Елена, Троя и старый рояль

Олег Рост: литературный дневник

Ночью мне приснился Город, которого больше нет.
С тёплым светом в окнах, со снегом, падающим на брусчатку, и со стройной мелодией, звучащей на рояле. Во сне я стоял у парадного подъезда и слушал, а когда проснулся, понял, что это был не сон.
Это была память о булгаковском доме, о Турбиных, о той самой квартире, где на пюпитре рояля раскрыта партитура «Фауста». И всё вокруг смешалось. Елена словно и не просто Елена, дом не просто дом, Город не просто Город, а Троя совсем не та, что в «Илиаде». Она прямо здесь, на этой улице, в этом снежном плену.
Когда Мышлаевский произносит свою горькую фразу о том, что для одних это конец эпохи, а для других начало, оказывается, что на самом деле он выносит приговор. И этот приговор не политический, а сугубо человеческий выбор. В одной комнате сидят люди, которые слышат одну и ту же музыку. Но для одних «Фауст» Гуно становится прощанием с уходящим миром, с домом и прежним временем, а для других остаётся лишь красивой мелодией, под которую удобно начинать новую жизнь, новые сражения и новую ложь.
Если хорошенько подумать, кто же здесь настоящий Фауст? Конечно, это не персонаж оперы, а живой человек, делающий свой выбор. Турбин выбирает честь и гибнет. Тальберг выбирает выгоду и уезжает. Мышлаевский выбирает выживание и остаётся. Каждый платит свою цену, ведь никто не заключает сделку с нечистым бесплатно, даже если дьявол в этой истории всего лишь беспощадное время.
У Булгакова музыка говорит громче людей. Пока в доме звучит рояль, мир ещё держится. Елена играет или просто слушает, но именно она остаётся его центром. Она та, ради кого приходит Демон, ради кого венчает Гименей и ради кого когда-то губили целые флоты. Только булгаковская Елена никого не губит. Она спасает, или хотя бы пытается спасти, хотя её сил хватает всего на одну комнату, на один рояль и на одну партитуру.
За пределами дома начинается уже не Троя. Там царит разрушение, туда пришли те, кто решил перекроить всё по-своему, там идёт схватка, которая не спрашивает, кто прав и кто виноват. Она просто перемалывает всех подряд. Филолог Андрей Синявский точно заметил, что битва начинается там, где гибнет гармония, и первой всегда погибает красота, потому что она не умеет стрелять. Вот почему Елена в «Днях Турбиных» не просто сестра и не просто женщина. Она последний остров, осколок времени, где красота ещё жива. Та самая Елена, чьё имя древнее этого Города. Но если в древнем мифе из-за неё рушится Троя, то здесь всё происходит наоборот: Троя рушится, а Елена остаётся. Одна, у рояля, с партитурой «Фауста» на крышке.
Мне открылось, что Булгаков написал не пьесу о смутном времени. Он создал реквием по культурному коду, который исчезал прямо на его глазах. Дом Турбиных представляет собой не просто квартиру, а модель уходящей натуры, которая говорила на нескольких языках, ставила оперы Гуно, читала Гёте и верила, что честь не пустое слово. А потом пришли те, для кого честь обернулась слабостью, а культура ненужным пережитком.
Если совсем начистоту, я никогда не понимал Тальберга. Конечно, не как литературного персонажа, а как жизненное явление. Человек, который уезжает ради спасения шкуры и предаёт не от злобы, а от трусости. Или же он вовсе не трус, а просто не желает умирать за то, во что не верит? Но разве можно жить без веры, менять знамёна как перчатки и не чувствовать ледяного холода внутри? Вот он, настоящий демон булгаковского мира. Не тот, кто поёт романс о демоне у рояля, а тот, кто сидит за тем же инструментом, но слышит только собственный страх и называет его благоразумием.
В те годы в Городе ещё можно было отыскать ноты оперы Гуно. Их переписывали от руки и хранили как реликвии, бережно завёрнутыми в чистые тряпицы. Через десять лет такие находки понесут в макулатуру, а через двадцать станут жечь в печках во время новой смуты. Но тогда, когда писатель делал свои первые наброски, партитура на рояле была не ностальгией, а живой реальностью, которая уже уходила. И Булгаков чувствовал это острее кого бы то ни было.
Трудно держать эти мысли в себе. Я сижу сейчас в своей комнате, за окном стоит тишина. Не та тревожная тишина, что бывает перед схваткой, а просто покой. Но я смотрю на книжную полку, где стоят тома Гёте, лежат партитуры на дисках и старые фотографии Города, и думаю: а что, если через сто лет кто-то точно так же будет разглядывать мои вещи? И станет гадать, что значил этот дом и эта эпоха? И заметит ли он, что культура это не то, что мы коллекционируем на полках, а воздух, которым мы дышим, пока дышится.
Елена, Елена. В Трое была, и там гремели сражения. Здесь появилась, и здесь идут бои. Везде одно и то же, а она одна, и с ней лишь рояль да ноты. Что такое женщина? Очаг. А что такое очаг? Место, близ которого даже посреди ада можно присесть и послушать музыку. Если, конечно, ещё есть кому играть. А играть уже некому: одни ушли на передовую, другие пустились в бега, третьи легли в землю. Ноты по-прежнему лежат на пюпитре, и Фауст смотрит с обложки, не подозревая, что его время тоже закончилось.
Мышлаевский оказался прав. Для одних наступил конец эпохи, для других её начало. Но Булгаков написал эту пьесу не для тех, кто начинает, и не для тех, кто заканчивает. Он написал её для тех, кто остаётся. Для тех, кто замер на пороге разрушенного дома и не знает, войти внутрь или уйти навсегда. Как Елена. Как зритель в тёмном зале. Как мы с вами, когда перечитываем «Белую гвардию» и вдруг понимаем, что речь идёт вовсе не о той давней смуте, а о нас сегодняшних.
Тальберг, конечно, крыса. Но не крыса как неприятное животное, а как жизненный принцип: выживать любой ценой, убегать, предавать и улыбаться новым хозяевам. Таких всегда большинство, поэтому мир и катится в пропасть. Турбин же дурак. Благородный дурак, свято верящий в честь, за что его и убивают. А Елена просто женщина, красивая и сильная, чья судьба заключается в ожидании. Ждать, пока дураки и крысы перестреляют друг друга, и слушать музыку, потому что музыка остаётся единственным, что не врёт, даже когда дом уже сожжён дотла.
У таких людей, как Тальберг, существует понятие «легенда». Ты выстраиваешь её из чужих деталей: фотографий, книг и пластинок, чтобы враг поверил, будто ты свой. У Булгакова же дом Турбиных не легенда, а чистая правда. Каждая нота на рояле здесь подлинная, каждая книга на полке прочитана до последней страницы. И когда приходит большая история и начинает ломать этот дом, ты ясно понимаешь, что культура не паспорт. Её невозможно сменить, подделать или выбросить. С ней либо умирают, либо, подобно Тальбергу, превращаются в пустое место. Без культуры ты всего лишь биологический объект, мимикрирующий под среду, а с культурой остаёшься человеком, даже если обречён на гибель.
Однажды я заметил, что Елена в «Днях Турбиных» почти не говорит о том, что творится за окном. Она говорит только о доме, о семье и о том, чтобы все остались живы. Она единственная, кто отказывается выбирать сторону, потому что выбирает людей. В этом кроется её главная сила и её же трагедия, ведь во время сражений людей больше не существует, остаются только свои и чужие.
Партитура «Фауста» на крышке рояля. Елена, вслушивающаяся в тишину. Мышлаевский, курящий у окна. И Город за стеклом, который вот-вот исчезнет и переродится. Булгаков не даёт готовых ответов, он даёт нам музыку и задаёт главный вопрос: что выберете лично вы, когда наступит ваша схватка? Не та, что идёт с оружием в руках, а та, что разворачивается внутри. Выбор между честью и выгодой, домом и бегством, памятью и забвением.
Быть может, прямо сейчас где-то женщина в тёплой комнате ставит старую пластинку, и её слушают невидимые гости из прошлого и будущего. И все они одна семья. Моё искреннее пожелание вам: не продавайте душу, даже если за неё обещают спасение. Особенно если его обещают.
А теперь слово за вами. Если вы дочитали до этих строк, значит, булгаковская музыка в моём пересказе задела и вашу душу. Напишите в комментариях, чем для вас стали «Дни Турбиных»: светлой ностальгией по несбывшемуся или честным разговором о вечном? Я не знаю правильного ответа и не хочу его знать. Я хочу услышать ваш.



Другие статьи в литературном дневнике: