать подробнее.
- А крёстный знает о моей свадьбе? Ведь вы переписываетесь?
На лицо Ульяны Богдановны легла тень: « О чём это она? Да, было, деньги. Давно, и не про тебя эти деньги были. Вы с бабулей мило ладили. Чем - то она приторговывала, и плюс - твоя стипендия. А я алименты от отца вашего не дождалась. Ника ещё в школу ходила, вот только сейчас, в техникуме, стипендию получает. Так, что...»
- Почему бы тебе не написать? Ты забыла, что до отъезда он помогал тебе?- они переходили дорогу, и это позволило матери не смотреть на дочь. – Спроси, как он живёт, поделись своей радостью.
- Он нам с Никой обоим помогал! А мне не пишет, только вам.
- А ты старалась остановить бабулю, когда она таскала его по судам?
К этому времени они уже стояли на остановке в ожидании автобуса. Дочь смолчала и отвернулась в сторону, на ряд машин. Слова матери попали по адресу — туда, о чём думать не хотелось.
Три года назад ей было шестнадцать. По её мнению, вмешиваться в ту карусель и пытаться что - то изменить было невозможно. Вернуть матери отца? Ну, разлюбил он её! Отговорить маминого брата, своего крёстного, жениться на тёте Гале? Здрасьте вам, приехали… Вот, кстати, надо спросить у неё: они по любви поженились? Чего бабуля так боялась? Она сама до свадьбы на него квартиру переписала. Крёстный после свадьбы из дома её не выгонял, жил на квартире у друзей.
Сандра вспомнила, как ходила с бабулей на одно судебное заседание. Правда, она оставалась ждать на улице, но случайно столкнулась с выходящим крёстным. Как ей стало не по себе! Бабуля судилась уже не за квартиру, а за вещи: ковёр там, тахта… Племяннице казалось, что крёстный взглянул с таким презрением, что ой - ёй - ёй. А вот Ника говорит, что крёстный так не мог, что это было сожаление, то есть, он жалел её, Сандру. Как Ничка по лицу считывает? Непонятно!
Ульяна Богдановна в это время погрузилась в свои думы: письмо от брата и вообще... В том, что он предал ее с подругой жены, гостившей у них, это понятно. Так быстрее... Но письмо двойное: ей и маме. Насколько она знала, брат за три года жизни в России ещё ни разу не писал. Думать об этом как о мести - значит не знать брата, да, судя по тому немногому, о чём писал и говорил им с Никой по телефону, жизнь там не сахар и катание в масле.
Съёмное жильё, нестабильность с работой: учительствует не по специальности, подрабатывает у частников « по мебели » … Надо же, научился сажать на пустыре картошку и копать! Господи, сколько прошло, а колорадского жука не вывели!.. С ума сойти! Кризис, опять же… Может, он хочет вернуться? Пишет, чтобы помириться?.. Нет, не верится… А мать что ожидает? Нет, денег ей от него не нужно…
Здесь из глубины памяти женщины всплыла картина тёмная, и сердце её захолонуло от страха давнего, детского, смешанного с жалостью: отец суетливо елозит перед матерью на коленях. Брюки мятые, а под пиджаком майка. Он повторяет: « Не надо, голуба, я прошу тебя, не надо! » А мать стоит перед ним, торжествующая, держа в руке какие - то бумаги, и, потрясая ими у него перед лицом. Страх в лице отца...
Подошёл автобус, и внешняя сутолока с необходимостью говорить обыденные фразы оттеснили сугубо личное в думах матери и дочери. Они вошли в переднюю дверь вслед за другими людьми, расплатились, но пришлось простоять пару остановок, пока не освободились места.
Автобус шёл, петляя по улицам, и потому, то солнце грело плечо девушки, то скользила тень. Но ветер из окна постоянно задувал на лицо завитую чёлку. Впереди, сзади, сбоку были люди , нависая над матерью, и дочь не решилась на вопрос, о котором подумала на остановке.
Тогда она стала размышлять о рассказе сестры об её отношениях с парнем. Что там Ничка говорила о нём, как о женихе?.. Вроде бы они тоже собираются пожениться. С ума сойти! Ей неполных шестнадцать, и она только на втором курсе. Может у них уже было что - то? Вот прикол! И Сандра попыталась вспомнить парня, иногда встречавшего сестру у техникума. Высокий... Нет, скорее, длинный. Кудрявый, русый и … Почему ей нравятся похожие на отца?
А мать её. Ульяна Богдановна была занята мыслями о своём, не менее для неё важном. «Так что же он написал маме? Может… Неужели, у него в семье что - то не то? » Она любила. Да что там, обожала своего младшего брата. Сколько было скрыто от матери шалостей его детских! То свяжется с хулиганом со двора и пойдёт с ним вечером с рогаткой лампочки бить на фонарях. То уроки прогуляет, и ей учительница пожалуется. А она, Ульяна, матери не скажет, но брату пригрозит.
В том, что брат не встал на кривой путь, есть и её заслуга. А из армии пришёл, разомлел… Стал работать на заводе, но сестра укорила: ведь ты дальше учиться хотел!. Подействовало: подготовился и поступил на вечернее отделение в педагогический на исторический факультет.
Распался Союз, и он с третьего курса стал работать в школе. Тут президент Каримов разрешил бесплатную приватизацию жилья учителям, врачам и работникам культуры. Как у матери чувства заиграли! Сроду она мужчинам не доверяла, а тут такое дело: сын — учитель. Уже тридцать лет, но не женат. Пока... И всё же решилась, переписала квартиру на брата. А ему что? Он совсем без « задней мысли ». Увлечён историей и преподаванием в школе! Конкурсы устраивает, в горы с детьми и родителями ездит. Не от мира сего человек! И ни девушки у него своей не было, ни о женитьбе не думал... И как неумело скрывал связь недолгую с одной замужней женщиной...
4
Энергичность была природной чертой Елизаветы Алексеевны. В военном и бескомпромиссном детстве сформировались убеждения, в основе которых лежали самоотверженность, общественное осуждение предательства (в личном понимании это выразилось в отношении к матери за измену отцу).
Практичность же выработала, следуя принципу « не хуже, чем у других », в годы замужества. Когда ж это было? Давно, очень давно.
Вот если ехать так до центра, а там пройти через сквер, не спускаясь в метро, куда она направлялась, то на бывшей улице Дизельной сейчас лежали руины цехов ПО « ФОТОН », работавшего в Союзе « на космос». На том, «режимном», радио - ламповом заводе юная Елизавета, ещё недавняя школьница, стала работницей. Здесь сошлись два фактора: рабочая и природная живость характера. И вот, Елизавета уже одна из передовиц, которую в бригаде ставят в пример, прочат в комсомольские вожаки. Но она не видела себя в этой ипостаси.
Пожалела позже, но тогда… Она - статная шатенка, выделяющаяся в кругу подруг привлекательностью. И поклонников немало из друзей детства! И первые признания парней… Но она - Снегирёва, а потому, попробуй «щёлкни »!...
Но что это? В домашнем окружении, в своём и окрестных дворах « лабзака » начинают следить за интригующей историей: Елизавета стала один из « углов » в известном треугольнике! Другими - стали двое: школьная подруга Рита и сын казаков из башкирских степей, весёлый и бесшабашный Богдан с двора через две улицы.
И никому неведомо, что началось - то с "игры - уговора". Ритка сама предложила: " Лизонька, ну построй Богику глазки! Пусть побегает за тобой, а я ему потом такой скандал закачу! "
Что - то в нём было, в этом парне - шофёре... Да, симпатичный, да, с рыжеватой копной из - под кепки… И всё!!! Кто поверит, что Елизавете он был... ну, подобен стеклу прозрачному. Обычный рядовой пацан, от остального большинства ничем не отличающийся! Фартовый кураж его - ну смех один! - напускной и не переходит известных границ. До первого милицейского свистка.
Но никто не знал о буре и клокотании внутреннего огня в ней, в Снегирёвой. Как начинала думать глубоко, так голова шла кругом. У кого совета спросить?
Только случай был один - единственный: у подруги одной в гостях. Мать девчонки той, женщина полная, но подвижная, с копной вьющихся волос - цыганская кровь! - выпив, к Елизавете подсела и, в лицо глядя с прищуром, сказала:
- Сила в тебе, девочка, мощная сила...- и дальше продолжала. - Тебя как мать зовёт? Лизкой? А отец? Лизаветой? П-понятно…
Женщина взяла со стола бутылку водки, налила себе рюмку и вновь, глядя в лицо дочериной подруги, сказала:
- Ты не трись между ними… Что краснеешь? Повторяю: не вставай и думать забудь. Отцова сила у тебя, поняла? Вот и запомни...
Елизавета хотела встать, сказав при этом: " Вы ошибаетесь. - И даже ещё резче, - вы пьяны, тётя Тамара... И врёте! ". Но не встала и не сказала, а стало ей неимоверно интересно.
- Да, сиди ты! Ты с тем пришла? С рыжеватым? Пусть потанцует... Ещё тебе скажу, - продолжала женщина. - Жемчужине твоей цена высокая... — и ладонь женщины легла на ногу сидящей девушки, ближе к бедру. Елизавета колени невольно сильнее сжала под белого шифона платьем, некоротким, до икр по тем временам.
- И потому ты в раковине её храни для пловца глубоко ныряющего. Эх, научить тебя, что ли?… Свою не могу.. - женщина причмокнула губами. - Не то... Нет в ней жемчужины. - Женщина поднялась, бормоча что - то вроде: " Покарает меня боженька..." - ушла, оставив Елизавету в смятении полном.
Раковина, жемчужина... Голова кругом!..
Ещё в этот день видела она эту женщину, курящей папиросу на крыльце дома. Разговор, а скорее монолог, стал первым и единственным. Умерла та женщина вскоре. Как сообщила подруга: тромб оторвался. Елизавета на похоронах не была, нашла причину. Неоднократно разбавленной кровь цыганская оказалась, а потому не в том порядке почившая тётя Тамара всё описала.
Всё уже пошло не так.
События в жизни, последовавшие после, Елизавета Алексеевна вспоминала, когда - с горечью, когда - с сожалением. " А всё ведь мать!.. - думала старая женщина. - Иди, Лизка, за Богдана - беды знать не будешь! Обеспечена будешь: шофёр он всегда при деньгах! Папа, ну, а ты что? Почему ты согласие дал? Верил в меня и счастья мне хотел? Верил, что любовь всегда сильна? Ох, папа, душа - человек ты мой! Да лучше тебя и мужиков - то не было. А Богдан, может, кому и был любимым до гроба, да оказалось, что не мне, а водочке да шлюхам всяким. А ведь всё хотел, чтобы мы жили отдельно: мол, семья у нас или нет, а сам пьянствовал да шлялся, где попало. И что Богдану я и дети были! Ох, да, что ж это я: сам ты всё видел! А сколько я скрывала от тебя! А жили - то тогда где?...В махалле, у узбеков кибиточку снимали, над пропастью! Да - а - а уж, и деньги - то оказались летучими, как не береги их. И квартиру - то я заработала, на заводе, когда никаких тебе « декретных » отпусков и выплат… Ну, да, пришлось в профкоме завода изворачиваться, писать в заявлении, что живёт с ними, на иждивении, свекровь, потому и необходима её семье трёхкомнатная квартира. Да и дети - мальчик и девочка - не однополые, значит. Куда ж с ними в " двухкомнатку "?!
Вот так аукалось замужество - первое, и оно же последнее…
Подумать только: она, бойкая девчонка из дворовой ватаги, жизнерадостная оптимистка, постепенно теряет вкус к жизни, но не потому, что лишена праздников. К официальным, главным нерабочим дням, прибавились такие, когда её муж, Богдан, приносил всю получку домой, и ей приходилось прятать деньги: муж уже на следующий день предлагал пойти к каким - то его друзьям на званный вечер или в ресторан в ближайшее воскресенье.
Лишь рождение первенца - мальчика, а потом заболевание диспепсией и смерть, на время остановили загулы. Богдан купил ей довольно дорогой подарок — золотое колечко и серёжки. Но вот, очередной скандал, и они пропали… Молодая, изможденная женщина простила. При рождении второго сына Богдан дал слово быть примерным отцом и мужем. Когда и второй мальчик умер, муж пару лет держался. И с работой в то время у него закончились проблемы: стал возить какого - то начальника. Оклад хороший, премиальные, да и « левые » по случаю. Лиза думала, что настало то самое семейное счастье. В такой атмосфере благополучия родила здоровую дочь, в которой Богдан души не чаял. Спустя два года, как сказка, была поездка в Москву к двоюродным сёстрам по материнской линии.
В год полёта Гагарина их семья вновь подверглась испытаниям: в тот памятный месяц родился сын, да не в свой срок, и чудом выжил, — благодарение богу и врачам.
А у Богдана пошёл срыв за срывом: запой, смена работы и вновь запой после потери прав на вождение машины.
Позднее, в новенькой только что полученной по заводской очереди квартире при возвращении с работы, и, в третий раз не дождавшись мужа вечером, только уложив детей, - благо, что одна одинокая женщина за небольшую плату сидела днём с двухлетним сыном, - Елизавета, при полном нервном истощении, впервые подумала о самоубийстве... Опомнившись на пороге комнаты, где спали дети, с мутным взглядом и, стуча зубами, всё ж таки сумела попросить соседку вызвать « скорую ». Женщина - врач вколола порцию витамина и без обиняков предложил ехать в « психиатричку ». Елизавета сначала вяло, но затем всё активнее отговаривалась, и вдруг твёрдо ответила: " Нет ". Тогда ей поставили " горячую " капельницу и категорически посоветовали уйти " на больничный ". Этому совету она вняла и, отсидев первые сутки дома, но с обязательными процедурами в поликлинике, ещё через сутки, сумев взять себя в руки, решила: " Хватит! "
И если при похоронах своих первенцев, будучи в церкви, действовала автоматически, во многом неосознанно, то на этот раз намеренно пошла в главную церковь города Свято - Успенский собор, и, горячо покаявшись за намерение страшное, поставив несколько свечей, попросила в молитве благословения. Впрочем, признать себя глубоко и безоговорочно верующей Елизавета как - то не решалась. И этот её поступок был скорее попыткой своеобразного « заручительства » в том, что будет… Ну, поддержка, что ли!
Для начала, надо было определиться: ЧТО ЕСТЬ - БЛАГОПОЛУЧИЕ? Это ведь не только телевизор и холодильник. Правда, в " заводском " доме не один Богдан валялся на лестнице, не дойдя до дверей квартиры.
Но этот аргумент совершенно не устраивал её, уже - не правда ли? - зрелую женщину. Заслужив уважение за усердие и качество работы на производстве, она училась рачительности в быту. Стала решительно и твердо ставить мужу условия проживания в « ею заработанной квартире », а иногда просто силой выдавливать его, в очередной раз пьяного, за порог дома. Когда скандалил - вызывала милицию. Узнав об этой её « борьбе », да ещё помня Елизавету подростком, старуха - родственница, баба Маня, сравнила её с Вассой Железновой. Ох, и возмутило Елизавету то сравнение: " Да как же можно так?! Разве она коварная собственница? " Елизавета, по случаю, вновь пересмотрела фильм, и, уже более въедливо всматриваясь в героиню, не могла отделаться от чувства сопричастности с этим характером. А что? Коварство, говорите?.. Было бы за что радеть! " Елизавета, подумай хорошенько! - корила родня мужа. - А дети как?.." Ничего! Дети вырастут — поймут. Она сделает так, чтобы поняли... чего ради!
Родня мужа Богдана сестра старшая и брат, решили было: у Елизаветы — любовник. Пришли проведать, разобраться, но, признав свою ошибку, обратили гнев на непутёвого — сам виноват! Взбодрившись душою, Елизавета по своей инициативе, ни сообщив появившемуся с оправданиями мужу, записалась на курс бухгалтеров. Училась вечерами с почти маниакальным упорством, готовясь к трудностям. Однако, к удивлению своему, школьные навыки и знания, не востребованные до сих пор, дали знать о себе блестящими результатами при решении задач и проверках. Успешно закончив курсы, Елизавета решилась на уход с завода и по рекомендации стала работать в экономическом отделе одного из аппаратов республиканского значения - облисполкоме.
Здесь во взглядах на жизнь у Елизаветы произошла переоценка, если не всего, то многого. В тоже время, в две осени, она с родными братьями и сестрой остались " на переднем крае "... Елизавета тяжело пережила кончину отца... А год спустя похоронили и мать.
*
...Елизавета Алексеевна вновь достала бутылочку для глотка в пересохшее горло.
5
День над Ташкентом, таким древним и вновь преобразованным, приблизился к полудню. И солнце не было виновно в зное в этой части мира, как не виновен человек в своём рождении. Что одному - на благо, то другому - во вред. Избитая истина, но разве человек желает знать, что она есть? В любом конце света людей связывают незримые нити, и не факт, что родственные, кровные связи — самые прочные и … бескорыстные.
Иных, из своей массы, люди называют святыми, восторгаются их благодетельностью, не ведая, что те также боятся пустоты одиночества. Как одинок внутри себя любой из живых, боясь признаться себе, и, тем более, ближнему своему. Слаб человек... Взять хотя бы головную боль, скрывавшуюся поначалу в голове старой женщины за легким шумом в ушах, не заметившей, что с очередным поворотом автобуса солнце греет ей правый висок. Это кажется или нет, что двоится в глазах? Запах бензина в салоне становится сильнее... Но ей не дают сосредоточиться на времени и месте такие нужные сейчас воспоминания.
...На новом месте Елизавета освоилась довольно легко, и, вскоре уже, исправляя дома, по ночам, грубые сметные шибки спецов из "местных", стала заметна и уважаема. Исправления - " подработка ", так сказать, к окладу. Постепенно её стали брать в инспекционные поездки по районам. В этих поездках - на сутки или двое — Елизавета заметила интерес к себе со стороны тамошних мужчин. Многие были образованными, так называемыми, « цивильными ». И среди них нашлись довольно состоятельные, в особенности бухарские евреи — красавцы с черной пропастью в глазах, с тонкой линией носа и чувственным ртом на оливкового цвета лицах. Елизавета должна была признать, — но только самой себе! - что внимание и комплименты в её адрес приятны.
Буквально ошеломляющим стал случай в одной из командировок, когда она подверглась довольно трудному испытанию. Однажды осенью, когда только закончились раньше срока и хлопковая страда, и сбор урожая, инспектирующая группа выехала в один из областных районов. В составе инспекции была и Елизавета. С рутинной работой по проверке документации они справились в течение двух дней, а перед отъездом домой Елизавета с коллегами была приглашена в гости, в дом к районному главе.
Внешне жилище высокого чиновника выглядело просто прямоугольной коробкой с неизменной верандой под густым переплетением виноградных лоз, которые тянулись к самой крыше. И немалый сад фруктовый скрывал многое от любопытных глаз. Однако внутри гостей ожидала поистине восточная роскошь. Две хрустальные люстры свисали с высокого, расписанного арабесками потолка. Бирюзовые стены имели стрельчатые ниши, где стояли вазы тонкого китайского фарфора. Два столба из твёрдого карагача с тонкой резьбой поддерживали потолочную балку свода в той части залы, где на возвышенности был накрыт богатый дастархан. Перекрывая запахи свежих фруктов, оттуда вился непревзойденный аромат одного из видов ферганского плова. Гостям предложили сесть удобнее на мягкие курпачи и подавали в пиалах рубиновое вино. Все разговоры, из уважения к нескольким членам из числа гостей, шли на русском языке. Также им подали расписные тарелки и привычные ложки. Вся узбекская половина гостей и сам хозяин брали плов с широких ляганов, сложив лодочкой пальцы, и отправляли в рот пропитанный маслом и специями рис. Когда трапеза подходила к концу, хозяин всё так же пальцами собрал горсть риса… и вдруг поднёс к губам Елизаветы, которая, находясь рядом, уже отставила свою тарелку и держала пиалу с, в очередной раз, добавленным вином. На неожиданно появившиеся перед нею руки она смотрела с недоумением. Мгновения ей хватило, чтобы окинуть взором сидящих: многие делали вид...— или действительно не замечали случившегося? И здесь на помощь пришёл сидевший с другого бока руководитель их группы. Наклонившись к самому уху Елизаветы, тихо сказал: " Вы обязаны принять это как должное. Так отмечает хозяин самого уважаемого гостя дома. Отказ - это почти оскорбление."
Елизавета поставила пиалу и, заведя свою ладонь за кисть руки хозяина дома, мягко притянула к своему рту. Приняв угощение, она неспеша прожевала и, с улыбкой глядя на хозяина стола, вновь подняла пиалу и допила вино.
Ей казалось, что она достойно вышла из положения, не опозорив ни себя, ни коллег, ни дом, в котором принимали гостей. Когда ехали вечером домой, коллеги подробно рассказали о неизвестных ей ранее обычаях, не смотря на прожитые в Узбекистане годы. Но вот то, что последовало после этой поездки, Елизавета никак не ожидала.
Неделю спустя её вызвали с рабочего места, сообщив по телефону о важной встрече. Она спустилась в вестибюль, где её ожидал узбек в светлой рубашке и хорошем костюме. Он поздоровался, назвал себя Ахмаджоном и предложил выйти на улицу, где её якобы ждут. Ничего не понимая, и, будучи сбита с толку, Елизавета последовала за ним. За углом здания облисполкома, у ворот гаража, они остановились у белой « Волги », и сопровождающий открыл перед нею дверцу в салон на заднее сиденье. Прежде всего она увидела необыкновенно пышный, огромный букет красных роз.
И тут же из - за них появилось лицо: это был глава района, где недавно была проведена инспекция и в доме которого комиссию так шикарно встречали.
- Прошу Вас, Елизавета Алексеевна, садитесь, - мягко сказал он с характерным акцентом. Елизавета оглянулась на здание с окнами за спиной и решительно села в салон. Тот, кто назвал себя Ахмаджоном, лишь немного прикрыл дверь и отошёл к капоту машины, встав к ней спиной. Он был просто водителем. Некоторое время спустя Елизавета вышла из машины и, пожелав встрепенувшемуся водителю всего доброго, зашагала обратно ко входу в здание исполкома. Она была без цветов и шла своим обычным энергичным шагом, на лице - полуулыбка, а на щеках - лёгкий румянец. Ещё ей тогда подумалось: " Как хорошо, что надела она сшитый недавно ею самой костюм из голубого в цветочек крепдешина, с коротким рукавом, и подогнанный идеально по фигуре. Да, живот уже не плоский, но она, Снегирёва,
всё ещё имеет сходные черты с актрисой — кумиром юности.
Уже в здании, когда она поднималась по лестнице, накатила волна торжества: " А ведь я — победительница!.. " Это была её победа, победа женщины над сильным мужчиной. А то, что это так, Елизавета почувствовала нутром ещё в доме этого человека.
Позже, по окончании работы, когда она, проходя вестибюль, шла к дверям, вахтер передал ей букет тех самых роз под чьи - то удивлённые, а чьи - то понимающие взгляды. Но молва остыла скоро из - за отсутствия каких бы то ни было намеков на продолжение интриги.
О внутренней борьбе в те дни она никогда и никому не говорила: откровения, в которых она признавалась себе, были « для внутреннего пользования ». Но Елизавета беспощадно подавляла в себе внутреннюю чувственность и на людях однозначно давала понять, что отдаёт предпочтение исключительно рабочим отношениям. С тех дней она окончательно осознала себя Елизаветой Алексеевной.
6
В метро как всегда было прохладно. Да, собственно, и с дочерью не успели
« пропечься » на солнце — с автобусной остановки сразу спустились в переход.
Поезда ждали недолго, войдя, прошли к противоположным дверям, и стоять было не в тягость после езды в автобусе. Другие пассажиры - парень, женщина с мужчиной - стояли к ним спиной, и шум движения позволял говорить друг для друга.
И Сандра спросила о чём думала:
- Мам, а какой брак крепче: по любви или по расчёту? Мать обратила лицо к дочери, и в глазах её отразилась растерянность.
- Ну, это... - и тут нашлась. - Если крепко всё рассчитала, то это надолго, - и улыбнулась одним уголком губ. Другой уголок почему - то повело вниз.
- Ну, кроме шуток, мама! По расчёту - это ведь когда квартира, вещи… Выгода, в общем.
Уголки губ у матери встали на место, и она почти прошипела:
- А ребёнок — выгодная вещь? Реши для себя, на каком место ты поставишь эту « вещь »? - хотелось, чтобы её интонацию передали кавычки в последнем слове.
Дочь расширила глаза, но смолчала. И молчала долго, глядя в спину впереди стоящих.
- Мама, - дочь вновь обернулась к матери, - скажи только честно. Если бы вместо Нички ты родила мальчика… СЫНА... Папа ушёл бы от нас?
Сандра глядела на лицо матери, – маска, прямо таки - не понимая не только несуразности своего вопроса, но и его жестокости.
У матери непроизвольно дернулась правая рука. В вагоне были люди, да и время, когда она слегка, наставительно, била дочерей по губам за глупости, прошло. Рядом с нею была пусть ещё не всё понимающая, но всё же взрослая дочь. « Пусть выходит замуж. Пусть! - подумала Ульяна Богдановна. - Может тогда образумится. »
На станции метро " Амир-Тимур ", условленной для встречи и получения письма, они, не разговаривая, прошлись пару раз туда и обратно. Прошли поезда в разных направлениях, и с третьего, дождавшись, когда схлынет поток людей, появилась та, которую они ждали, по имени Вера. Женщины узнали друга почти одновременно, и письмо было передано, как говорится, из рук в руки. Ульяна Богдановна переложила объёмное письмо Сандре в пакет, а сама стала расспрашивать о брате и его семье: здоровы ли? как живут, где работают? Получают ли пенсию тесть и тёща - родители Галины.
Сандра слушала в пол - уха и оглядывалась, высматривая свою бабулю. Прошло уже четверть часа, а её всё не было.
- Да вы не волнуйтесь так! – тем временем говорила женщина. - Они все здоровы и передают вам привет. У них появилась возможность участвовать в долевом строительстве по договору. Да там он обо всём пишет. Фотографии есть. Даже сам смастерил пакет, чтобы всё уместилось. А Ваша мама не пришла?
Ульяна Богдановна сконфуженно огляделась.
- Мы договаривались вас вместе встретить. Что - то она задерживается. Ей сейчас трудно, я ведь писала брату…
- Вы извините меня, я не могу ждать, – сказала женщина. - Вы позвоните мне, вот мой телефон.
Женщина быстро передала сложенный листок и направилась к
дверям вагона подошедшего поезда. Двери закрылись, и она показала рукой: позвоните.
Ульяна Богдановна направилась к скамейке и, медленно опустившись, сложила руки на коленях. Сандра встала рядом. Прошло ещё пять минут.
- Сашенька, - голос матери был тихим, как будто усталым. - Сделаем так: поднимемся к выходу, я останусь у барьера, а ты выйди и с телефона в переходе набери бабулю.
- Ты думаешь, она дома?..
- Я ничего не думаю. Просто набери номер и потом махни мне: дома она или нет. Пошли.
Проделав эти действия, Сандра вернулась через турникет к матери, и они спустились на станцию.
Оставался ещё вариант: со станции "Амира Тимура» шёл переход к другой линии со станцией " Юнус Раджабий ".
- Я подожду тебя здесь, - сказала Ульяна Богдановна дочери, вновь присаживаясь на прежнее место. - Иди по переходу, и если бабуля там, возвращайтесь. Да, оставь пакет. Сандра вздохнула, причмокнув, отдала пакет и пошла к лестнице.
Уже поднявшись и шагнув в неширокий переход, она вдруг, повинуясь смутному порыву, стремительно повернула вспять. Она пришла вовремя: мать надрывала письмо - пакет. Не глядя на дочь, она достала содержимое - пачку фотографий и два листа офисной бумаги. Читала она молча, пока Сандра рассматривала фото.
Затем, так же молча, передала листы дочери. Сандре понадобилось минуты три - почерк у дяди явно портился.
- Это всё? - спросила она, переведя взгляд на мать.
- Всё.
- А где для бабули? - Сандра взяла из рук матери конверт и заглянула внутрь.
ОН БЫЛ ПУСТ.
*****
...Замедленно - долгое, сонное, качающее движение во мгле. Череда фонарей, по мере приближения к станции, подобно бомжам заглядывали в каждое окно вагона и поводили мутным жёлтым зрачком из стороны в сторону... Дребезжащий металлический лязг колёс...
понятно: ночь не хотела уступать свету дня.
Елизавета Алексеевна до подхода вагона к станции прошла к выходу, но ей пришлось встать чуть сбоку за спиной другой женщины. Чувство лёгкой досады, подобное детской обиде, неожиданно уступило лукавой мысли: и ладно, и хорошо. А вот заметит ли, узнает? Остался ли он её сыном?
Поезд теперь плыл вдоль перрона, и она всматривалась в мелькающие лица. Да вот же он! Худощавое лицо, лоб с залысинами. И одет в тот светло - серый пиджак. В ту костюмную пару, отосланную ею вдогонку, с оказией, когда он уже месяц как был в России. Да, это он, без сомнения.
Сын вглядывался в проплывающие окна, и матери стало приятно, что и он ищет её лицо. И как только перевёл взгляд с окон на двери, то - к её удовольствию! - узнал. Нет - нет... Это не могло быть случайностью — это её сын, и он ведь тоже ждал! Но взгляд… Ей показалось?.. Его взгляд был... тревожным?
...Двери открылись, и он, пропустив незнакомую женщину, перво - наперво перехватил сумки из рук матери, когда она шагнула вперёд. Тут же он, как мог, с занятыми руками, на миг обнял её. И когда его подбородок оказался на её плече, мочкой уха она почувствовала его слегка шершавую, может быть и побритую накануне, щёку... Тогда изнутри у Елизаветы Алексеевны всей своей невыразимостью дала знать о себе та самая, давняя нежность … И ещё: сын улыбался, - она успела заметить - улыбался мягко - мягко.
- Давай отойдём, к скамейке, - сказал она, с трудом сглотнув комок в горле...
Они всё ещё были в тени людей.
- Вон туда, да…
Сын сумел как - то взять обе сумки в одну руку, а другой, поддерживая её за спину, повёл к стене вокзала, где свободные были места. Мать села, а он сумки поставил по бокам и встал рядом.
Отдалённо, эхом звучали слова об отправлении поезда, и окружающее стало менее воспринимаемым, призрачным и, в сущности, ненужным.
Елизавета Александровна протянула руки к голове сына:
- Ну, дай тебя поцеловать, сыночка. - Теперь она, уже со слезами, целовала его в обе щеки много раз и с чувством.
Сын уже, сев рядом, отводя пальцами пряди её волос ото лба
и с висков, губами тронул обе её щеки. Елизавете Александровне и это было приятно. Она чувствовала себя необыкновенно хорошо... Это был её сын, и она приехала к нему... и к внуку... Да... конечно, и к внучке! К его детям…
- Ты давно здесь? Поезд задержался… Волновался, сынок?
Сын мотнул головой.
- Послушай, у меня тут пирожки… - мать раскрыла одну из сумок и достала свёрток. - Вот с картошкой, а этот с повидлом.
Она стала молча смотреть, как он осторожно откусывает, чтобы не крошить, и медленно жуёт. " Нет, - подумала она, - его не откормить, как был худым, так и остался... "
- Ты больше не будешь? - Елизавета Алексеевна помогла свернуть остатки и положила в сумку. - А теперь мы куда? Нам же ведь ещё ехать, правда?
Сын, ещё жуя, кивнул и встал. Мать тоже встала, хотела взяться за сумки, но сын не дал.
Они прошли через мрачный зал ожидания и вышли к привокзальной площади. Елизавета Алексеевна видела тени людей, здания с окошками, а небо... если и посветлело, то не намного. Она шла за сыном к стоянке машин. " На такси? - изумлённо подумала она. - В такую даль? Уйма денег! " Тут сын остановился у белого автомобиля. Елизавета Алексеевна плохо знала новые, но этот она узнала: " москвич ", и как новый, даже блестел глянцем. " И тесть его здесь? - подумалось ей. - У того была машина, но ведь он её продал при отъезде. "Однако, она увидела, что сын уже открыл багажник и поставил сумки.
- А где?.. - Елизавета Алексеевна не успела задать вопрос: сын провёл её к передней дверце, открыл и помог сесть. Потом обошёл машину и сел на место водителя.
- Сыночка, так что же?.. - хотела было продолжить она, но увидела, что сын беззвучно смеётся, и … как - то виновато смутилась. Ей стало немного не по себе от того, что " вот приехала и говорит, не умолкая ". Она даже поджала губы: " И не подумал бы он… Да я сроду не давала Богдану советов, как вести машину!.. Господи, какая противная мгла. Ну когда же здесь рассвет?"
Когда они выехали из городка на шоссе, Елизавета Алексеевна
уже не беспокоилась, — сын вёл машину ровно и уверенно. Но при этом, за недолгий путь по улицам, мать рассказывала о доме, а сын кивал, если знал уже о чём - то, в ином случае поводил плечом.
- Ты... ведь знаешь от Любы, наша Сашенька познакомилась с хорошим парнем, влюбилась. Он армию отслужил, работает. Ну, свадьба, то да сё… Так я переписала завещание на квартиру с Ники — как Люба хотела - на Сашулю. Будут жить в моей " двушке ". А что... планировка хорошая, просторно.
Сын кивал, но у Елизаветы Алексеевны стало неспокойно на сердце. И она сказала:
- Сын, давай откровенно и на чистоту, - на эти слова у сына удивлённо поднялась бровь. И она решительно спросила, - ты совсем не сердит, что при разделе я решила отдать тебе с Галиной « однушку »?
Сын медленно повернулся к матери, в притворном недовольстве выпятив губы, и, нахмурив брови:
- Ты о чём, мама? я говорил что - то против?
- Ладно, - мать умиротворённо вздохнула. - Вот и всё забыто, и быльём поросло. Знаешь, я очень рада, что у тебя всё так удачно сложилось. Встретил Галину, вы так подошли друг другу, в её семье тебя приняли. Что у вас дети, в конце концов. Катенька уже, поди, большая — шесть лет! А Венечку я только по фотографии и видела. Такой кисуля хорошенький. На тебя в три годика похож — один в один. И волосики кудрявые, как у отца твоего. Эх, видел бы Богдан!
Елизавета Алексеевна задумчиво устремила взгляд вперёд на дорогу, а через некоторое время обнаружила, что машина стоит на обочине, где уже была земля с мелкими камешками. Мать обернулась к сыну. Он смотрел на неё как - то задумчиво, с морщиной между бровями.
- Сынуль, ты чего? – она не могла понять этого взгляда. - Если ты что - то подумал… Ведь мы тогда сообща решили! Я, Люба и ты, что вам не нужен такой отец. Ты вспомни, я чуть не расплакалась...
Здесь Елизавета Алексеевна обнаружила, что сын смотрит вовсе не на неё, а, наклонившись над баранкой, заглядывает через неё в окно с её стороны. Она тоже обернулась и увидела, что невдалеке поросшая травами поляна, легкий подъём на холм, а там дерево — дуб ли, ясень. Над всем этим розовело небо,
и, казалось, что вот - вот хлынут солнечные лучи.
- А пойдём туда, сына, - предложила мать, чувствуя непреодолимую тягу к тому месту. - Возьмём пироги оставшиеся, водичку — запивать. Только ты мне помоги. Не та твоя мать уже.
Они поднимались к дереву. Через левую руку сына было перекинуто небольшое покрывало, в самой руке пакет, а правой он поддерживал мать.
Они расположились под дубом рядом, плечом к плечу. Сын вновь ел пирожок с картошкой, а Елизавета Алексеевна тщательно жевала сдобу. Плечо сына не казалось уже худым и слабым, и она прикрыла было глаза… Вниз с холма спускался… сын! Ещё не веря, она оглянулась на сидевшего рядом и увидела весело глядевшего на неё … её единственного и благоверного...
- Богдан? - её возмущению не было предела. - Значит машина твоя, и он... — она кивнула в сторону сына, - остановился здесь не напрасно?! Чему ты смеёшься, ирод? Ну - ка, позови его!
- Нет, голуба моя! Он идёт правильно. Не как я.
- Что? - Елизавета Алексеевна выпрямилась, и откуда силы прибавилось! Она негодовала: её обвели бывший муж и сын! - Ты доволен, да? Ну так послушай меня! Маргаритка - Ритка тебя предала. То, что ты на мне женился — это я так решила.
Муж улыбнулся ещё шире, и его " башкирские " глаза, любимые ею когда - то, смеялись.
- Да - а, я хотела, чтобы ты учился, вырос до начальника автобазы. Но для этого надо было бросить пить. Я боролась…
- А ты знаешь, что я тебя чуть не бросила? Ты тогда шлялся где - то, а я сидела с нашим первенцем. И вот в нашу кибитку, в махаллю пришёл Генрих. Ты помнишь паренька - блондинчика с моей улицы на « лабзаке »? Генькой его все звали. Он, Коля, ещё в шестнадцать лет признался мне в любви. Он собирался поступать в морское училище и обещал приехать за мной. А я дура - гордячка посмеялась, не поверила. Он писал мне письма… И я ему. А тут ты со своей Маргошей, и я снова повелась как дура.
- В общем, он меня разыскал. Генрих - " морячок "... Через семь лет, представляешь, ты?! Пришёл в нашу кибитку: в форме,
шинель чёрная, белый шарф, погоны... Увидел меня с сыном и — в охапку: заберу, говорит, вместе с ребёнком. Доходит до тебя это, Богдан? Я отказала ему. Со стыда чуть не сгорела… Я тебе об этом никогда не говорила. А сын, Серёжа, потом умер… И Игорь за ним через два года.
- Так вот, — продолжала старая женщина медленней и тише. - И этого нашего сына не было бы у нас с тобой. И внука тоже…
- Не смей, Лизавета. - голос за спиной был тих и строг. И ещё любим до беспамятства. — Этого не смей!
Она обернулась и увидела совсем рядом стоящего отца. Он по - прежнему был мал ростом, и была на нём белая рубашка, и чесучовые брюки, как на памятной ей фотографии. Отец положил свои ладони с узловатыми пальцами на плечи дочери, и Елизавета Алексеевна со всем вниманием и серьёзностью приготовилась услышать всё, что скажется: порицание - так порицание, хула - так хула.
- Не смей, Лизавета, и не позорь меня: свои ошибки перекладывать на чужие плечи - не смеешь. - Отец смотрел не на неё, а дальше, в спину внуку. - А сына отпусти. Богдан прав. Тот, видимо, своей дорогой идет, но и мой путь чтит. Детей, опять же, любит… как ты.
- А кому я нужна, папа? — старая женщина обхватила руки отца.
- Мне нужна. И мать, вон, видишь, ждёт. Там и сестра твоя, и братья. Так что, вставай.
- А Богдан? Он с нами?
- Богдан уже давно со своими. Пойдём и мы, Лизавета.
И настал СВЕТ.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 12.05.2019. ***