Художники и мастера

- Мне всё нравится, - говорил литературный консультант в Союзе писателей, мастистый литератор, которому я, тогда ещё совсем молодой человек, принёс на суд свои стихи. - У меня нет никаких придирок с чисто технической точки зрения. Скажу больше: ваши стихи мне близки, я сам писал когда-то подобные. Но такие вещи не являются результатом творческого процесса, как такового, не требуют особых творческих усилий: они идут как бы сами по себе, самотёком. А значит, это не поэзия.

Странная точка зрения! Я был с ней знаком. И возразил:
Мои стихи могут быть слабыми, тут нет никаких вопросов. Вопрос в другом. Если мы не считаем поэзией так называемый «самотёк», то нам надо вычеркнуть тогда целые куски, целые стихотворения из творчества Лермонтова, Тютчева, Блока… Можно не обращать внимания на поэтический цикл «Сестра моя жизнь» Бориса Пастернака, который он долго не публиковал, считая себя не вполне его автором. Как быть, наконец, с признанием Анны Ахматовой:

«Но вот уже послышались слова
И лёгких рифм сигнальные звоночки, -
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь».

Ничего толком мой именитый наставник ответить мне не смог. Ответа нет и по сей день. А нелепая точка зрения есть! Не раз в своей жизни я возвращался к этой теме. И объяснял себе примерно одинаково:

Есть художники. И есть мастера, в самом высоком смысле этого слова. Они не хуже и не лучше друг друга. Свойство их дарования разное. Одни – записывают. Другие – сочиняют. Чтобы почувствовать разницу их, ну скажем так, - творческого метода, вспомним, например, двух выдающихся поэтов начала 20-го века Осипа Мандельштама и Николая Гумилёва. Вот какое наблюдение оставила нам их современница, поэтесса Ирина Одоевцева в своих замечательных мемуарах «На берегах Невы»:

«… Тихо. Пусто. Никого нет. Уже сумерки. У окна матово белеют книги, сваленные на полу. Их ещё не успели разобрать…

И вдруг я слышу лёгкое жужжание. Что это? Неужели книги жужжат? Разговаривают между собой. Я оглядываюсь. Нет, я ошиблась. Я тут не одна. В тёмном углу, у самой статуи Родена перед ночным столиком, неизвестно зачем сюда поставленным, сидит Мандельштам. Я вглядываюсь в него. Как он бледен. Или это кажется от сумерек? Голова его запрокинута назад, лицо неподвижно. Я никогда не видела лунатиков, но, должно быть, у лунатика, когда он скользит по карнизам крыши, такое лицо и такой напряжённый взгляд.

Он держит карандаш в вытянутой руке, широко взмахивая им, будто дирижирует невидимым оркестром – вверх, вниз, направо, налево. Ещё и ещё. Внезапно его поднятая рука повисает в воздухе. Он наклоняет голову и застывает. Я снова слышу тихое ритмичное жужжание. Я не шевелюсь. Я сознаю, что здесь сейчас происходит чудо, что я не имею права присутствовать при нём.

Так вот как это происходит. А я и не знала. Не догадывалась. Я не раз видела, как Гумилёв, наморщив лоб и скосив глаза, то писал, то зачёркивал какое-нибудь слово и, вслух подбирая рифмы, сочинял стихи. Будто решал арифметическую задачу. Ничего таинственного, похожего на чудо, в этом не было. И я не испытывала волнения, охватившего меня сейчас. Волнения и смутного страха, как перед чем-то сверхъестественным…

Я не знаю, как мне уйти отсюда. Только бы он никогда не узнал, что я была тут, что я видела, что я подглядывала, хотя и невольно…»

Итак, Мандельштам – художник. Гумилёв – мастер. Сразу добавлю – это вовсе не означает, что первый никогда не дорабатывал записанные стихи чисто технически. Дорабатывал, и очень тщательно. В свою очередь, «поэтические ченнелинги» не были уж совсем чужды второму. Достаточно вспомнить «Заблудившийся трамвай» - стихотворение, все пятнадцать строф которого были созданы за одно утро, почти начисто. И получились ярче, сильней всего написанного поэтом ранее. Как и большинство стихов из цикла «Огненный столп», после которого Гумилёв был по-настоящему оценён, как литератор, и встал вровень со своими великими современниками. Так что градация на художников и мастеров достаточно условна, мы говорим о главной составляющей их творчества.
Ошибка думать также, что «самотёк» не требует сил. Нужны иногда огромные усилия, чтобы записать вещи, которые к тебе идут, которые, как правило, сильней тебя, но которые ты при этом не записать не можешь… Они тебя просто-напросто не отпустят. Мучительное состояние! Да и техническую доработку, как уже отмечалось, никто не отменял. Можно, конечно, особо не париться, и тут прав мой давнишний собеседник: «подключайся» и пиши, что в голову придёт. Только вот стихи твои будут при этом набором штампов и банальностей. Это в лучшем случае. В худшем – бессмысленная куралесица слов, впрочем, претендующих иногда, по хотению авторов, на поиск новых поэтических форм. Чтоб печали сей избежать, нужны, кроме способностей, разумеется, и знание поэзии, и критическое отношение к тому, что пишешь… В общем, работа. Лёгких путей в настоящем творчестве не бывает. Как сказал когда-то, упоминаемый мной уже в третий раз, Николай Гумилёв, правда, по-особому, в мистическом флёре, - ну настоящее стихотворение Серебряного века:

«Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но, я вижу, ты смеёшься, эти взоры – два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!»

Другие статьи в литературном дневнике:

• 05.08.2026. Художники и мастера