Спортивная страсть
Встреча с мамой после длительной разлуки была тёплой, долгожданной, почти счастливой. Обнимаясь, мы обе сдержанно всхлипывали – не привыкли давать волю сантиментам, стыдились нечаянных слёз, хоть и не могли наглядеться друг на друга. Материнская тоска растворилась в воздухе и с каждым вздохом всё глубже проникала внутрь меня, обостряя невольную вину и чувство долга. Благой порыв нас притягивал и обнадёживал: казалось, нашлась самая крепкая точка житейской опоры – семейная!
Мама дрожащими ладонями растирала по обвисшим щекам мокрую горечь, пила корвалол и твердила о том, как соскучилась. За короткий срок она сильно постарела, осунулась, ослабела. Давно не стриженные волосы изрядно побелели, поредели, спутались. Глаза помутнели, веки надулись отёками, морщинки густо избороздили измученное лицо, на шее неприглядными ожерельями повисли дряблые складки. Суставы исхудавших рук выпирали неровными болезненными буграми. И хромать она стала заметно – тазобедренный сустав совсем износился. Я чуть не задохнулась от жалости! Скорее бы поменять привычную жизнь! А то сердце разорвётся.
Всерьёз рассчитывая на запоздалое взаимопонимание, я гладила маму по сникшим плечам и уверяла, что горести позади. Она послушно, будто испуганный ребёнок, кивала головой. Такой сердечности у нас никогда не было. Призвав на помощь возрастной опыт, любовь и совесть, я намеревалась её создать. На чужие страдания откликалась не раз, а тут – мама! Кто же лучше дочери её поймёт, приголубит, успокоит? Несмотря на фанатичное стремление к независимости, мне всегда не хватало кровных уз.
Под натиском светлых чувств я разоткровенничалась, выпустила наружу сомнения и тревоги, заговорила о новых стремлениях. Даже порывалась отдать маме длинное-предлинное покаянное письмо, написанное на всякий случай перед операцией. Это был запоздалый, но самый важный разговор о прошлом и будущем. Общие воспоминания, ожидания, проблемы и радости связали нас неразрывно. Осталось распахнуть души. Мы сутки напролёт были рядом, стояли лицом к лицу и вроде правильно оценивали ситуацию, только родственная близость опять не складывалась. Зря я её придумывала.
Всего-то три дня мама была кроткой, спокойной, заботливо меня укрывала, ставила стакан с питьём возле кровати, помогала умываться, выходить на балкон, топталась у плиты. Потом вдруг стала раздражаться, требовать полнейшего подчинения. Видимо, устала. Или властный характер взял своё. Я недоумённо примолкла. Мы вели обыденные речи о накопленных болезнях, иногда звонили приятелям, а в основном смотрели телепередачи. Ежедневный досуг наполнился глупыми сериалами и репортажами о чрезвычайных происшествиях, шокирующими откровениями и бестолковыми ток-шоу, редко превышающими уровень дворовых сплетен.
Примитивные пересуды меня совершенно не интересовали, но мама с утра до вечера вникала в чужие распри и пропитывалась нескончаемыми "плохо". Я не имела возможности побыть в уединении, вести дневник, слушать любимую музыку, читать в тишине книги. Лежать устала, стоять долго не могла. По комнате ходила без ходунков и трости, сносная боль позволяла приспособиться к быту. Мне удавалось улыбаться, бодро передвигать ноги и держать спину прямо, однако я часто ловила мамин тоскливый взгляд и слышала заунывные причитания. Она всегда зацикливала мысли на худшем и много раз фатально пророчила, что штанга до добра не доведёт. Вот и результат – дочь угробилась окончательно. И неизвестно, будет ли улучшение…
Спорт давал кучу поводов для укоризны. Мама ворошила мою боль, ждала стонов, охов-вздохов и считала, что без родительской опеки я уже никогда не обойдусь. Не иначе, как окажусь однажды в доме инвалидов. Мне хватало мужества не верить жутким прогнозам. Точно как в детстве, хотелось уехать на край света, прихватив свои беды. Но очень ограниченные физические возможности исключали сиюминутный побег, а мамино давление не ослабевало. Оно обрушилось неоглядной лавиной, чудилось, что задавит меня насмерть.
Конечно, многие обвинения и претензии имели основания. Тяжелая атлетика принесла массу тревог. Но я ведь выдержала! И в тот момент нуждалась совсем в других беседах – тихих, простых, ласковых, о том, что неприятности вот-вот пройдут, и обязательно настанет белая полоса, по которой, рука в руке, пойдём мы обе – я и мама. Однако многолетнее отчуждение было нерушимым. Я давным-давно не нуждалась ни в помощи, ни в советах, умела принимать решения, действовать, исправлять оплошности, извиняться. Но мама будто не замечала того, упрёки и указания сыпались и сыпались, счёт моим ошибкам не заканчивался.
Мы прижились под одной крышей, только всё опять шло не так… Материнская любовь оказалась столь тяжёлой, что впору было от неё прятаться. Я не могла мириться даже с временной зависимостью. Постоянную вообще бы не пережила. Сама, сама, только сама! Надо обходиться без постороннего участия. Туго затянув тело в высокий плотный корсет, я наспех приспособилась готовить еду, мыть пол и посуду, стирать, гладить, выводить собаку на прогулку. Не принимала от мамы ни кружки воды, ни тарелки супа. Родительское внимание слишком густо перемешалось с унизительной жалостью. Оно не окрыляло меня, а сбивало с ног.
Дом, по которому я долго скучала, не дал необходимого утешения. В больнице было легче – там пациенты стремились вылечиться, победить свои слабости. А мама настраивала меня смиренно доживать в мучениях. Хорошо, что за пределами квартиры это гнетущее влияние не ощущалось. Как только здоровье позволило, я стала выходить на улицу. Правда, опасалась открытых пространств, дорожных неровностей, порывистого ветра, многолюдных тротуаров, мчащихся мимо машин. Долго сторонилась любопытных взглядов и с трудом изгоняла прижившийся в душе страх. Вперёд шла исключительно по инерции. Внутренне опустошённая, бессильная, я избегала всякого общения, в том числе и благожелательного.
В тот год непредвиденно злая зима бросила дерзкий вызов моему надломленному характеру. Первый снег выпал в начале ноября, и, как заведено, на следующий день превратился в тонкий лёд, блескучим панцирем сковавший лужи и тротуары. Спасительных проплешин асфальта не осталось. Вскоре запуржило, и притихший город махом побелел. Затянувшаяся метель ретиво укрыла землю непролазными сугробами, я опечалилась и на четыре месяца засела в четырёх стенах. Под новый год по привычке подытожила достигнутое и пережитое. Ни о чём не сожалела! Ведь выбор делала по-своему. Однако мысли запутались, а чувства сникли, будто подмороженные. До весны я сопротивлялась обстоятельствам и стоически держалась на крохах терпения.
Апрельское тепло припозднилось, меня основательно ободрил лишь ласково-ароматный май. Вдохнув прелестные флюиды новорождённой зелени и цветущей черёмухи, я решила крепить здоровье ходьбой на свежем воздухе. Непослушные ноги то заплетались, то стопорились, но за пару месяцев удалось освоить путь до поликлиники и окончательно вырваться из домашнего заточения. Окружающий мир блеснул разнообразием. Понемногу вернулись подзабытые "хочу" и "могу", проклюнулись невеликие цели.
Медицина сохранила прежнюю значимость и привлекательность, я без головной боли вернулась к любимой специальности, снова была нужной коллегам и больным. Быстроты передвижения кабинетная работа не подразумевала и совершенно меня не затрудняла. Дурные переживания о профессиональной непригодности рассеялись бесследно, словно грозовые тучи. После первого освежающего дождика на горизонте взметнулась шикарная радуга в полнеба. Я приняла добрый знак и окончательно поверила, что впереди не просто белая полоса, а цветная, как эта шальная дуга.
Свидетельство о публикации №221122800426