Тётя Катя

               
    Итак, заканчивается короткая командировка.
Билет в кармане. В запасе семь часов. Есть время прогуляться по знакомым улицам, заглянуть в свой старый двор, где прошло детство. И, конечно, навестить тётю Катю.

Трамвай повёз Надю в центр. Уральский город, когда-то большой и красивый, помрачнел, стал меньше, ниже... «Сколько же лет я тут не была-то? Лет сорок?..» За стеклом сопливый октябрь наследил грязью, хлипкой жижей наполнил глазницы выбитого асфальта. Покрапывал дождь, и скреблась снежная крупа. В холодном вагоне было темно. Люди переговаривались вполголоса, и лишь чей-то храп нарушал тишину. «Вот погодка!» – Надя поглубже натянула шапку. Мимо проплывали оцепеневшие постройки с завалинками и подвальными окнами, густо залузганными осенним крошевом. Поёживаясь, спешили прохожие. Местами на задворках высились подъёмные краны. Сейчас, прямо у двора, будет остановка... Сердце заколотилось... Трамвай дёрнулся и... Точно! Вот он, дом родной! Красавец!

– Ну, здравствуй, друг! Сколько лет, сколько зим?! А ты - всё такой же молодец! – Надежда погладила мокрые дощечки облицовки, почувствовала живое тепло дома.

Ничего не изменилось! Так же курится дымок над узорчатыми трубами, лениво расстилаясь на покатой крыше. Вот и крылечки на месте - широкие... гранитные. Те же просторные ворота с калиткой, оседлав которые, моталась взад-вперёд (отводила душеньку!) тогдашняя, мудрая на выдумки, дворовая мелюзга. Ворота надрывно визжали. Малышня радостно гоготала. Веселье прекращала тётка Фрося - грозная дворничиха с метлой!
А здесь что написано? – «Историческая ценность. Охраняется законом». Вот и правильно.

Этот терем резной принадлежал известным в своё время уральским братьям-купцам. Каменный. Добротный. Украшенный затейливыми кружевными наличниками. Советская власть раскулачила купцов и приспособила все помещения под жильё, где позже ютились семьи офицеров-фронтовиков.
Толкнув калитку, Надя вошла во двор. Поднялась по гранитному крыльцу, открыла парадное. Деревянные ступеньки, старчески кряхтя, привели в длинный тёмный коридор. По обе стороны – высокие двери, а за ними – комнаты с высокими потолками. Там когда-то обитали они, коммунальная шантрапа. Вот здесь: «шалупонь деревенская» - Сашка с тёткой. А здесь жил Виталька с инвалидом-отцом и матерью. Тут Борька…   

Студёными зимними вечерами собирались они, ребятишки, в этом тёплом коридоре, и сосед Борька рассказывал всякие истории, которых знал множество.   

– Борис! Марш за уроки! – на самом интересном месте слышался приказ Борькиной мачехи. Мальчик покорно плёлся домой. Ребятня недовольно расходилась по комнатам.
Борька жил с отцом-пожарником, строгой мачехой - Еленой и её начитанной матерью, Верой Анатольевной, которую соседи окрестили «премудрой кошачницей». Никого на свете она не любила, кроме кошек. Отовсюду приносила больных, слепых, плешивых. Выхаживала. В поисках еды для них пропадала на помойках. Раз в месяц она устраивала своим любимицам пир: всю скудную пенсию расходовала на рыбку, колбаску. В голодные послевоенные годы эти траты казались ненормальными.

– Ну это надо же, а?! Тут людям исть нечего, а ты пенсию кошкам скармливашь! Да вона лучи Борьке купи пожрать чего! – не вытерпев, однажды в сердцах высказала Вере Анатольевне соседка-дворничиха.

Борькина семья жила в одной комнате, перегороженной ширмой. А кошек у Веры Анатольевны было штук семнадцать! Жильцы удивлялись: «И чёго только Михаил терпит? Давно бы уж выпер из дому эту придурошную со своей зверильницей!»

Михаил - это Борькин отец. Мужик крутой, он, до поры до времени, не возмущался. Но однажды его терпению всё же пришёл конец. Сказал жене: «Или я, или кошки!» Дал срок. Долго бегала Вера Анатольевна с кисками по знакомым и незнакомым. Пристроила-таки мяукающую ораву. Себе оставила котёнка. 

А вот и Надина девятиметровка с крашенными стенами. Она когда-то служила купцам кабинетом. Мрачная, с окном во всю стену, выходящим на террасу, с круглой - в потолок печкой в чёрном кожухе. Тут кучей-малой проживали вшестером: Надя, братишки, отец-инвалид войны, мама да бабушка Лида - бабуся, как называли её дети. И теперь тут - те же старинные двери, красивая ручка. Волнуясь, Надя позвонила... Молчание. Постучала... Никто не отвечает. Постояла немного. Не открывают, видимо, никого нет. Ну, нет, так нет... Жаль, конечно.
Рядом - другая дверь. Надя тронула звонок... Открыла толстая седовласая женщина преклонных лет. На приветствие кивнула, пригласила войти. Надя объяснила, зачем пришла. Спросила про бывших соседей, про тётю Катю, жившую когда-то в этой комнате.

– А-а... вот оно что... – хозяйка задумалась, через минуту предложила: – Да Вы не стойте на пороге, проходите... проходите, не стесняйтесь. Вас… как звать-то?  Ага... Надеждой? Присаживайтесь... А вон хоть на табуретку!
Надя прошла, села.

– Анна Ивановна, – представилась хозяйка, тут же гостеприимно спросила: – Может, чайку попьём с вареньицем? За чаем-то и поговорим.

– Спасибо, не откажусь... у меня вот печенье, колбаса...

– Тогда обождите, я чайник поставлю... – Анна Ивановна, переваливаясь с ноги на ногу, скрылась за перегородкой, зазвенела посудой.
Гостья осмотрелась: родная комната, чуть просторнее той, Надиной, за стенкой. Такая же тёмная, с окном на чужую террасу..
                *               
Здесь с двумя большепузыми мальчишками жила-была тётя Катя - нескладная на вид женщина небольшого росточка, плоская и сутулая с кряжистыми руками. Добрые обезьяньи глазки на рябом безбровом лице, покатый лоб и большой рот да бородавка на подбородке красоты ей не прибавляли. Одевалась по-старушечьи: клетчатый платок, фуфайка или жакетка, юбка из мешковины, фартук и солдатские ботинки. От тёти Кати всегда шёл тяжёлый запах махорки. Муж её - дядя Сеня, отец мальчишек, видный крепкий детина, жил праздно, беззаботно. Он, то вдруг надолго исчезал из дома, то, как ясно солнышко, появлялся вновь. Возьмёт, бывало, сумку:

– Я щас... только за махрой сбегаю...
И... пропадал на несколько недель. Женщина переживаний не выказывала, но иногда просила Надину бабусю, известную в округе ворожейку:

– Тёть Лид, прикинь-ка на Сёму... уж живой ли?..

– Да чё ему сделатся-то, прости Господи, – хмыкнув, ворчала бабуся и, раскинув карты, качала головой: –  Ой, девка-а, чё хошь говори, а есть баба у его! Не сойти мне с энтого места! Посмотри-ка, вот она - дама трефова, вот она - вся тута! – бабуся пальцем выразительно постукивала по «даме-злодейке». – А ты ещё не веришь! Куды он бегат-то каждый раз? – Не услышав ответа, добавляла: – Э... то-то и оно-то... Нет, Катерина, не врут карты.

И, действительно, вездесущие соседи поговаривали, что у дяди Семёна есть другая семья на стороне. Тётя Катя никогда не спрашивала мужа, где он был, у кого ночи проводил, не устраивала скандалов. А дядя Семён кочевал от одной да к другой. Нигде не работал. Зачем? Любящая женщина и так вкусно накормит-напоит и спать уложит. Появлялся он после очередного загула и, как ни в чём не бывало, блаженно падал на кровать. Сутками пролёживал, не расставаясь с книжкой.

– Сёма, вставай-айда... поешь... – просила мужа тётя Катя. Верзила недовольно откладывал книгу и, сладко зевнув, садился к столу.
После войны многие бедовали - голодали. Чтобы прокормиться, некоторые собирали на помойках объедки. Варили картофельные кожурки, выброшенные каким-то богачом, сдабривали рыбьим жиром. Надя и сейчас помнит вкус той шелухи.
Тётя Катя работала уборщицей и посудомойкой в офицерской столовой. Частенько после работы нанималась батрачкой: мыла-скоблила квартиры зажиточных соседей, стирала-гладила чужое бельё. Так, разрываясь между домом и работой, тянула на горбу ребятишек и мужа-сластёну. Мальчишек своих оставляла под присмотр бабусе с её внучатами за компанию. Дети росли одной семьёй.
А вечерами у малышей был праздник! Они едва могли дождаться с работы тётю Катю, с её сумками-мисками. Наконец, приходила она, весёлая, бегом-бегом! Торопливо скидывала фуфайку, а детвора уже крутилась у сумок с божественным запахом!..

– Да погодите вы, обождите чуток. Сичас я разденусь тока... –  смеясь, просила тётя Катя своим чудным говором. Наскоро сбросив тяжёлые ботинки, размотав платок, она вытаскивала из волшебных сумок чашки, кастрюльки...
Детишки, голодные и нетерпеливые, тянулись к посуде, пытаясь хотя бы посмотреть, а что же им сегодня принесла тётя Катя?..

– Сичас, сичас, мои золотые, обождите маненько... – она быстро расставляла-раскладывала мятые солдатские миски и серые погнутые ложки на широкий стол, разливала суп, где колом стояло картофельное пюре вперемешку с макаронами, манной кашей, рисом, капустой... Там же плавали кусочки котлетки, облитые сладким киселём. М-м-м... Царская еда!

– Ну вот, теперь айдате - ешьте... Не торопитесь, всем хватит, –  приговаривала тётя Катя. Пока ребята ели, она наполняла чашку, относила бабусе. Бережно вынимала из сумки в тарелочку одну-две целые котлеты, прикрывала крышечкой, ставила на тёплую плиту: «Это отцу».

– Ну вы давайте ешьте, а я отдохну маненько...
Тётя Катя спешно расчёсывала гребёнкой длинные редкие волосы, собирала их «кукишкой» на затылке. Воткнув гребёнку, заваливалась в продавленную солдатскую койку с тёмно-серым одеялом. Закручивала в кусок газеты махорку. Глубоко затягивалась, кашляла, хрипло смеялась большим ртом с гнилыми, полувыпавшими зубами. Бородавка весело прыгала на подбородке! Покуривая, тётя Катя с удовольствием наблюдала, как голодная братва, стуча ложками, аппетитно расправлялась с едой. Маленькие добрые глазки её светились счастьем.

– Хлебушком едево-то с чашек подбирайте да крошечки не роняйте на пол...
Тётя Катя разливала сладкий с ошмётками чай по алюминиевым кружкам, убирала миски со стола.

– С хлебцем чай ешьте, с хлебцем. Так-то оно сытней будет...
Отдохнув, тётя Катя играла с детьми. Сама превращалась в ребёнка: лошадкой катала всех на загривке. Малыши кувыркались, делали мостики, у кого лучше. Прыгали на койках, стояли на голове, кто кого перестоит... Прятки, жмурки... хохот, визг!

– Тихонько вы, оглашённыя!.. Сичас суседи прибегут! – смеясь, предупреждала тётя Катя. – Айдате вот лучи на койку.
Повиснув на тёте Кате красными помидорками, карапузы чмокали её в рябые щёки. Она была всем родной и самой красивой!..
Наконец, шалуны успокаивались, просили:

– Тёть Кать, расскажите сказку!

– Мам, расскажи...

– Чё же вам сёдня рассказать-то?.. – женщина призадумывалась. – А давайте-ка расскажу я вам про злую Троллиху и маленького Тюлюляюшку.
И вот уже перед малышами качается высокий дуб. Наверху в ветках от злой Троллихи прячется мальчик-Тюлюляюшка. Троллиха железными зубами грызёт дерево: «Скырлы-скырлы... Скырлы-скырлы...»  Сыплются опилки... скрипит дуб... вот-вот рухнет... и Троллиха... о-ой!.. схватит бедного Тюлюляюшку!

– Нет! – кричит Витюшка - тётикатин младшенький. – Нет! Не хочу, чтобы она его съела!
И в это самое время, к великой радости детей, Тюлюляюшку спасают птицы-лебеди, а дерево падает... ха-ха-ха! - дерево падает на злую Троллиху!
– У-р-ра! – хлопают в ладоши ребята.
                *   
...Чайник заскулил, отодвинул воспоминания. Хозяйка собрала на стол. Присела рядом, заговорила:

– Нет, милая, никого уже здесь нету... Знаю только, что Борис Михайлыч живёт с мамой своей, Еленой Петровной, где-то в Тракторном районе. Он - большой начальник на заводе. А вот Катерина где живёт, даже и не знаю... Она, первой-то, заходила два ли три раза. Чаю вот так же попьём бывало... Да Вы пейте чаёк-от... простынет совсем, – спохватилась хозяйка, придвигая вазочку с вареньем. – Ну дак вот... А потом Катерина и вовси ходить не стала. Сказывала адрес-от... а я и не запомнила. Чего там? Памяти-то уж нет... Записать было надо. Опять же, зачем? Плохой из меня нынче ходок по гостям - обезножила совсем... еле двигаюсь, сами видите. – Анна Ивановна вздохнула. Помешивая чай, продолжала: – Дак она говорила, будто квартиру ей с младшим сыном райисполком дал. Мужика свово похоронила, старший сын-от, вроде как, на севере де-то... Так оно, будто... – Надежда слушала, не перебивая.
Анна Ивановна с минуту помолчала. – А сама-то Катерина… как, чего, не знаю... врать не буду.  Да и жива ли уж?.. Трудно сичас, о-ох как трудно... – она смахнула крошки в блюдце, вздохнула. –  Да... Жалованья людям годами не дают. Вон у меня сын со снохой на заводе работают, так им часть жалованья продуктами отпускают. Остальные деньги - дёржут.  Ну да хоть так - и то ладно. А каково одиноким-то старикам? Пенсии не плотют, они по помойкам и роются. – Анна Ивановна горестно усмехнулась: – Как в войну, ей богу! Что творится?! Не жизь - одно мученье. И куда власти смотрют? Разве же можно так унижать народ? – она покачала головой. Затем деликатно спросила:

– А Вы чем занимаетесь?

– Бизнес у меня.

– А-а... Ну и как оно?..

– Да вот приезжала по делам... Очень хотела тётю Катю увидеть...

– Нету её, видишь как... Может, ещё чайку? – предложила Анна Ивановна. Надежда поблагодарила и отказалась - время поджимало.

«Да... тётя Катя... где Вы? Не суждено было свидеться...»

– А Вы бы поискали через справочную. Они-то, поди, точно знают, – подсказала Анна Ивановна.

– Мало времени, – Надя посмотрела на часы, встала, – идти надо. Анна Ивановна, это - Вам, – протянула подарок, купленный для тёти Кати.

– Ой... спасибо большое... – хозяйка приятно удивилась. И, провожая гостью, пригласила: – Заходите ещё когда... Завсегда рада буду.

– Спасибо, кто знает, может, и загляну.
Надежда попрощалась, вышла на улицу. Постояла у дома: «Пока, дружище... Береги наше детство...»

Было мразко. Белоснежная крупа наскоро застилала грязную землю, скрипела под ногами. Пахло зимой.  И хоть оставалось не так много времени, Надежда решила две-три остановки пройтись пешком. Подышать воздухом детства, поуспокоить душу.
Она шла мимо зданий и построек и, вспоминая, словно окунулась в детство. –
Вон старый цирк - мир огней и волшебства! Надя до сих пор помнит, как хохотала над проделками клоунов, которые падали в корыто с водой! А это - военный госпиталь с проходной... Совсем не изменился... Здесь мама в войну работала санитаркой, здесь познакомилась с Надиным отцом. А после войны бабуся в госпитале дежурила на проходной. Сколько судеб соединил этот госпиталь – не счесть!
Картинная галерея, где уже после войны работала мама. Многих художников тогда Надя знала в лицо. С восхищением рассматривала их картины. Здесь же был Дом пионеров, куда Надя ходила в балетный кружок. А это - Филармония. Напротив - Оперный театр – мир музыки и балета... Навсегда запомнился Наде первый в своей жизни балет-сказка «Аленький цветочек».  До пожара здесь был военный завод. А ещё раньше - кладбище. В газонах оперного ребята находили черепа...

Но вот Надя свернула за поворот. И снова – родные знакомые места! «ДыКа» (Дом Красной Армии). Тут малышня пропадала с утра до ночи во время выборов, потому что бесплатно крутили кино и показывали концерты. Здесь проходили детские утренники, ёлки с подарками. И здесь Надя ходила в драмкружок. (Как же давно это было, а, вроде вчера!) Здание то же, покрашено свежей краской. В окне - картонка-объявление «Требуется кассир-красивая девушка до 30 лет».  Странно, а какая девушка скажет о себе, что она – некрасивая?! Мда… Около объявления – женщина, лет сорока пяти, громко возмущалась:

– Нет, ты посмотри чё делается-то?! И здесь - та же песня! Всем молоденьких подавай. А нам, что? С голоду подыхать что ли? Как жить? Чем семью кормить? Выходит, только молодые девчата жрать хотят?! Так, что ли получается?
Прохожие, бросив взгляд на окно с картонкой, согласно кивали и спешили мимо.  Надежда перешла дорогу, свернула за угол. –     Ещё знакомый дом - офицерская столовая. Та самая, где работала тётя Катя. «Ноги сами привели... – удивилась Надя. – Интересно, а что сейчас в столовой?» Она подошла к знакомому зданию. На больших чистых окнах белеют занавески. Подоконники - в цветах. Вывеска «Кафе молодёжное». Надя посмотрела на часы. «Зайду-ка! Времени чуток есть. Кто знает, как оно там сложится, а поужинать не помешает. Может, чего про тётю Катю узнаю...»

Уютный зал, круглые столики на два-три места, крахмальные скатерти. На столах цветы. Приятная музыка. Народу немного. У окна в углу - молодая парочка воркует, никого не замечая.
Надя взяла ужин, села за свободный столик. Она мыслями уже была дома. Что там, как? От раздумий отвлёк разговор:

– Уходи... Не дам ничего, и не проси даже. Сколько можно-то вобще?..

Надя прислушалась…

– Ты что думаешь, у меня здесь хлебозавод что ли? Я - одна, а вас тут полным-полно шляется... на всех не напасёшься. Всем тяжело. Сейчас жизнь такая.
Надежда оглянулась. Пышногрудая дама, с ярко накрашенными губами, кого-то отчитывала:

–  Не для того я эту столовку покупала, чтобы всех задарма кормить, ясно?

– Да мне бы только хлебца булочку... – униженно просил кто-то.
Из-за угла стойки не было видно просящего.

– Давай, тёть Кать, иди отсюда по-хорошему. Хватит. Сегодня - булочку, завтра - булочку... Всё! Всё, я сказала! Я же тебе ещё на прошлой неделе не велела приходить сюда. А вы, девчата, зачем её пустили-то?

– Ну, прошу тебя, Клавдя, сама знашь, пензию дёржут сколь время уже... Как получу, ей-богу, всё отдам... рассчитаюсь... Крошки во рту сёдня не было, веришь? Пожалей, а?.. – хриплым шёпотом упрашивал голос.

– Всё! Не рассказывай мне, слышать ничего не хочу! Надоело... Всё!! Всё, сказала! Пошла вон отсюда!! – отрезала хозяйка.

«Господи, да что же это такое? – не выдержала Надежда. – Пойду, хоть накормлю человека да денег немного дам...»  И вдруг... до неё дошло!.. Что такое?.. Где?.. Она сказала: «Тётя Катя»... Кто «тётя Катя»?.. Неужели?..

Сухонькая старушка в ветхом пальтишке в крапинку появилась из-за стойки и, сутулясь, зашаркала к выходу... Надя бросила ложку на стол и в два прыжка догнала старушку, ещё не веря в чудо...

– Тётя Катя!.. Тётя Ка-а-тя!.. Подождите!

Старая женщина остановилась... Подняла голову. У Нади перехватило дыхание - на неё смотрело рябое лицо, опутанное морщинами. Из маленьких обезьяньих глаз по дряблым щекам текли слёзы... На подбородке висела знакомая бородавка.

– Тётя Катя-я, дорога-ая моя... – Надя всхлипнула, обняла женщину, прижала к себе, –Тётя Катя...

За стойкой с удивлением наблюдали.

– Тётя Катя, Вы узнали меня?

– Нет... не знаю...

Понятно, столько лет прошло. Нелегко узнать.

– Надя, Надя я! Бабусю мою помните:  тётю Лиду, внучат её? Мы с Вами через стенку жили. Вспомнили? Вы нам ещё сказки рассказывали... про Троллиху...

– А-а-а... ну как же?.. Их помню, а вот Вас... Надя, говорите? – старушка потёрла лоб, напрягая память, –  Надю... Надюшку... помню, как же... всех троих помню... а вот Вас... Так Вы - Надя, значит... – она медленно произносила слова, всматриваясь в Надино лицо.

– Тёть Кать, пойдёмте за столик, покушаем вместе, поговорим. – Надя взяла старушку под руку и усадила за стол. – Что Вам заказать? Чего хотите?
За едой разговорились.

– Схоронила... Сёму. Хворал долго. Последне-то время ён со мной жил.
Тётя Катя рассказала, что до пенсии и долго ещё после, «до самого прошлого году», работала в этой столовой. А потом столовую купила буфетчица Клава... Держать тётю Катю не стала. Дескать, молодых наберёт. Кафе-то молодёжное. Рассказала, что райисполком дал им с младшим сыном квартиру, старший давно живёт где-то на севере. И Витюшка с женой тоже на заработки куда-то подались. Её вот, старую, домовничать оставили... Уж скоро год, как уехали... Нет, и не вспоминает никто, как, вроде, и нет у них матери...

– Оно-то  бы всё - ничё, да вот пензию власти дёржут. Уж сколь время не отдают. Вот и приходится ходить унижаться. Итить куды - робить - уже силы не те... Да и куды пойтить? Молодым нончи работы нету... Обидно... Всю жизь мантулила, а вот на старости лет побираться приходится... – тяжко вздохнула.

– Ну а Вы как? – тётя Катя вежливо обращалась на «Вы»
Надя вкратце рассказала о своей жизни. 
Они отужинали.

– Спасибо тебе, Надюшка. Так хорошо наелась... – Лицо у тёти Кати посветлело, морщинки разгладились. – В гости не зайдёшь ли? А то, пойдём-айда, здесь недалёко!..

– Не могу, тёть Кать, извините... Бежать надо! Скажите быстренько свой адрес!
Надя записала. В этом же кафе купила две буханки хлеба. Отдала старушке. Вытряхнула из сумочки всю наличность, оставила себе на такси.

– Тётя Катя, возьмите... от чистого сердца... Думаю, на месяц-два этих денег хватит на питание. Вы же одна пока.  А там, бог даст, и пенсия подоспеет. Положите в укромное место.

– Надюшка, родная... спасибо... – старушка прослезилась, покачала головой, тихо причитая: – Вот ведь какой подарочек-от мне Господь послал... Надёжа ты моя... – она перекрестила Надю на прощание: – Да храни тя Бог, – обняла, поцеловала и, бормоча и удивляясь, тихонько пошла, бережно прижимая сумку с хлебом...

P.S.  После заезжала Надежда к тёте Кате и не раз. Но это, как говорят, уже совсем другая история.
1992 г.

__________

На фото - дом детства: Челябинск, ул.Труда 82 - бывший торговый дом купцов-братьев Степановых (на фасаде дощечка: "охраняется законом").