Я снова пишу, не надеясь, что кто-то меня услышит. Я пишу, зная, что тебе плевать. Теперь, когда я открыл все то, что жило в тебе все это время. И знаешь, мне стало страшно, что я до сих пор дышу на свете.
Я хочу уплыть в северное море, назвавшийся капитаном. Там идет ледяной дождь и свищет белая, лютая метель, но я не буду чувствовать их в железном чреве тошной подлодки. Я хочу жить там, вечером ложиться спать в обнимку с крысами, а утром просыпаться от мучительной боли в боку, холода и сырости. Это лучше чем ходить здесь, по этой черствой земле, по этому ненавистному лесу, вдыхать этот затравленный воздух и знать, что ты тоже здесь, недалеко, ходишь, дышишь, живешь...
Холод. Бродячая, дрожащая собака. Облупленный купол маленькой церковки. Твои слова, твои мысли обо мне утром смяты, окровавлены, изорваны, выжжены. Ветер гонит пустую коробку с выцветшей розовой этикеткой, на боку размашистым почерком нацарапано: "мандарины". Собака срывается с нагретого животом места, поджав хвост, спешит к коробке, догоняет, сует еще теплую пасть в зияющую сверху рваную дыру… и, поникнув, возвращается обратно. В коробке пусто, словно в моей душе...
Я иду по улице, небесный снег залетает за воротник. Разбавленным соком - тошнотворный цвет уличного ларька. Покупаю сигареты, закуриваю, мне плевать что никогда не курил. Мутит, кашель со снегом бьют в лицо, обжигают губы, ужасают твоим поцелуем. Руки уже не слушаются, спичка не горит, но я достаю другую, зажигаю, вдыхаю сигаретный дым… мир кружится, уходит, а перед глазами - лица, лица, лица... Тошно.
Назад в гору, скрипящий под ногами снег скользит, уводит подошву от земли, холод возвращает к реальности: я здесь, я сейчас, я жив... Холодно. Скрипит открытая дверь какого-то магазина, колокольчик задевает за железную палочку и звенит серебряно-переливчатой трелью, дверь неотвратимо возвращается: я понимаю, что сейчас - опять... Закрываю уши, но проклятье звучит снова, приглушенно, как-то издалека, еще более зловеще. Я представляю тебя в строгом черном платье сидящей на полу около камина, оперевшись на кресло спиной, ты греешь ноги, ворошишь угли, читаешь книгу. Я пытаюсь представить твое лицо, а вместо этого вижу пустую коробку. Толстые синие канавки на боку, жирные, блестящие замерзшими хрусталиками чернила возвещают надпись "мандарины". Ветер загнал коробку в угол, бросил, засыпал снегом, а рядом с ней улеглась и собака - но пасть ее больше не теплая.
Боже, что произошло. Я узнал, что жило в тебе все это время, узнал тебя всю, насквозь, узнал, когда ты лгала, а когда говорила правду, что означают твои болезни, депрессии, желания. Теперь я знаю, зачем ты приходила ко мне, зачем не отпускала, зачем обо мне думала и как думала. Я взял эту коробку и медленно, с наслаждением порвал. Собака лежала, свернувшись клубком, но морда, которая еще недавно, пусть и стуча зубами, проверяла содержимое коробки, пострашнела, оскалилась, обозлилась на весь мир неистовой злобой смерти. Полуприкрытые глаза тяжко блеснули черным хрусталем в фонарном свете. Я осторожно обхватил ее и взял на руки. Пальто испачкалось в грязи, шерсти и снеге: я почувствовал, что провалился - в колодец, как грязный, безумный от голода и страха котенок, запутавшийся в лапах.
Страх. Черная мазутная грязь. Метель. Собака. Пальто...
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
