Сюжеты. Истории из жизни

Две мамы.
История из жизни.
Про Приёмыша, или как две мамы
спасли жизнь мальчика..

Я приехал на вызов, а женщина назвала меня своим сыном. Я подумал — бред. Потом она достала медальон

Павел притормозил у подъезда на Ленинградской, глянул на номер вызова. Седьмой этаж, лифт работает. Хорошо хоть не пятиэтажка без лифта, как вчера. Ноги ещё ныли после той смены.

Он взял сумку, поднялся. Дверь приоткрыта, в щели виднелось бледное лицо пожилой женщины. Павел привычно представился, шагнул в прихожую. Пахло валерьянкой и чем-то ещё — старыми обоями, застоявшимся воздухом.

— Что случилось?

Женщина молча смотрела на него. Павел достал тонометр, присел на край продавленного дивана.

— Давление проверим. Как самочувствие?

— Паша, — тихо сказала она. — Ты ведь Паша?

Он вздохнул. Такое бывает. Пожилые люди путают, видят в чужих лицах родных. Иногда это начало деменции, иногда просто одиночество.

— Павел Сергеевич, да. Руку, пожалуйста.

— Нет, — женщина качнула головой, глаза у неё были ясные, но полные слёз. — Ты мой Паша. Мой сын.

Павел застыл. Сумка выскользнула из рук, глухо стукнула об пол.

— Простите, вы, наверное, перепутали. У меня мама живёт в другом районе. Сейчас проверим давление, хорошо?

Женщина медленно поднялась, прошла к комоду. Достала маленькую коробочку, протянула дрожащей рукой.

— Открой.

Внутри лежал медальон. Старый, потёртый, с тонкой цепочкой. Павел щёлкнул замочком. Внутри — фотография. Мальчик лет пяти, в полосатой футболке, с выбитым передним зубом. Он улыбается в камеру, прищурившись от солнца.

Павел похолодел. Эта футболка. Он помнил эту футболку. Она была любимой, мама — приёмная мама — зашивала ей дырку на плече, а он орал, что больше никогда её не наденет.

— Где вы это взяли?

— Я сняла тебя сама, — женщина села рядом, и Павел почувствовал, как у неё дрожат колени. — Летом девяносто первого. У бабушки в деревне. Ты упал с качелей, зуб выбил. Ревел до ночи.

Павел сглотнул. Он помнил тот день. Помнил кровь, боль, как мама — та, которую он всегда называл мамой — держала его на руках и шептала, что всё пройдёт. Но он не помнил деревню. Не помнил никакую бабушку. Всё, что было до пяти лет, было смутным, как чужой сон.

— Вы ошибаетесь, — сказал он глухо. — Я вырос в приёмной семье. Меня усыновили в четыре года. Моя мать от меня отказалась.

— Я не отказывалась! — женщина схватила его за руку, крепко, до боли. — Я никогда не хотела! Меня заставили! Он сказал, что убьёт тебя, если я не уйду!

Павел отшатнулся.

— Кто?

— Твой отец. — Голос её сорвался. — Я выходила за него совсем девчонкой. Он казался хорошим. А потом начались запои. Драки. Он бил меня, а потом начал бить и тебя. Ты был совсем маленький, и я боялась, что однажды не успею. Я пыталась уйти, но он находил. Говорил, что я никуда не денусь, что он найдёт нас где угодно. А потом... — она закрыла лицо руками. — Потом он пришёл пьяный, схватил тебя за горло. Я кричала, он отпустил, но сказал: если я не исчезну сама, он убьёт нас обоих. И я... я поверила.

Павел сидел неподвижно. В ушах звенело.

— Я написала заявление. Отказалась от прав. Передала тебя в детдом. Думала, его усыновят быстро. Хорошие люди. Я узнавала, следила. Через полгода тебя забрала семья Кузнецовых. Хорошая семья. Я проверяла. Несколько раз даже видела тебя издалека. Ты шёл с мамой — с новой мамой — за руку, и ты смеялся. Я тогда поняла, что сделала правильно.

Павел встал, прошёлся по комнате. Ноги не держали.

— Почему сейчас? Почему вы молчали столько лет?

— Я боялась, что он найдёт тебя. Он умер пять лет назад. Но я всё равно боялась, что ты возненавидишь меня. Что ты скажешь, что я бросила тебя. Что я плохая мать.

— Вы не бросили, — прорвало Павла. — Вы спасли.

Женщина заплакала. Павел опустился перед ней на колени, взял её за руки.

— Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что чувствую. Мне нужно время.

— Я понимаю, — прошептала она. — Я только хотела, чтобы ты знал правду. Я искала тебя. Узнала, что ты работаешь на скорой. Вызвала. Я не больна. Просто не знала, как ещё подойти.

Павел кивнул, вытер лицо. Только сейчас понял, что сам плачет.

Он вернулся домой поздно вечером. Мама — Вера Ивановна — сидела на кухне, пила чай. Увидела его лицо, побледнела.

— Что случилось?

Павел сел напротив, положил на стол медальон.

— Мама, — тихо сказал он, — ты знала?

Она долго молчала, потом кивнула.

— Я знала.

— Откуда?

— Она приходила ко мне. Через месяц после того, как мы тебя забрали. Я испугалась, что захочет вернуть. Но она просто попросила беречь тебя. Рассказала всё. Про отца. Про угрозы. Попросила никогда не говорить тебе, кто она. Чтобы ты не искал. Чтобы был в безопасности.

— Почему ты молчала?

— Потому что я боялась, Паша. Боялась, что ты захочешь её найти. Что ты скажешь, что я не настоящая мать. Что уйдёшь. — Голос её дрожал. — Я любила тебя с первого дня. Ты был мой сын. И я боялась тебя потерять.

Павел встал, обнял её.

— Ты не потеряешь меня, мам. Никогда.

Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она вздрагивает от рыданий.

— Но я должен увидеть её, — добавил он тихо. — Я должен узнать её.

Вера Ивановна кивнула.

— Я понимаю.

На следующий день Павел снова поднялся на седьмой этаж дома на Ленинградской. На этот раз без сумки, без формы. Он принёс цветы. Дешёвые хризантемы из ларька, но женщина — его мать — приняла их так, будто это были розы.

Они говорили долго. Она рассказывала про его детство, про то, каким он был — упрямым, смешным, как любил рисовать машинки и боялся грозы. Павел слушал и будто вспоминал что-то далёкое, забытое.

А вечером он снова сидел на кухне у Веры Ивановны, пил чай и рассказывал ей о встрече. Она слушала молча, сжимая чашку, а потом спросила:

— Ты не злишься на меня?

— Нет, мам, — ответил Павел. — Я благодарен.

Вера Ивановна улыбнулась сквозь слёзы.

— Она тоже хорошая женщина. Я всегда это знала.

Павел кивнул.

— Я не выбираю между вами. Я просто хочу, чтобы у меня были вы обе.

Она сжала его руку.

— Тогда так и будет.

Павел понял тогда, что правда о рождении не отменяет любви, которая растила. Что мать — это не только кровь. Это тот, кто был рядом, когда было страшно. Кто учил завязывать шнурки и прощал разбитые коленки. Кто любил просто так, не требуя ничего взамен.

И теперь у него было две матери. Одна спасла его, отдав. Другая спасла, приняв.

Обе заслуживали его любви. И он был готов отдать её сполна.

Автор сюжета Альбина Духватаева
***
Отпуск без свекрови
История из жизни.
В отпуск с мужем и со свекровью или без неё?
Свекровь заявила, что в отпуск поедет с нами, чтобы нам веселее было. Сперва я хотела ей тактично объяснить, но она меня довела чуть ли до слёз.

Когда мы с мужем наконец купили путёвки, я была счастлива как ребёнок.

Последние два года выдались тяжёлыми. Работа, бытовые проблемы, постоянная нехватка времени и бесконечные заботы. Мы практически никуда не выбирались вдвоём.

Поэтому этот отпуск должен был стать только нашим. Только море, солнце и десять дней спокойной жизни. Но у свекрови, как оказалось, были совсем другие планы. Однажды вечером она приехала к нам на чай.

Сначала разговор шёл совершенно спокойно. Обсуждали погоду, цены и какие-то новости по телевизору.

А потом она неожиданно сказала:

— Кстати, я уже начала выбирать купальник для отпуска.

Я даже не сразу поняла, о чём речь.

— Для какого отпуска?

— Для нашего.

Я удивлённо посмотрела на мужа.

Тот тоже выглядел растерянным.

— В смысле нашего?

Свекровь улыбнулась.

— Ну того самого. Куда вы летом едете.

Я решила, что она шутит.

— Мы едем вдвоём.

— Теперь втроём.

Сказано это было таким уверенным тоном, будто вопрос уже давно решён.

Я попыталась улыбнуться.

— Мария Ивановна, наверное, произошло недоразумение. Мы специально планировали семейный отдых для нас с мужем.

Но свекровь только махнула рукой.

— Да что вы как маленькие. Я вам мешать не буду.

Я промолчала, потому что прекрасно знала: если свекровь начинает фразу словами «мешать не буду», значит дальше обязательно начнутся проблемы.

Через несколько дней она снова позвонила.

— Я посмотрела цены на билеты.

— Какие билеты? — осторожно спросила я.

— Мои, конечно.

— Мария Ивановна, мы же вроде обсуждали этот вопрос.

— А что тут обсуждать? Одной скучно. С вами веселее.

После разговора я поделилась с мужем своими переживаниями.

— Тебе не кажется, что это уже перебор?

Он тяжело вздохнул.

— Кажется.

— Тогда поговори с ней.

— Попробую.

Вечером муж действительно позвонил матери. Разговор получился недолгим. Через десять минут он вернулся мрачнее тучи.

— Ну?

— Обиделась.

— И что сказала?

— Что мы её бросаем на старости лет.
Это был её любимый аргумент. Но дальше ситуация стала ещё хуже. Свекровь начала рассказывать родственникам, что мы якобы не хотим брать её в отпуск из-за моей вредности.

Через неделю мне уже звонила сестра мужа.

— А что случилось? Почему вы так категорично против?

Я едва не поперхнулась чаем. То есть вопрос уже обсуждают все родственники, кроме нас самих. Последней каплей стал семейный ужин. За столом собрались почти все.

И там свекровь решила устроить настоящее представление.

— Я всю жизнь для сына старалась. Всё ему отдала. А теперь мне даже нельзя поехать с ними отдохнуть.

В комнате сразу стало тихо. Я сначала хотела промолчать. Честно. Очень хотела. Но в какой-то момент поняла, что меня просто довели. Я положила громко вилку на стол и спокойно посмотрела на свекровь.

— Мария Ивановна, можно я тоже кое-что скажу?

— Конечно.

— Вы не спрашивали, можно ли поехать с нами. Вы поставили нас перед фактом.

Она недовольно поджала губы.

— Ну и что?

— Вы начали выбирать купальники раньше, чем получили согласие.

Кто-то из родственников тихо хихикнул, но я продолжила.
— Потом вы начали рассказывать всем, что мы вас обижаем.

— Потому что это правда.

— Нет. Правда в том, что муж и жена захотели провести десять дней вдвоём.

Свекровь покраснела.

— А мне что теперь, всю жизнь одной сидеть?

— Нет. Но наш отпуск не обязан решать эту проблему.

В комнате снова стало тихо. Даже муж смотрел на меня с удивлением.

Я сделала глубокий вдох и закончила:

— Если мы захотим пригласить кого-то с собой, мы обязательно это сделаем. Но решение всегда остаётся за нами. И обижаться на это бессмысленно.
***
Оживший...
История из жизни.
Муж умер три года назад. А вчера я увидела его в очереди в аптеке. Он посмотрел на меня — и вышел.
Я не сумасшедшая. Мне сорок семь, я работаю бухгалтером, у меня взрослая дочь и кот по кличке Барсик. Я не пью, не принимаю ничего крепче валерьянки. И я точно знаю, как выглядел мой муж. Потому что я смотрела на его лицо двадцать один год.
Игорь умер от обширного инсульта. Прямо на работе, в обеденный перерыв. Скорая не успела. Мне позвонили в два часа дня, а к трём я уже стояла в больничном коридоре и подписывала документы. Закрытый гроб — он так просил когда-то. Глупый разговор за ужином, я запомнила. Похороны, поминки, девять дней, сорок дней. Всё как положено.
Три года я жила как в тумане. Потом привыкла. Человек ко всему привыкает.
Вчера я зашла в аптеку рядом с работой. Очередь — четыре человека. Встала последней. Подняла глаза.
Впереди через два человека стоял Игорь.
Тот же затылок. Та же привычка чуть наклонять голову влево. Та же куртка — нет, не та же. Но фигура, рост, разворот плеч — всё его. Один в один. Я перестала дышать.
Он повернулся в профиль. И я увидела шрам. Маленький, над бровью. Игорь получил его в девяносто третьем, ещё до меня, — упал с мотоцикла. Я целовала этот шрам тысячу раз.
Он забрал лекарство, повернулся к выходу — и посмотрел на меня. Прямо в глаза. На секунду — может, на две. Его лицо дрогнуло. Не удивление, не страх. Что-то другое. Как будто он ждал и боялся этой встречи.
И вышел. Быстро, не оглядываясь.
Я бросила очередь и выбежала следом. Улица. Дождь. Люди с зонтами. Его нигде нет. Как растворился.
Я стояла на тротуаре мокрая, с трясущимися руками и думала — крыша поехала. Показалось. Похожий человек. Мало ли.
Вечером я достала коробку с документами. Свидетельство о смерти. Всё на месте. Номер, печать, подпись врача. Игорь Дмитриевич Ларин, дата смерти — четырнадцатое марта две тысячи двадцать первого. Причина — острое нарушение мозгового кровообращения.
Я положила свидетельство обратно и открыла ноутбук. Набрала его имя в поисковике. Ничего нового. Старая страница ВКонтакте, последний визит — три года назад. Всё логично.
А потом я сделала то, что делать не стоило. Я зашла на сайт той самой аптеки. У них есть система лояльности — карта по номеру телефона. Игорь пользовался. Я помнила его номер. Набрала.
«Последняя покупка: вчера, 17:42. Аторвастатин, лизиноприл.»
Вчера. Его номер. Его телефон, который я сама сдала оператору три года назад.
Мне стало холодно. Не от страха. От понимания, что я чего-то не знаю. Чего-то огромного.
Я позвонила дочери.
— Аня, мне нужно спросить. Только честно. Ты была на похоронах папы. Ты видела его? В гробу?
Пауза. Длинная. Слишком длинная.
— Мам, гроб же был закрытый.
— Я знаю. Но кто решил его закрыть?
Снова пауза.
— Мам, зачем ты спрашиваешь?
— Аня. Кто решил?
Она молчала. Я слышала, как она дышит. Потом тихо:
— Мам, тебе лучше поговорить с дядей Сашей.
Дядя Саша — брат Игоря. Единственный человек, который занимался всеми документами. Организовывал похороны. Привёз тело. Оплатил всё, отказавшись от моих денег. Я тогда была в таком состоянии, что просто кивала.
Я набрала его номер. Длинные гудки. Сброс. Набрала снова. Сброс. Третий раз — телефон выключен.
Я сидела на кухне. Барсик тёрся о ноги. Дождь стучал в окно. А в голове — одно: закрытый гроб, брат, который платил за всё, и мёртвый муж, покупающий лекарства от давления.
Утром я поехала на кладбище. Мне нужно было увидеть могилу. Просто убедиться, что земля на месте, что крест стоит, что табличка — его.
Табличка была на месте. Цветы, которые я приносила месяц назад, засохли. Всё как обычно.
Кроме одного. На скамейке рядом с оградой лежал свежий аптечный чек.
Аторвастатин, лизиноприл. Вчера, 19:15. Он был здесь после аптеки. Сидел на этой скамейке. Напротив своей могилы.
Я схватила чек и поехала к Саше. Без звонка. Стучала, пока не открыл.
Он увидел чек в моей руке — и обмяк. Отступил в коридор. Сказал одно слово:
— Заходи.
На кухне он налил водки. Себе, не мне. Выпил залпом.
— Игорь жив. Четырнадцатого март
а у него действительно был инсульт. Но его спасли. А пока он лежал в реанимации, ко мне пришли люди. Из прокуратуры. Игорь два года был свидетелем по делу о хищениях на заводе. Ему угрожали. Помнишь, машина сгорела? Не замыкание. Поджог. Инсульт стал идеальным прикрытием. Его «умерли» на бумаге. Закрытый гроб, фальшивое тело, настоящие документы. Тебе нельзя было знать — ты бы не выдержала, тебя бы раскусили. Ты не умеешь врать, Марин.
— Три года, — прошептала я.
— Дело закрыли два месяца назад. Все сели. Он свободен. Но боится, что ты не простишь.
— Где он?
Саша молча написал адрес на салфетке. Другой город, два часа езды.
Я приехала к полуночи. Пятиэтажка, второй этаж. Позвонила. За дверью — шаги. Щелчок замка.
Игорь. Седой, худой, в очках, которых раньше не носил. Но шрам над бровью — мой шрам, тот самый.
В руке — кружка с чаем. Он всегда пил чай, когда не мог уснуть.
Кружка упала. Он смотрел на меня и не дышал.
— Марин...
Я ударила его в грудь. Потом ещё раз. А потом обняла — так, что ногти впились в спину.
— Собирай вещи, — сказала я. — Барсик спит на твоей подушке. Надо подвинуть.
Он засмеялся. Тихо, сломанно, сквозь слёзы. Как человек, который три года не смеялся.
Мы вернулись домой под утро. Барсик обнюхал его ботинки, подумал секунду — и ткнулся лбом в ногу. Коты не забывают.
Я тоже не забыла.
***
Жуткая история, хоть триллер снимай.
Оказывается пословица— Покойники иногда оживают — работает!
, ***
#История_из_жизни.
Точка невозврата. Доступ 18+
Лика слишком серьёзно и внимательно слушала клиентку. Да, уж не часто, перед ней, открывалась такая драма «страстей человеческих». Оказалось, супруги соединились в юности по большей любви.
А, сейчас, тихо ненавидят друг друга и только жаждут развестись.

Вот только стыдно перед двумя взрослыми детьми и внуками. А ещё стыдно - перед своими родителями, которые, в своих семьях, прожили суммарно больше 120 лет. Вот такая эта жизненная арифметика.

Марина:«Лика! Пойми, что добром это всё не закончится. А как будет – не знаю. Просто у каждого своя жизнь. И уже давно. У него – своя женщина в фирме. У меня – коллега по работе».

Лика прочитала послание мужа Марины и хотела даже вытереть слёзы. Послание на лист А4, так и называлось: «Поминки супружеского долга». Она прочитала эти строки трижды. И даже не знала – вытирать слёзы от печали или радости.
Клиентка горевала сильно! Многое осталось в тайниках памяти. Она смахивала слёзы и шептала:

Марина:«Лика! Жаль, что нельзя нам вернуть прежнюю семью никогда. Иногда снится, как кормит виноградом или персиками. Даже бывали сны, когда мы занимаемся сексом в его кабинете, на сеновале или в авто».

Лика помнила многие строки из послания, где муж скрупулёзно посчитал отказы жены от интима за целый год. Ну, и память же у супруга! Или скорее всего: подробно записывал все детали. Для «предъявления счёта»!

Лика посмотрела на клиентку:
«Марина! Мне даже трудно же посоветовать в такой ситуации. Потому, что, в семейной жизни, критика секса у супругов – это последний бастион крепости, которая называется «Наш дом». Даже дети, в этом положении, не смогут помочь вам «спасти ценности». Это – уже точка невозврата».

Марина пила третью чашку чая и не могла обрести душевного равновесия:
«Мы, с ним, ещё договаривались по поводу интима. Как цивилизованные люди. Я, сама читала, что во многих дворянских семьях, примерно также было.

Потому, что супруги спали отдельно, и согласовывали, когда же можно «приходить в гости». Не знаю, как там было, по поводу страстей? Но! Так, семейная «свечка» могла гореть десятилетия. Всё сказали «на берегу»».

Лика сделала глоток чая. И посмотрела в окно. Там - шумел дождь, как бы, сочувствуя всему разговору, который длится уже полтора часа. Директор тренинг-центра понимает, что её клиентке надо полностью выговориться по самым интимным вопросам.

Иначе не будет улучшения. Как далеко «всё зашло», у этой пары, которая не могла прожить раньше врозь и дня? А теперь - жалеют, что нет, пока, возможности жить по разным квартирам. И может быть без развода. Его послание: это и крик души и бухгалтерия отвергнутого мужа.

Марина пыталась улыбнуться. «И ведь - всё подсчитал. Даже, что я ему отказывала 12 раз в году из-за женских дел. А то, он этого не знает, что всё так женщинам свойственно. Для него – «всё пошло в ход». И что соседи смотрят в окна. И дети, когда жили с нами, могли уже проснуться или ещё не заснуть. Мне - это было важно.

Он даже не поленился и сделал замок в спальне, чтобы мы спокойно могли быть "в костюмах Адамы и Евы". В кровати или посидеть, в креслах, перед балконом. От моей наготы он явно получал удовольствие. А я? Не знаю. Если честно, мне кажется, что все страсти молодости у него давно были уже с другой дамой».

Лика едва кивала головой - в подтверждение общей позиции. На листе мужской мелкий каллиграфический почерк выглядел как императорский указ потомкам. Лишь, когда сама начинаешь разбирать все «семейные частности», то «рисуется драма жизни» по Толстому.

Там, классик, всё правильно, отметил – с начала романа. Сказано на века! Все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья – несчастлива по-своему. О, да!

Марина взяла лист и тихо поднесла к глазам. «Лика! Хочу зачитать одно место, которое «резануло меня пополам». И коробит - всё это время». Она надела очки.

И выразительно принялась читать. «Всё, что я изложил, полностью отвечает на твой излюбленный вопрос: Почему, у женатых кобелей, обязательно должны быть любовницы? Чтобы расслабляться и удовлетворять все желания в постели. А, не слышать, каждый раз: так я не хочу, или это мне не нравиться, или раньше ещё – «мама не велела».

А я, так, тебя любил, а теперь, ты находишь приятными все ласки другого мужчины. Может пора делать выбор? А?».
Дама посмотрела поверх очков. Лика еле кивнула. «Согласна. Поверь! Всё только начинается?»
То есть психология одобрила развод или...
***
Ещё одна #история_из_жизни от 16+
Дама с собакой. История из жизни.
Восемь лет все шло замечательно, а на девятом году Надиного мужа стало раздражать все, а больше всего – сама Надя.

Муж приходил домой поздно, ужинал, буркал неразборчиво, открывал ноутбук и до ночи резался в стрелялки. Если и смотрел на Надю, то с таким выражением лица, будто у него сплошной кариес от макушки до пяток. И все чаще сухо сообщал, что сегодня переночует у мамы.

Однажды Надя не выдержала, позвонила свекрови:

— Медея Георгиевна, а Дима сейчас у вас?

На что Медуза Горгоновна сладчайшим голосом ответила:

— Хорошая жена, Наденька, всегда знает, где ее муж.

Надя даже купила книжку «Как удержать мужа», зачем-то начала объяснять кассирше, что, мол, для подруги. Девица глянула на нее с брезгливой жалостью.

Потом до Нади дошло, что с книжкой дело нечисто. Это ж сколько мужей надо удержать, чтоб набраться опыта для написания целой книги. И откуда берутся новые мужья, пригодные для удержания, ежели старые удержаны.

Полторы сотни страниц полезных советов, и про мужа должно тянуть в домашний уют, и про эротическое белье, и про интересоваться делами мужа. Надя даже освоила прежде не дававшееся ей дрожжевое тесто, но мужа в уют не потянуло. Наверно, надо было месить тесто в эротическом белье. Или заявиться в нем к свекрови, где, по легенде, обитает муж.

Попытка жить интересами мужа также потерпела крах: Надя с первого раза прошла в "стрелялке" уровень, через который муж неделю не мог пробиться. Что теплоты и сердечности отношениям не прибавило.

Надя пошла по магазинам за зимними сапогами, а вернулась с толстым щенком за те же деньги. Посмотрела на него и поняла, что всю жизнь мечтала иметь собаку. Не какую-нибудь там карманную "тявкалку", а нормального человеческого пса.

Тетка, назвавшая себя заводчицей, сказала:

— Вы, девушка, в собаках разбираетесь? Нет, говорите? Ну так это золотистый ретривер.

А на Надин вопрос, мол, что это он не шибко золотистый, снисходительно пояснила:

— Вырастет — "позолотеет", очень модная собака, породистый, папа-мама чемпионы, ой, красавец будет! И бумаги у меня все есть. Отдаю буквально даром.

И назвала цену.

У Нади с собой столько не было, но добрая заводчица согласилась на сколько было.

Должен же хоть кто-то радоваться твоему приходу. Сапоги не станут преданно заглядывать в глаза, вилять хвостом и приносить в зубах тапочки.

Муж, как раз в тот вечер приплывший к семейному причалу, спросил:

— Что это такое?!

– Золотистый ретривер, породистый, — сказала Надя, — и недорого, вот и документы на него есть.

В документах щенок значился алапахским чистокровным бульдогом. Телефон заводчицы оказался телефоном строительно-монтажного управления, где на вопрос о ретриверах и бульдогах реагировали неприлично.

— У тебя глаза есть?! Где, ну скажи мне, в каком месте тут ретривер с бульдогом? Сколько отдала? Сколько?! Нет, ну чтоб так мозгов не иметь!

Щенку вопли мужа не понравились, и он грозно зарычал. Но вместо грозного рыка у него получилась обширная лужа.

— Господи, с кем я живу! – воззвал к потолку муж и вернулся к компьютеру. И вид у него был такой, как будто он не компьютерных монстров расстреливал, а Надю. С наслаждением.

Утром оказалось, что щенок быстро освоился. За ночь он прицельно растрепал мужнины кроссовки и погрыз его же туфли.

Тут оно и рвануло.

Все в Наде ужасно и непереносимо: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. И даже то, что она зарабатывает вдвое больше мужа. Чтоб его и этим унизить. И детей у нее нет.

— Димочка, ты же сам не хотел ребенка, — робко вставила Надя.

— Да потому что какие дети могут быть у идиотки?! Такие же дебилы, как и она сама! Да ты посмотри на себя – кто польстится на такую дуру!

Щенок послушал-послушал, а потом поковылял на толстых лапах к мужу и попытался тяпнуть его за щиколотку.

А у Нади от обиды за своих несуществующих детей перехватило горло, и она только смотрела, как муж бросает свои вещи в чемодан.

Тридцать лет. Жизни нет. Кончилась. Точка. Приехали.

Жить дальше смысла не было, но щенку этого не объяснишь. Вот он, с несчастным видом жует Надин носок, изображая собой бедного некормленного и неглаженного песика. Плевать ему на Надины страдания и суицидные мысли. Он хочет есть, пить и чтоб ему говорили, какой он замечательный, и чесали пузо.

Щенок Гор рос как на дрожжах, но на защитника, несмотря на баскервильский вид, не тянул. Хватательный и кусательный рефлекс у него не вырабатывался в принципе. В процессе выработки замещался ласкательным и "облизывательным".

По вечерам Надя гуляла с ним допоздна. И догулялась. В декабре во дворах начали рыть какие-то ямы, шел снег пополам с дождем, все размокло, в одну из таких ям и свалился Гор. И заскулил жалобно. И Надя с испугу сиганула следом, хорошо хоть ноги не переломала. Яма оказалась вырытой на совесть, глубокой, со скользкими крутыми глинистыми краями, а времени на часах – почти полночь, и телефон забыт дома.

Сперва Наде было неудобно звать на помощь, но после нескольких безуспешных попыток выкарабкаться она заорала Помогите! во весь голос. В конце концов на крики к яме подошли два готических молодых человека, в тусклом фонарном свете выглядевших запредельно некрофильски. Все же заниматься жертвоприношениями и закапыванием могилы они не стали, а вызвали МЧС-ников и не ушли, дождались их, гогоча там наверху о чем-то своем, готическом. Первым вытащили Гора, который на радостях в рекордные сроки облизал всех присутствующих, включая готов. А затем Надю, которая так замерзла, что ей даже стыдно не было.

Сердитый главный спасатель сочно охарактеризовал безмозглую собаку, бестолковую Надю, бездельников в ЖЭКе и безруких землекопов. Правительству тоже досталось. Гор таких слов раньше не слышал, потому продолжал радостно скакать вокруг мужика, примериваясь лизнуть его в нос в полете. И добился своего, попутно расквасив мужику нос своей башкой.

В итоге, к часу ночи картина была следующей: отчаянно счастливый Гор, покрытая толстым слоем грязи дрожащая Надя, измазюканные Гором спасатели с готами и окровавленный командир.

— Вы бы, #дама, хоть бы собачку, такого монстра воспитывали, — сказал пострадавший.

— Я воспитываю, только он, знаете, трудновоспитуемый.

— Во, прям как я, — сообщил один гот другому и, не удержавшись в образе, жизнерадостно заржал.

— Я вот в том подъезде живу, давайте вы зайд;те умыться, — стуча зубами, предложила Надя.

— Иди-иди, — сказали спасатели командиру, — а то прям Ганнибал Лектор какой-то.

— Может, мне самой какую яму вырыть? Пока эти комунальщики расчухаются, век в девках прокукуешь, – впоследствии говорила Надина подруга.

P.S. Дети у Нади не вундеркинды. Обычные смешные умные дети. И Сашка, и Лидочка. В первом классе нужно было рассказать о своей семье...

– Наш папа спасает мир! А наша мама работает компьютером! – заявил бойкий Сашка.

А тихоня Лидочка добавила:

— А наша собака умеет смотреть телевизор!

P.P.S. Гор не перевоспитался. Тапки в зубах не приносит. Он их грызть любит, а не носить..

Автор иронического рассказа из жизни: Наталья Волнистая
***
История из жизни.
Муж заявил, что его ребенок от бывшей жены будет жить полгода у нас. Я молчать не стала, высказала ему все

Вечером муж пришёл домой и, даже не разувшись, сказал:

— Ань, у нас изменение планов. Кирюша от Кати будет жить у нас полгода. У неё длинная командировка за границу, а ребёнок не может с ней ехать.

Я медленно поставила тарелку на стол и посмотрела на него.

— Полгода? — переспросила я.

— Да. Он же мой сын. Я не могу ему отказать.

Я глубоко вдохнула и спокойно, но твёрдо ответила:

— Дим, я не против, чтобы Кирюша иногда приезжал к нам на выходные или каникулы. Но жить у нас постоянно полгода — это совсем другое. Я не готова быть ему второй мамой. У меня своя работа, свой ребёнок и своя жизнь.

Муж нахмурился:

— То есть ты отказываешься помогать мне? Это же мой сын!

— Это твой сын, — кивнула я. — И твоя бывшая жена. А я не нанималась быть бесплатной няней и воспитательницей на полгода. Если Кирюша переезжает к нам, то давай всё оформим официально. Катя должна платить нормальные алименты, полностью брать на себя его одежду, обувь, кружки и лечение. И приезжать хотя бы раз в две недели. Иначе — нет.

Он начал повышать голос:

— Ты эгоистка! Ребёнок ни в чём не виноват!

— Я не эгоистка, — спокойно ответила я. — Я просто не хочу, чтобы меня использовали. Если ты хочешь, чтобы Кирюша жил у нас полгода, давай решим всё по закону. С чёткими обязанностями и финансовой ответственностью Кати. Иначе я не согласна.

Муж долго молчал, потом тяжело вздохнул:

— Я понял. Я скажу Кате, что мы не готовы.

Через неделю Катя нашла «другой вариант» — ребёнок остался жить у её матери.

С тех пор она больше никогда не поднимала этот вопрос.

А когда иногда начинает намекать, что «ребёнку нужен отец», я спокойно отвечаю:

— Отец у него есть. И он может видеться с сыном сколько угодно. А вот бесплатной няньки в этом доме не будет.

Муж теперь прекрасно знает: я могу быть доброй и понимающей. Но только до тех пор, пока это не касается эксплуатации меня и нашего брака.
#отцы_и_дети
#вторая_семья
***
#Их_нравы#США
Всё как у нас в России, только часто драматичнее.

Когда она забеременела в 14 лет, врачи даже не спросили — хочет ли она рожать. Аборт был незаконен. Её детство закончилось.

До 1973 года #аборт в #США был незаконен в большинстве штатов. Женщина не могла прервать беременность даже после изнасилования, даже если ей было 14 лет, даже если продолжение беременности угрожало её здоровью.

Исключений почти не было. Только если мать умирает прямо сейчас — тогда может быть разрешат.

Женщины умирали от подпольных абортов. В 1930 году аборт был причиной почти 18% всех материнских смертей. Использовали вешалки для одежды, вязальные спицы, токсичные химикаты. Умирали от кровотечений, от инфекций, от перфорации матки.

Богатые женщины летали в Европу или находили частных врачей, которые делали процедуру нелегально за большие деньги. Бедные женщины умирали.

В 1960-х годах движение за право на аборт набрало силу. В 1970 году Норма Макворви — молодая бедная женщина из Техаса, беременная третьим ребёнком — захотела сделать аборт. Ей отказали. Она не могла позволить себе поехать в другой штат.

Её дело дошло до Верховного суда под псевдонимом Джейн Роу. Дело называлось Roe v. Wade — Роу против Уэйда.

В 1973 году Верховный суд постановил: женщина имеет конституционное право на аборт. Это решение легализовало аборт по всей стране.

К моменту решения Норма уже родила ребёнка и отдала на усыновление. Решение суда ей лично не помогло. Но помогло миллионам других женщин.

После легализации смертность от абортов упала почти до нуля. Женщины получили доступ к безопасным медицинским процедурам вместо подпольных.

Но в 2022 году Верховный суд отменил решение Roe v. Wade. После 49 лет защиты право на аборт перестало быть федеральным. Каждый штат теперь решает сам.

В 14 штатах аборт запретили почти полностью. Женщины снова вынуждены ехать в другие штаты или вынашивать нежеланную беременность.

Есть задокументированные случаи: девочка 10 лет из Огайо, забеременевшая после изнасилования, не могла сделать аборт в своём штате. Пришлось ехать в Индиану.

Женщина в Техасе с нежизнеспособной беременностью, плод без части черепа, 100% умрёт после родов. Ей отказали в аборте. Заставили доносить до конца, родить ребёнка, который прожил несколько часов.

Контроль над абортами — это контроль над женскими телами, над их будущим, над их жизнями. Если женщина не может решать продолжать ли беременность — она не контролирует свою судьбу.

14-летняя девочка, забеременевшая от изнасилования — должна ли она рожать? Женщина, чей плод нежизнеспособен — должна ли она доносить до конца и пройти через роды мёртвого ребёнка?

Запрет абортов не останавливает аборты. Он останавливает безопасные аборты. Женщины делали и будут делать аборты — вопрос в том, умрут ли они при этом.
#проэто
#молчать_нельзя_обсудить
Запятую поставьте сами.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 29.07.2026. Здоровья вашим суставам в любом возрасте
• 22.07.2026. Сюжеты. Истории из жизни