Гибель СССР и молчание Крючкова.ГЛАВА КГБ МОГ ИЗМЕНИТЬ ХОД ОТЕЧЕСТВЕННОЙ И МИРОВОЙ ИСТОРИИ. В СССР был человек, который мог изменить ход истории — Председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков. Известно, что в период 1989-1991 гг. он обладал достаточной информацией о предательской деятельности как Горбачёва, так и его ближайших соратников, а точнее подельников, — Яковлева и Шеварднадзе. Владимир Александрович имел возможность остановить эту «тройку», но занял весьма странную позицию. Началось все с Александра Николаевича Яковлева. Напомню, что уже в 1989 году советским спецслужбам стало известно, что он занимал выгодные для Запада позиции, противостоял «консервативным силам» в СССР, и Запад мог твердо рассчитывать на него в любой ситуации. Крючков доложил эту информацию Горбачёву. Но тот хоть и «задергался», но в итоге предложил главе КГБ лишь поговорить «по душам» с Яковлевым. Разговор окончился ничем. Яковлев только молчал и горестно вздыхал. Крючков доложил об итогах разговора Генсеку, но тот предпочел «замять» ситуацию. Спустя некоторое время, Владимир Александрович вновь доложил Горбачёву о том, что по линии разведки и контрразведки поступили важные материалы о содержании его переговоров с президентом Бушем-старшим на Мальте в декабре 1989 года. Информаторы КГБ и ГРУ утверждали, что в ходе этих переговоров Генсек дал согласие изменить политический строй в СССР, коренным образом пересмотреть отношения СССР с западными странами, не препятствовать включению ГДР в состав ФРГ и выходу Прибалтики из Союза. Это подтверждали и статьи, появившиеся в западных СМИ. Даже когда стало ясно, что Президент СССР «сдает» Западу позиции СССР, глава КГБ не сделал должных выводов. В этой связи возникает вопрос: а как в подобной ситуации действовал бы директор ФБР или глава ЦРУ? Несомненно, что они незамедлительно проинформировали бы Сенат и Конгресс США о явной нелояльности Президента. Информацию о разговоре с Горбачёвым по поводу Мальты Крючков озвучил только в 2001 году в интервью корреспонденту «Литературной газеты» Дмитрию Беловецкому. При этом добавил, что «Горбачёв всегда был предателем партии и страны». Верная констатация, но, как говорят, дорога ложка к обеду. Странное поведение Крючкова в 1990-1991 гг. пытаются объяснить по-разному. В том числе и тем, что он безгранично верил Горбачёву. Однако этим оправдывать бездействие главы КГБ в период, когда стало очевидным явное предательство главы государства, невозможно… Замечу, что тогда ситуация сложилась более чем странная. Подчиненные Председателя КГБ хорошо осознавали происходящее в стране, а их шеф пребывал в святом неведении. Об этом свидетельствует следующий факт. 23 февраля 1990 года собрание представителей подразделений Центрального аппарата КГБ СССР обратилось к Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю ВС СССР М. Горбачёву с заявлением: «…В чекистских коллективах выражается недоумение по поводу того, что руководящие органы страны, располагая упреждающей информацией о назревающих негативных явлениях, явно запаздывают с принятием жизненно важных политических решений, проявляют медлительность и нерешительность, не используют силу действующих ныне законодательных актов. Затягивается принятие ряда важных для общества законов, в том числе по вопросам усиления борьбы с организованной преступностью, о Комитете государственной безопасности СССР, о преступлениях против государства, о преступлениях против мира и безопасности человечества. Отсутствие этих законов лишает правовой основы борьбу с наиболее опасными формами организованной преступности, коррупцией, с преступлениями в сфере внешнеэкономической деятельности, не позволяет эффективно обеспечить безопасность государства и граждан…» Заявление чекистов Горбачёв не удостоил ответом. Кстати, об этом заявлении было хорошо известно Крючкову, и молчание Генсека давало право ему публично поставить перед Горбачёвым вопросы, которые были изложены в заявлении. В КПСС такая практика была достаточно распространенной. Руководитель любого уровня всегда использовал возможность публично поддержать сбалансированную критику, высказанную его коллективом в адрес вышестоящих органов. Следует также иметь в виду, что Крючков являлся членом Политбюро ЦК и депутатом Верховного Совета СССР, что предоставляло ему немало возможностей воздействовать на главу советского государства. Не вызывает сомнений, что если бы Владимир Александрович публично озвучил лишь некоторые факты предательской политики Генсека и Президента, то, возможно, история нашей Родины развивалась бы по-другому. А Горбачёв доживал жизнь не в роскошном баварском замке, а в тюремной камере. Несколько слов о публичных выступлениях Крючкова. Он с тревогой, но весьма обтекаемо выступил на XXVIII съезде КПСС (июль 1990 года), когда вопрос стоял о том, тем ли путем идет страна? Выступал он и на знаменитом IV съезде народных депутатов СССР (декабрь 1990 года), когда стало ясно, что Горбачёв не только не справляется со своими обязанностями, но и противодействует выправлению положения в стране. На этом съезде Владимир Александрович не осмелился поддержать выступление Сажи Умалатовой, хотя потом расценил его как подвиг. Выступал Крючков и на апрельском (1991 год) Пленуме ЦК, когда стоял вопрос об отстранении Горбачёва от должности. Но вновь обошел стороной вопрос об ответственности Генсека за происходящее в Союзе. Наконец, 17 июня 1991 года Владимир Александрович на закрытом заседании Верховного Совета СССР вновь говорил о внешних силах, активно действующих по созданию бедственного положения в стране. Он констатировал, что «наше Отечество находится на грани катастрофы». Подтверждая свое высказывание, Председатель КГБ озвучил секретную записку Юрия Владимировича Андропова «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан», датированную 1977 годом. В записке говорилось о том, что «американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза. ЦРУ разработало программу индивидуальной подготовки агентов влияния, предусматривающую приобретение ими навыков шпионской деятельности, а также их концентрированную политическую и идеологическую обработку». Также в записке подчеркивалось, что основное внимание ЦРУ будет обращено на советских граждан: «способных по своим личностным и деловым качествам в перспективе занять важные административные должности» в партийном и советском аппаратах. Известно, что к моменту выступления Владимира Александровича на Верховном Совете «агенты влияния» были уже подготовлены, внедрены на соответствующие должности и вели «соответствующую» работу. Поэтому действовать надо было без промедления. Однако Крючков ограничился рассуждениями на общие темы. Если бы за его выступлением последовали действия КГБ по обезвреживанию агентов влияния, то можно было бы понять позицию Владимира Александровича. Накануне операции по обезвреживанию врагов недопустимо разглашение их фамилий. Но и после выступления шефа КГБ на закрытом заседании Верховного Совета так ничего и не последовало. Напрашивается вывод. Видимо, агенты влияния были слишком могущественными людьми. Об этом мне как-то намекнул один из бывших замов Председателя КГБ. Этот вывод косвенно подтвердил упомянутый в прошлой статье генерал КГБ Юрий Иванович Дроздов. Он, ссылаясь на американского разведчика, заявил корреспонденту «Российской газеты» (31 августа 2007 года) о том, что ЦРУ и Госдепартамент США имели в СССР «агентуру на самом верху». Но в таком случае единственным способом, которым эту агентуру следовало обезвредить, было оглашение их фамилий. Напомню, что в 1981 году в Италии таким образом удалось предотвратить правый государственный переворот, который готовили члены тайной масонской ложи «П-2». Для этого оказалось достаточным опубликовать список с фамилиями 962 членов этой ложи. В «П-2» входили три министра тогдашнего правительства Италии, руководители всех трех итальянских спецслужб, политический секретарь социал-демократической партии, заместитель министра обороны, президент объединения итальянских промышленников «Конфиндустрия» и т. д. Самую многочисленную часть ложи составляли военные. Например, начальник генерального штаба министерства обороны Италии, заместитель главнокомандующего военно-морскими силами НАТО в Южной Европе и другие. И, тем не менее, оглашение списка заговорщиков-масонов поставило крест на их планах. Этот скандал в Италии, несомненно, был известен Крючкову. Не вызывает сомнений, что ему также было известно о международной встрече делегаций органов госбезопасности социалистических государств, состоявшейся в 1974 году в Гаване. На ней особый интерес вызвало выступление начальника контрразведки социалистической Чехословакии Мольнара. Цитату из его выступления привел в своей книге «Как готовили предателей: Начальник политической контрразведки свидетельствует…» первый заместитель Крючкова Филипп Денисович Бобков, участник встречи в Гаване. Мольнар тогда заявил: «Хочу предупредить вас, что настоящая опасность наступит тогда, когда на сотрудничество с противником пойдут представители властных структур, лица, стоящие у власти. Мотивы их сближения с противником могут быть разными. Это может быть стремление найти гарантии укрепления личной власти, слабая убежденность в социалистическом мировоззрении, научная неподготовленность… Говорю это на опыте моей Чехословакии. Мы пережили то, что творили руководители государства во времена Дубчека, то, что делал он сам. И органы государственной безопасности не могли препятствовать тому, что вело к гибели строя. Мы не могли выступить против власти, потому что народ верил власти, а не тем, кто выступает против нее. Тем более, что они прикрывались клятвами в верности идеям Маркса и Ленина, утверждали на словах социализм, борясь с изъянами прошлого. Стать «переворотчиками» мы не могли. Хочу предупредить и призвать вас подумать, как поступать в таких случаях. Одно дело подпольная борьба отдельных лиц или групповых формирований, которые вступили в сотрудничество с противником. И совсем другое, когда происходит изменение позиций руководителей партии и государства в сторону от социалистического пути развития. Ревизионизм охватывает высшие эшелоны власти…» Абсолютно ясно, что ситуацию в 1991 году можно было изменить только в случае, если бы Крючков назвал фамилии. Тем более, что Председатель КГБ СССР к тому времени уже располагал списком агентов влияния Запада. Это был так называемый «Список 2200» или «Список Крючкова». Именно столько в нем фигурировало агентов. Утверждают, что начинался он с фамилии А. Н. Яковлева. Обычно при упоминании этого списка у многих на лице отражается скептицизм. Однако сегодня существуют достоверные свидетельства того, что такой список существовал. В марте 2011 года уже упомянутый Юрий Иванович Дроздов в интервью «Российской газете» (17 сентября 2010 года) сообщил, что «так называемый «Список Крючкова» с именами этих людей из американской агентуры не был высосан из пальца». На уточняющий вопрос корреспондента «РГ» Николая Долгополова Дроздов ответил: «Я не считаю, я уверен в этом. Подтверждение — наши агентурные материалы». Почему же публичные выступления Крючкова не возымели должного эффекта? Почему они оказались гласом вопиющего в пустыне? Ведь они, казалось бы, были проникнуты озабоченностью судьбой Советского Союза. Прежде всего, потому, что проблемы преподносились им в общих чертах, без конкретных фактов и фамилий. Я помню свою реакцию на выступления Крючкова, да и реакцию тех членов ЦК КПСС и народных депутатов ВС СССР, с которыми я общался. За годы советской власти мы привыкли, что советскую общественность периодически информировали о «коварных» планах Запада. Но тем дело и кончалось, происки врагов всегда успешно пресекались. В 1990-1991 гг. всех успокаивало то, что Председатель КГБ выступал в присутствии Генсека. Следует иметь в виду, что 27 ноября 1990 года министр обороны Маршал Советского Союза Язов выступил по ЦТ с заявлением об угрозе ослабления обороноспособности страны. Выступал он, как известно, по указанию Президента СССР. Какой из этого следовал вывод? «Наверху» ситуацию контролируют. Соответственно, все были уверены, что Горбачёв поручил главе госбезопасности проинформировать коммунистов и народных депутатов СССР о том, что КГБ не «дремлет» и контрмеры будут своевременно приняты. В силу этого публичные выступления Крючкова о «происках врагов» воспринимались без обеспокоенности. Почему этого не осознавал сам Председатель КГБ СССР, до сих пор не ясно. В этом плане более чем странной выглядит инициатива создания Крючковым в августе 1991 года Государственного Комитета по Чрезвычайным Ситуациям — ГКЧП, который поставил роковую точку в судьбе СССР. Причем поведение главы КГБ в период действия ГКЧП, а именно он был организатором и главной движущей пружиной этого Комитета, невозможно расценивать иначе, как граничащее с предательским. …К июлю 1991 года Союз стал трещать по швам, несмотря на то, что большинство граждан СССР в марте того же года однозначно высказались за Союз. Достаточно сказать, что в октябре 1990 года даже Иркутская область заявила о суверенитете. Помимо этого фактически обрушилась экономика Союза. В интервью газете «Комсомольская правда» (18 августа 2011 года) бывший министр печати и информации России Михаил Полторанин напомнил, что в этот период «людям нечего было есть, носить, обувать. Ни мыла, ни полотенец, простыней, носков. На складах все это лежало, но в магазины почему-то не попадало». Аналогичное положение было и с продовольствием. По моим сведениям, Горбачёв и Крючков были осведомлены о том, что в стране специально создается дефицит. Но никаких мер по устранению такого положения не предпринималось. В итоге июль 1991 года стал месяцем беспрецедентных для КПСС мятежных пленумов и собраний. Тот же Полторанин утверждает, что комиссия по рассекречиванию документов КПСС, которую он возглавлял, обнаружила впоследствии в архивах более десяти тысяч гневных телеграмм с выражением недоверия Политбюро и лично Генеральному секретарю ЦК и требованием проведения внеочередного съезда КПСС. Этот съезд стал бы последним для Горбачёва и его команды. Перспективы для него в этом случае вырисовывались весьма печальные. Простой отставкой Генсек не отделался бы. Для «горбачёвцев» стало ясно, что выход — только в ликвидации КПСС. Однако нужен был повод, масштабная провокация, такая, как силовая акция в Вильнюсе в январе 1991 года. Вот так появился план явить на политическую арену ГКЧП, который якобы попытается спасти страну от развала. Ну, а после его фиаско рассчитаться с противниками Горбачёва, вплоть до запрета КПСС. Не случайно генерал Александр Лебедь в своих мемуарах «За державу обидно…» (1995 год) писал: «Путча как такового не было. Была гениально спланированная и блестяще осуществленная, не имеющая аналогов провокация, где роли были расписаны на умных и дураков. И все они, умные и дураки, сознательно и бессознательно свои роли выполнили». Бывший премьер-министр СССР Валентин Павлов прямо обозначил главного организатора августовского путча названием своей книги «Август изнутри. Горбачёв путч». В этой книге Павлов привел ряд фактов, которые свидетельствуют о непосредственной причастности Президента к августовским событиям. В 1996 году в интервью газете «Правда» (12 апреля 1996 года) Валентин Сергеевич сообщил, что само название ГКЧП предложил Михаил Сергеевич: «…персональный состав комитета своей рукой написал сам Горбачёв. Вроде как предположение, кто может в него войти. Того же А. Лукьянова предусмотрительно вписал в список под знаком вопроса». Павлов утверждал, что Горбачёв был постоянно в курсе дела относительно подготовки к ГКЧП. По его словам, Президент знал, что будущие члены Комитета 17 августа собрались на «объекте АБЦ» (служебная дача КГБ) и позвонил туда Крючкову, чтобы дать последние наставления. Валентин Сергеевич так описал эту ситуацию: «Собрались мы спонтанно, так сказать, экспромтом. Минут через пятнадцать после моего появления в садовой беседке Крючкова попросили к телефону. Уходя, он обронил странную фразу: «Это звонит Горбачёв из Фороса. Он знает, что мы уже собрались…» Видимо, горбачёвские напутствия и объясняют странное поведение главы КГБ в период действия чрезвычайного положения. Ему прекрасно было известно, что главная опасность для ГКЧП исходила от президента России и его команды. Тем не менее, Крючков дал возможность Ельцину 19 августа утром выехать из Архангельского, где находилась его дача и беспрепятственно добраться до Белого Дома. Швед Владислав Николаевич, родился в Москве.С 1947 года проживал в Литве. С 1990 года — второй секретарь ЦК Компартии Литвы/КПСС, член ЦК КПСС. Председатель Гражданского комитета Литовской ССР, защищавшего права русскоязычного населения. Депутат ВС Литвы. В декабре 1991 г. отказался поменять гражданство, был лишен мандата депутата Сейма и арестован. По причине отсутствия улик и под воздействием общественного мнения выпущен на свободу. В 1998-2000 гг. — руководитель аппарата Комитета Госдумы по труду и социальной политике. Действительный государственный советник РФ 3-го класса. Автор книги «Катынь. Современная история вопроса» (2012 г.). «Российская газета» (17 сентября 2010 года) /…. РГ: Вы опасались предательства? Дроздов: Так оно действительно и было. Появились некоторые люди в высших эшелонах власти, которые знать обо всем этом, о наших результатах ни в коем случае не должны. Так называемый "Список Крючкова" с именами этих людей из американской агентуры не был высосан из пальца. РГ: Вы считаете, такие люди были?.. Дроздов: Я не считаю, я уверен в этом. Подтверждение - наши агентурные материалы…./ сайт СВР РФ ЮРИЙ ДРОЗДОВ. ФАНТАСТИЧЕСКАЯ СУДЬБА, В КОТОРОЙ ВЫМЫСЕЛ ИСКЛЮЧЕН /....Добровольно уходя с поста начальника нелегальной разведки, за месяц до событий 19 августа 1991 года он предложил председателю КГБ Владимиру Крючкову свой план спасения целостности советского государства. Но его опять не послушали, а собственных полномочий ему не хватило..../ Юрий Дроздов. Записки начальника нелегальной разведки 1999г http://www.lib.ru/MEMUARY/DROZDOW/nelegal.txt http://rospisatel.ru/shved-gkchp.html Горячий август 91-го Прошло полтора года с той трагической ночи, когда в своей московской квартире застрелился один из последних руководителей советской разведки генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин. В тяжёлом августе 1991 года он 27 часов был председателем КГБ СССР. Через месяц Шебаршин вообще ушёл из системы, в которой проработал почти всю свою сознательную жизнь. Почему это произошло? На этот вопрос отвечает книга Валерия Поволяева «Шебаршин», которая готовится к печати в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия». Предлагаем вниманию читателей одну из глав (в сокращении). Звонил Грушко, первый заместитель Крючкова, передал приказ шефа: – Владимир Александрович распорядился привести в боевую готовность к двадцати одному ноль-ноль две группы «Вымпела», по пятьдесят человек в каждой, с транспортом. «Вымпел», или ОУЦ, – спецназ разведки, именуемый Отдельным учебным центром, – это боевое подразделение, которое малым составом может взять большой город, хорошо выученная воинская часть, предназначенная, между прочим, для «действий в особых условиях за рубежом». – К двадцати одному ноль-ноль, а сейчас уже четвёртый час, воскресенье, – озабоченно проговорил Шебаршин, – и какое будет задание? – Не знаю. Крючков звонил из машины, велел передать приказ – две группы по пятьдесят человек с транспортом. – Кто будет дальше распоряжаться группами? С кем связываться? – Скорее всего, Жардецкий, всё будет идти через него. Больше я ничего не знаю. Помедлив немного, Шебаршин вновь поднял трубку правительственного телефона, позвонил Жардецкому. Александр Владиславович был начальником Третьего главка – военной контрразведки, – но вот какая штука: при чём тут военная контрразведка? Может быть, где-нибудь что-нибудь происходит, о чём Шебаршин не знает? Нет, что-то тут не то… Жардецкий поднял трубку сразу, словно бы ждал звонка. – В чём дело, где планируешь использовать группы? – спросил у него Шебаршин? – Сам не знаю, – ответил тот. – Мы только что отправили тридцать пять сотрудников в Прибалтику. Может быть, группы тоже пойдут туда? И тут – неясность. Шебаршин попросил дежурного разыскать по телефону Бескова Бориса Петровича, командира «Вымпела», и немедленно вызвать его на работу. Прошло совсем немного времени и в «телефонном эфире» появился Бесков, доложил, что находится на месте и приступил к выполнению приказа. Что-то затевалось, но что именно – непонятно. Может быть, что-то происходит у военных? Всё должно было прояснить совещание у Крючкова, его назначили на половину одиннадцатого вечера. Совещание, которое Крючков назначил на половину одиннадцатого вечера, было отменено. Спать Шебаршин лёг у себя в кабинете – уходить от аппаратов правительственной связи было нельзя. В голове сумбур, сумятица, перед закрытыми глазами – неясные вспышки… Сна нет. Да разве тут уснёшь? В шесть тридцать пять включил приёмник, а там – сообщение о Государственном комитете по чрезвычайному положению… Почему Крючков не ввёл в курс дела руководителя разведки? Обстановка начинает складываться такая, что и чаю-то толком не попьёшь. Следом раздался ранний звонок – конечно же, тревожный: звонил Агеев, первый заместитель Крючкова. – Группы готовы? – Готовы, Геннадий Евгеньевич! – Направьте их в помещение Центрального клуба, – приказал Агеев, – немедленно! И нужны будут ещё сто человек… Туда же! – Экипировка, вооружение? – спросил Шебаршин. – Пусть возьмут с собой всё, что есть. Следом раздался ещё один звонок – на девять тридцать утра назначено совещание в кабинете председателя КГБ Крючкова. На улице Шебаршин увидел колонны бронетехники – бэтээры, хорошо известные ему по Афганистану, «беэмпешки» – те же бронетранспортёры, только на гусеничном ходу, танки. Шебаршину было понятно, что надвигаются серьёзные события, готовится кровопролитие, он ощущал, что запах беды буквально носится в воздухе. Или это только ощущается? Шебаршин был крайне встревожен. Бесков со своими группами спецназа уже половину суток находился в клубе – у них вроде бы всё в порядке, питание подвозят регулярно, ребята спокойны, срывов быть не должно… Борис Петрович Бесков сейчас на пенсии, носит штатский костюм с галстуком, хотя ему больше идёт полевая спецназовская форма. Он хорошо помнит те августовские дни… Когда стало ясно, что люди начали собираться у Белого дома и собравшиеся совсем расходиться не собираются – ни днём ни ночью, – на набережной разожгли костры, с Нового Арбата, этой «вставной челюсти Москвы», подогнали несколько троллейбусов, в них люди отдыхали, спали… «Вымпел» просидел в клубе и девятнадцатого числа, и двадцатого… Двадцатого людей Бескова начали теснить: в клубе провожали в мир иной начальника хозяйственного управления Пожарского, а вот уже после похорон, когда участники траурной церемонии сидели за столом, выпивали и закусывали, пришла новость, переданная, судя по всему, Си-эн-эн, что Белый дом собираются штурмовать. Кто именно собирается штурмовать? Бесков такого приказа не получал. Ни Крючков не отдавал его, ни Шебаршин – два непосредственных его начальника. Более того, приказ этот, наверное, будет письменным: ещё в апреле, на высоком совещании Агеев сказал Бескову: – Борис Петрович, я понимаю, вас часто стали использовать не по назначению. Отныне будете действовать только по письменному распоряжению. Народу около Белого дома собралось море. Было много пьяных. Было немало людей, которые не понимали, где они вообще находятся и что им предстоит делать. Вспыхивали стихийные митинги. Шебаршин немедленно разыскал по телефону Крючкова, рассказал ему о докладе Бескова, тот обронил мрачно: «Доложите обо всём Агееву»… и бросил трубку на рычаг. Шебаршин позвонил Агееву, сообщил ему об обстановке, складывающейся у Белого дома, больше ничего говорить не стал – количество людей, собравшихся там, надо полагать, увеличивалось и увеличивалось потому, что запущенная кем-то машина подвоза туда людей, еды, водки работала бесперебойно. Поразмышляв немного, Шебаршин пришёл к выводу, что разведку втягивают в гибельное дело, которое может кончиться плохо. Шебаршин передал Бескову следующий приказ (цитирую по дневнику): «– Борис Петрович, приказываю вам не исполнять ничьих указаний, не уведомив предварительно меня и не получив моего разрешения». Бесков повторил приказ. Это означало, что он понял Шебаршина. В самом начале девяностых годов начались очень непростые процессы по выделению из союзных структур российских – и компартии Российской Федерации, и Комитета госбезопасности, и много ещё чего. Так вот, председателем КГБ РСФСР был назначен молодой генерал Иваненко Виктор Валентинович. …Девятнадцатого числа, очень рано, когда над Москвой ещё только розовел рассвет, приехал в Белый дом, к Ельцину. На площади – никого, удручающая пустота, но танки уже стояли. Мощные, тяжёлые машины, от которых исходила угрюмая сила, были пока немы и неподвижны, около них не было ни одного человека. Нет, это были не декорации, а настоящие танки, – настоящие! Иваненко добрался до первой «вертушки» – аппарата правительственной связи и позвонил Крючкову: – Владимир Александрович, скоро сюда придёт народ, – проговорил он не без некого стеснения, – придёт, а тут танки… Крючков в ответ бросил резкое: – Кто придёт? Какой народ? За кого? За Горбачёва биться? – в голосе Крючкова послышалось открытое презрение, он хмыкнул и швырнул трубку на рычаг. Ельцина Иваненко не нашёл – нашёл Бурбулиса. Бурбулис хорошо понимал, что означают танки, стоящие возле Белого дома, и был встревожен не меньше председателя российского КГБ. Бурбулис тем временем также дозвонился до Крючкова, потребовал убрать танки, на что Крючков ответил, что танки на улице перед Белым домом пригнал не он и вообще они ему не подчиняются, это дело Язова, полемика была недолгой, и Бурбулис предупредил с угрозой: – Если прольётся кровь, она будет на вашей совести. Что ответил Крючков, Бурбулис не сказал – Крючков поступил как обычно, жёстко и резко, – повесил трубку, на том разговор и закончился. Двадцатого августа Шебаршин записал в своём дневнике: «Предельно тревожно. В двадцать один пятнадцать я – в своём кабинете, в Центре. Мысль найти Крючкова и крупно с ним поговорить. Но в здании КГБ его нет, дежурные говорят, что он в Кремле. Отыскиваю Бескова – он на совещании у Агеева. Прошу вызвать его к телефону. Он докладывает, что идея штурма продолжает обсуждаться, несмотря на совершенно ясную негативную позицию всех потенциальных исполнителей, т.е. самого Бескова и начальника группы «А» Седьмого управления В.Ф. Карпухина. Подтверждаю своё совершенно категорическое указание не выполнять никаких приказов о штурме, сделать всё возможное, чтобы такой приказ не отдавался. Крючкова на месте, в его кабинете, нет…» Утром двадцать первого Шебаршин приказал Бескову вернуть все группы «Вымпела» на базу в Балашиху, где располагался учебный центр. Бесков, как показалось Шебаршину, сделал это охотно, даже вздохнул с облегчением. Отдать приказ о штурме Белого дома не решился ни один человек. Это во-первых, а во-вторых, ни Карпухин, ни Бесков не знали ни карты Белого дома, ни расположения внутренних коридоров и кабинетов, ни переходов с одного этажа на другой, ни расположения подземных коммуникаций – здание всё-таки было правительственное, а там, где возникало слово «правительственное», всякая информация делалась закрытой. И всё-таки операция «Гром» по штурму Белого дома была назначена на двадцать первое августа на три часа ночи… Ночь двадцать первого августа была в Комитете госбезопасности очень тревожной. Генерал Прилуков Виталий Михайлович рассказал, что в кабинете Агеева – первого зама Крючкова – они находились небольшой командой: Карпухин, Бесков, Прилуков, Лебедев. В кабинете Крючкова расположился штаб ГКЧП – Грушко, Бакланов, Варенников, Ачалов, Громов, Шейнин, Плеханов, Крючков… Все ожидали «времени Че» – штурма Белого дома. Находившиеся прекрасно понимали – для того, чтобы взять Белый дом, не нужны были ни танковые полки, ни десантные батальоны. Это легко можно было сделать с помощью двух элитных команд: Карпухина и Бескова. Слить команды вместе и сделать это стремительно было задачей, по мнению Карпухина, не очень сложной. Главная задача была другая… Но разговор, состоявшийся в ту ночь в кабинете Агеева, поломал всё. И Бесков, и Карпухин отказались штурмовать Белый дом. Агеев даже в лице изменился. – Ка-ак? Растерянность буквально повисла в воздухе. Командиры «Альфы» и «Вымпела» объяснили свои позиции – почему они так поступают. Но по-другому Карпухин и Бесков поступить не могли. Приняли они такое решение тогда, когда не получили поддержки со стороны руководителей армии, МВД и КГБ. Надо было обо всём докладывать Крючкову. Тогда же в кабинете Агеева приняли решение, что к Крючкову пойдёт Прилуков, расскажет всё как есть. И об остановке у Белого дома по результатам самой последней рекогносцировки, и об общей позиции «Альфы» и «Вымпела», да и об общей растерянности, царившей в здании КГБ тоже. …Агеев и Прилуков явились к председателю КГБ в два часа ночи для доклада. Крючков сидел мрачный, молчаливый. Ему доложили об отказе «Альфы» и «Вымпела», о том, как в эту минуту складывается обстановка у Белого дома. Прилукову показалось даже, что по лицу Крючкова неожиданно проскользила тень облегчения. – Повторения Венгрии я не допущу, – проговорил Крючков решительно и громко, чтобы все слышали. Придвинул к себе аппарат правительственной связи и набрал короткий, ведомый ему номер, – в специальный телефонный справочник даже не заглянул. Через несколько мгновений стало ясно, кому он звонил. – Борис Николаевич, я же говорил, что никакого штурма Белого дома не будет, – громко произнёс он. – Как с вами и договаривались. Летим в Форос! Форос, Форос… На ту минуту это было что-то новое. Тем временем громкий голос Крючкова увял, потускнел, в него натекла растерянность. – Борис Николаевич, как? Мы же договорились! Что ответил Ельцин, Прилуков не слышал, да и слова, какие они были, какого цвета, с какой интонацией произнесены, уже не имели никакого значения. Понятно было, что между Ельциным и Крючковым существовала тайная договорённость о каких-то совместных действиях и сейчас эта договорённость распадалась. Понятно было и другое: завтра на месте Крючкова в этом кабинете, за этим столом, в этом кресле будет сидеть уже другой человек. Евгений Максимович Примаков в те августовские дни находился с внуком Женей в Крыму, в санатории «Южный», километрах в десяти от Фороса, где отдыхал Горбачёв. Всё, кончился отдых! В воздухе витала тревога, осязаемая, как пепел, разбрасываемая сильным костром. Вскоре Примаков вылетел в Москву. Вечером у Примакова собралась небольшая компания – друзья, жившие неподалёку. Вывод был общий: ГКЧП – заговор обречённых. Продержится ГКЧП два-три дня, не больше. Примаков добавил ещё два дня. На том и разошлись. Шебаршин всё это время находился в «Лесу» со своей службой и внимательно следил за событиями. Происходящее ему было понятно, но в большую драку ввязываться не хотелось, иногда хотелось вообще отойти от всего этого в сторону и забыться, но забываться было нельзя… Нужно было сделать всё, чтобы сохранить разведку. Нападать на неё сейчас будут с такой силой, что всем чертям тошно станет, – постараются навесить все грехи… На КГБ же постараются навесить грехов ещё больше. Это Шебаршин ощущал уже кончиками пальцев, порами кожи, не говоря уже об интуиции, которая никогда его не обманывала. Примаков же утром, ещё восьми не было, приехал в Кремль – пропустили, как он написал позже, без задержки – как всегда, в общем. Зашёл к Геннадию Янаеву, – их кабинеты находились недалеко друг от друга, отношения были самыми добрыми, с порога спросил резко: – Ты чего, в своём уме? Они были на «ты», по именам, без отчеств, имели возможность разговаривать вот так накоротке, откровенно. Янаев растерянно постучал себя пальцем по лбу, потом сказал: – Женя, поверь, всё уладится. Михаил Сергеевич вернется, и мы будем работать вместе. – Что-то не верится. Нужно немедленно убрать танки с улиц Москвы… – Было понятно, как дважды два – четыре, что из заговора ничего не выйдет, точнее, уже ничего не вышло. Это он сказал Янаеву. Через несколько часов Примакову позвонил Силаев, бывший тогда председателем Совета министров России, и предложил лететь в Крым, в Форос, к Горбачёву. Сказал, что летит ещё целая группа, и спросил, согласен ли лететь в ней Примаков? Примаков, естественно, согласился, сказал только, что должен проконсультироваться на этот счёт с Ельциным, поинтересовался, кто летит ещё? – Я полечу, – сказал Силаев, – ещё Руцкой, министр юстиции Фёдоров, французский посол, несколько журналистов наших и зарубежных, Бакатин, без Бакатина тогда ни одно дело не обходилось… В общем, самолёт ТУ-134 оказался забит под завязку. Отправили в Форос и второй самолёт – в нём было попросторнее. Полетел в Крым и Крючков, очень мрачный, неразговорчивый, со старым потрёпанным портфелем в руках. Из Крыма в Москву возвращались также на двух самолётах — и Горбачёв с семьёй, и помощники, и публика, прилетевшая к нему из Москвы для выяснения отношений, и автоматчики с корреспондентами – все, в общем, только у одного самолёта статус был повыше, у другого пониже. Иваненко же тем временем получил указание явиться с автоматчиками в аэропорт Внуково и арестовать членов ГКЧП, летавших в Крым, в частности, Крючкова. В самолёте, который приземлился, надо было арестовать троих человек – Крючкова, Язова, Тизякова. Для Иваненко и его группы специально открыли заднюю дверь салона, через неё и вошли. Крючков был очень спокоен, даже более чем спокоен – заторможен, – и в движениях, и в реакции, и в чрезмерно затянутых ответах на вопросы, – создавалось такое впечатление, что он специально наглотался каких-то таблеток; Язов также был спокоен, даже дружелюбен по отношению к автоматчикам и тем, кто пришёл его арестовывать. Язов – фронтовик, настоящий солдат, хорошо знает, почём фунт лиха, поэтому удивить лихом его было невозможно. Только улыбка на лице была печальной: он знал то, чего не знал Иваненко. …Двадцать второе августа было днём, когда толпа перед Белым домом более-менее успокоилась, телевидение сообщило об аресте заговорщиков, хотя многое в этих сообщениях было просто-напросто непонятно. Каждые десять минут телевизионщики сообщали о ликовании простого народа и включали трансляцию из различных городов России (впрочем, не только России), но, несмотря на телевизионное ликование, в воздухе всё равно продолжало пахнуть порохом… Что будет дальше? Один вопрос был слишком тяжёлым, он буквально спудом, непосильной гирей висел у Шебаршина на плечах: что произошло с Крючковым, как он мог всех предать? А может, не предал, может, это не предательство, а что-то иное, чему пока нет объяснения? Кто знает… В девять ноль-ноль в кабинете Шебаршина раздался булькающий звук «вертушки» (ну и придумали же голос для правительственной связи), звонила секретарша Горбачёва: – Вас просят быть в приёмной Михаила Сергеевича в двенадцать часов дня. А на Лубянке… На Лубянке, как записал Шебаршин в своём дневнике, «Грушко срочно собирает коллегию. Коллективно посыпаем голову пеплом, принимаем заявление коллегии с осуждением заговора. В заявлении употреблено слово «замарано». Начинается идиотический спор – не лучше ли написать слово «запачкано» или «ложится пятно». Всё, как в Верховном Совете или в романе Кафки. Состояние всеобщего и дружного маразма, единственная не высказанная мысль: «Ну, влипли!» Да, влипли, да и ещё как влипли. Бессильная ругань в адрес вчерашнего шефа не утешает. Предал, предал всё и всех…» Когда все разбрелись по своим кабинетам, Шебаршин зашёл в кабинет Грушко – тот был один, лицо потемнело, глаза запали, было видно, что он не спал ночь. Грушко сказал, что утром ему из машины позвонил Горбачёв и велел всем пока работать спокойно. Дальше видно будет. – А меня в двенадцать ноль-ноль вызывают в приёмную к Горбачёву. – Я, кажется, догадываюсь, в чём дело, но подождём, что покажут события, – сказал Грушко. После этого короткого, ничего не значащего разговора Шебаршин отправился в Кремль к совминовскому зданию, где во втором подъезде располагался кабинет Горбачёва. В приёмной народу было много: Силаев – председатель правительства РСФСР, Смоленцев – председатель Верховного суда СССР, Баранников из МВД, Моисеев – начальник Генерального штаба, ещё несколько человек – все «випы» – особо важные персоны. Вскоре появился Горбачёв, здороваясь, обошёл собравшихся. «Я представился, – записал Шебаршин в дневнике, – и он сразу же позвал меня в соседний, пустующий зал заседаний… Разговор очень короткий. «Чего добивался Крючков? Какие указания давались комитету? Знал ли Грушко?» У меня вдруг пропала к нему вся неприязнь. Отвечаю как на духу. Коротко рассказываю о совещании 19-го. «Вот подлец. Я больше всех ему верил, ему и Язову. Вы же это знаете». Затем Горбачёв сказал: – Поезжайте на Лубянку, соберите заместителей председателя КГБ и объявите им, что я временно назначаю вас руководителем комитета. С тем Шебаршин и отбыл из Кремля. А тем временем снизу, с первого этажа здания на Лубянке доходят неприятные новости: на площади собралась большая толпа и, похоже, решила взять Лубянку штурмом. Стены здания уже изрисованы колючими, едва ли не матерными (но во всех случаях оскорбительными) лозунгами, публика ревёт, того гляди, начнёт раздаваться звон разбитых стёкол. Обстановочка не для нервных. Несколько дюжих человек, весом не менее памятника Дзержинскому, прикладываются к монументу – судя по всему, готовятся снести. Вечером по подземному переходу Шебаршин переместился в кабинет Агеева, окна кабинета выходили на площадь. Шумела, колыхалась, размахивала руками толпа, народу было много, не сосчитать, – это могли сделать только специалисты, но несколько десятков тысяч присутствовало точно. http://lgz.ru/article/goryachiy-avgust-91-go/ © Copyright: Душа Шахини 1, 2026.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
