Шурочка

 Каждое Шурочкино утро начиналось с трамвайных звонков. Они влетали в открытую форточку вместе с запахами весенней Москвы, чириканьем воробьев и шарканьем метлы по асфальту. Шурочка открывала глаза. Сквозь круглые дырочки белого тюля, прищурившись, можно было разглядеть тонкие черные провода, что тянулись от крыши их дома до антенн на крышах соседнего.

 - Интересно, - думала Шурочка, - а если встать на этот провод, раскинуть руки, как акробатки в цирке, задрать голову, чтобы видеть яркое небо и шныряющих зигзагами стрижей, дойдешь до соседней крыши или нет? Наверное, нет. Но бабушка говорит, что телеграммы передаются по проводам и мысли, наверное, тоже могут передаваться по проводам, тогда и идти самой не надо, а можно закрыть глаза и передать в соседний дом, в угловую квартиру с настежь распахнутым балконом на четвертом этаже, Димке Попиляеву, что он - Попиляй-Сопиляй и танцевать на утреннике она с ним не будет.

 Бабушка еще спала. Шурочка трогала пальчиком голубые кружева на бабушкиной комбинации, плотно обтягивающей полную гладкую спину, чувствовала запах миндального крема, перемешивающийся со спиртовым запахом лечебной травяной настойки, носившей непонятное, а потому вызывающее уважительный трепет название «Оподельдок Рус», и переводила взгляд на стенку, где обитал коврик с послевоенных времен. Выцветший на солнце коричневый плюш являл удивительную картину восточной жизни: на оттоманке возлежала красавица, курившая кальян. Она наводила на Шурочку неизъяснимую тоску своей царственной осанкой, крутым бедром, полуповоротом головы в сторону танцующей наложницы. Это тебе не с Димкой Попиляевым польку скакать. Шурочка чувствовала, что красавица не совсем приличная особа, раз курит и лежит с голым пупком. Но почему-то хотелось так же прикрыть глаза, вслушиваясь в витиеватую мелодию, покачивать в такт полной ногой в туфле с загнутым носом, а когда надоест танец живота, лениво взять с серебряного подноса спелую виноградину, положить ее в рот, облизать пальцы (чего категорически не разрешала делать мама) и, хлопнув в ладоши, сказать таинственное "оподельдок рус", чтобы и танцовщица, и музыканты вдруг пропали, оставив после себя лишь клубы разноцветного дыма, как в фильме про волшебную лампу Алладина.

 Сегодня суббота, и дед не едет на службу. Он похрапывает слева от Шурочки на отдельной югославского производства кровати, но девочке кажется, что это не дед с бабушкой пригрели ее в своей постели, устроив из тонкого пикейного одеяла, сложенного вчетверо, что-то вроде матраса, чтобы Шурочка не провалилась в дырку между кроватями, а они с бабушкой приютили деда, дали ему тепло, уют, покой и возможность вдыхать тонкий запах миндального крема. Это ведь бабушка наполняла своим ароматом спальню и заполняла своей неустанной заботой жизнь деда в спальне и в квартире вообще, а Шурочка была при бабушке - значит имела особое право на все это.

 Дед вставал несколько раз за ночь, шел на кухню выкурить папиросу и выпить заварочки прямо из чайного носика, складывая при этом губы трубочкой и запрокидывая голову так, что кадык вылезал из дряблой шеи. Потом начинал шуршать газетами, включал ночник, скромно пристроившийся слева от роскошной восточной жизни, чтобы утром за завтраком рассказать бабушке о международном скандале, нараставшем за пределами нашей страны, но вовремя потушенном профессионалами из Министерства иностранных дел во главе с товарищем Громыко. Бабушка любила Громыко за ум, фотогеничность, за то, что с дедом они были ровесниками и носили абсолютно одинаковые серые шляпы с блестящей шелковой лентой по тулье. Но когда после какого-то высокого приема деду выдали в гардеробе чужую шляпу, и он, приехав домой, виновато выдохнул: ну, Нюся-а, - бабушка перестала обращать столь пристальное внимание на заслуги Громыко перед родиной, потому что дед теперь ему кое в чем проигрывал. Шурочке Громыко не нравился: во-первых, фамилия  некрасивая, во-вторых, у него нет усов. Шурочка любит Буденного. Недавно, когда еще шел снег, они с бабушкой смотрели по телевизору похороны Семена Буденного. Шурочка раньше никогда не видела похороны: родственники что-то нечасто умирали; а если и случалось такое, то Шурочку на подобные мероприятия с собой не брали, чтобы не тревожить и без того впечатлительного ребенка.
 Бабушка и Шурочка смотрели на движущуюся вдоль кремлевской стены процессию, потом оператор взял вид сверху, и девочка увидела развевающиеся седые длинные волосы и такие же седые длинные усы маршала.
- Бабуля, а ему не холодно? – спросила, съеживаясь, Шурочка.
Бабушка всхлипнула.
- Он был настоящий герой, - сказала бабушка, - про него даже песни сочиняли.
Шурочка прикинула, подошла бы Буденному серая шляпа с лентой по тулье. Вряд ли.

 А песни петь Шурочка любила.
 Наличие музыкального слуха определила дальняя родственница, концертмейстер Большого театра, сказав твердо: «Выучим». Поэтому в срочном порядке был куплен инструмент и взят преподаватель. Выбор пал на музыкального работника из детского сада, куда ходила в промежутках между болезнями Шурочка. Жанна Семеновна, как казалось Шурочке, женщина неземной красоты, поражала обилием нарядов и высотой каблука.
- Она ночами стоит в очереди в ателье ГУМа, - сказала как-то про нее мама.
 Шурочка услышала в мамином тоне некоторое сомнение в отношении профессиональных качеств несерьёзной Жанны Семеновны, уделяющей столько времени добыванию «тряпок». Но больше никакой кандидатуры не нашлось, поэтому дед убедил маму закрыть глаза на столь незначительный недостаток.

 Как должно быть интересно стоять ночами в очереди среди стеклянных витрин ГУМа, рассматривая фарфоровые сервизы, разноцветные ковры, ряды с одеждой всевозможных расцветок. Жанна Семеновна, казалось Шурочке, жила за этими стеклянными витринами, лишь на день выходя немного поиграть на фортепиано в детском саду, а потом снова становилась в бесконечную очередь, чтобы утром удивить всю женскую часть населения новым нарядом.
 Когда Жанна приходила заниматься с Шурочкой, обычно у порога ее встречал дед: помогал снять пальто, не забывая сделать несколько комплиментов, целовал пухлую ручку, произнося бархатно-баритональным оперным голосом ежесубботнюю фразу о том, что мы заждались ее, Жанночку, что жаждем скорее сесть за инструмент и сыграть бессмертную песню «Андрей-воробей, не гоняй голубей». Далее этой строчки дед выучить не мог – не позволяло высшее образование.
 
 Жанна Семеновна садилась на заранее принесенный дедом стул, открывала крышку инструмента, загадочно улыбалась, приглашая Шурочку присесть рядышком, шуршала нотами, создавая творческий настрой и имитируя состояние радости от встречи с музыкой. В общем, оттягивала тот момент, когда Шурочка должна была третьим пальцем, громко считая на две четверти, без ошибок воспроизвести этот музыкальный шедевр. В самый кульминационный момент, когда Андрей-воробей начинал гонять галочек из-под палочек, открывалась дверь, в комнату вплывал дед с фруктами, монотонное «ми» прерывалось, уступая многоголосью большой октавы деда и широкому диапазону Жанны Семеновны.

 Про Шурочку на время забывали, она сползала со стула, пригнувшись, как на сеансе в кинотеатре, шмыгала в оставленную открытой дверь и на цыпочках бежала длинным коридором на кухню, где уже пахло пирожками с яблоками и подгоревшей тряпкой, служившей бабушке вместо «прихватки». Бабушка дула на пирожок, предотвращая заворот нежного детского кишечного тракта, улыбалась и говорила: «Передохни, детка». Шурочка бежала к входной двери, где Жанна Семеновна оставляла свои модные туфли, отдавая дань уважения натертому бабушкой паркету, садилась на обитый дерматином стул и мечтала о том, что, когда станет большой, купит непременно себе такие же туфли, черные, лакированные, на высоком толстом каблуке. На этом месте мечтания обрывались: дед шумно провожал Жанну Семеновну. Репетиторша одевалась, обещая быть в следующую субботу и наказывая поработать над аппликатурой.
 Из кухни доносился бабушкин голос:
- Сходи за мороженым, Шурочка.

 Шурочка знала, что бабушка любит мороженое за сорок восемь, себе Шурочка всегда покупала стаканчик за девятнадцать, а если повезет, то за двадцать копеек (ровно копейку стоила маленькая кремовая розочка, прилепленная сверху). Шурочка брала пластмассовую сумку африканской расцветки, добытую дедом для бабушки в «столе заказов», и бежала вниз, потому что лифт еще не воспринимал ее как полноценного пассажира по причине малого веса и подло гасил электричество в ответ на попытку Шурочки нажать кнопку первого этажа. Бабушка очень любила мороженое, ела с тем удовольствием, какое можно было увидеть на лице разве что у малого ребенка. Каждый раз она обязательно предлагала блюдечко мороженого деду, на что он неизменно отвечал: «Мне бы лучше селедочки». А бабушка, вполне удовлетворенная таким отказом, съедала и его порцию, облизывала ложечку, звонко смеялась, как девчонка, и дед, любуясь, целовал ей руку.

 По дороге домой Шурочка встретила Димку Попиляева. Он гонял по двору на двухколесном велосипеде – пределе Шурочкиных мечтаний. Димка разгонялся с горочки, быстро-быстро перебирая педалями, наклоняясь далеко вперед. Велосипед мчался мимо клумб и газетных стендов, под стеклом которых был отслежен путь великого вождя пролетариата. Так что Димка начинал разгон возле портретов юного Володи с белобрысой кудрявой головенкой, а заканчивал дистанцию, разбросав руки в стороны и лениво крутя педали, возле фотографий Ленина, прикладывающего вывернутую ладонь к козырьку кепки. Ильич как будто приветствовал Димку, тепло улыбался, радуясь, что Попиляев не сломал себе шею. Шурочка окликнула приятеля. Димка затормозил, взмахнув рукой, как любимый вождь:
- Дай мороженица, а то такая жарища, - хлюпнув носом, сказал Димка.
- Не могу, а то дома всем не хватит.
- Жадина. Мне мама купит шоколадку, я тебе тоже не дам.
- Не давай, мне шоколад нельзя: я от него кашляю.
- Ну и иди отсюда, инфекция, - подытожил Димка.

 Шурочка поднялась по ступенькам, открыла тяжелую дверь подъезда. В темноте почти ничего не было видно, но Шурочка могла преодолеть расстояние до лифта наугад: справа - дверь диспетчера. Как-то раз Шурочка с бабушкой застряли в лифте между третьим и четвертым этажом. Дед бегал за лифтером, который помогал вытягивать бабушку из кабины, а Шурочка подталкивала ее сзади, потому что вечный бабушкин радикулит не позволял ей поднять ногу повыше. Дальше, примерно через пять шагов, квартира, в которой живет Шурочкина приятельница Ирка. Шурочка любит ходить в гости к Ирке, они лазают через окно в палисадник, где Иркина бабушка выращивает жасмин, привязывая дохлые кустики к обструганным палочкам обрывками старых чулок Иркиной мамы. Когда Шурочка станет взрослой, она обязательно поселится на первом этаже. Окна будут открыты настежь, и в комнату будет залетать горьковатый запах первых тополиных листочков и теплой весенней пыли.

 Темный коридор первого этажа заканчивался поворотом на широкую лестницу, с выставленными в пролётах мусорными бачками, вонючими до невозможности. Отголоски этого запаха чувствовались на кухне возле мусоропровода. На этот сладковато-приторный запах шли отряды рыжих тараканов, разворачивая широкомасштабные действия против жильцов. Шурочка заткнула нос, быстро поднимаясь по лестнице на седьмой этаж. Даже аромат весенней свежести, врывающийся сквозь раскрытые окна этого старого таганского дома, не мог до конца победить запах лежалых объедков.

 Шурочка стукнула пару раз с перерывом ногой в дверь, чтобы расслышать шаркающие шаги и стук цепочки о косяк . Дверь открыл дед: «А у нас гости». Шурочке не нужно было объяснять кто: она сразу чувствовала эту гостью по тому, как лился дедушкин голос, с какой тщательностью он поправлял волну седеющих волос – все сразу становилось понятно.

 Дед любил красивых женщин, они все время окружали его. После отдыха в очередном санатории приблизительно через неделю в квартире появлялся главврач в облике брюнетки неземной красоты, в синем кримпленовом костюме с широким белоснежным воротником, украшенным букетом искусственных незабудок. Шурочка млела от запаха французских духов, источаемых главврачом, и слушала восторженные бабушкины рассказы о том, как отважные медики вырвали её из лап застарелого радикулита, много лет обнимавшего бабушку чуть пониже спины.

 Бабушка позволяла деду отвечать на заботу окружавших его женщин и намечать пунктиром галантные ухаживания в их сторону. Все эти дамы появлялись и исчезали, как следы от весенних осадков на гладком тротуаре, и лишь одна, много лет назад вошедшая в этот дом, никуда не девалась – Жека - рыжеволосая, с близоруким прищуром, невероятно обаятельная, любившая и баловавшая Шурочку.

 Она работала в министерской поликлинике рентгенологом. «Этот доктор даже банки толком поставить не может», - говорила про нее бабушка, понижая голос, чтобы не услышал дед. Однажды он тяжело заболел воспалением легких, и Жеку попросили поставить ему банки. Она опустила фитиль в спирт, подожгла его и нечаянно чиркнула им по шерстяному одеялу. Одеяло загорелось, Жека в испуге дернула рукой и подпалила свою рыжую шевелюру. Дед, роняя тару, принялся набрасывать на Жеку одеяло, пытаясь потушить волосы. На шум прибежала бабушка, навалившись своим крупным телом на доктора, она принялась стучать крепкими ладошками по Жекиной уже потушенной голове. Вот так, чуть не сгорев на работе, в жизнь старой квартиры вошла молодая интересная особа, держащая много лет бабушку в тонусе.

 Жека восседала в кресле, как Снежная Королева на своем ледяном троне. Она забежала на минутку узнать, как чувствует себя дед. Шурочка тихо встала возле кресла, ожидая, когда взрослые закончат разговор. Она хорошо помнила, что мама строго-настрого запрещала вмешиваться в беседу старших. Шурочка ждала. Ждала подарка от Снежной Королевы, и когда, наконец, все проблемы были обсуждены, Шурочка приблизилась к Жеке, обняла ее за шею, чтобы носом уловить тончайший запах духов и увидеть рыжие завитки за ушком, выпавшие из прически. «Посмотри, Шурочка, кто к тебе пришел!» - и с этими слова Жека вынула из сумки мохнатую серую лошадку с пушистой гривой и таким же пушистым хвостиком, с красной сбруей и блестящим лаковым седлом. «Жека, вы балуете нашу Шурочку,» - пропел дед. Девочка поцеловала Снежную Королеву в ямочку на щеке и побежала в другую комнату к ящику с игрушками знакомить новую лошадку с немецкой куклой Бонкой, которую подарила ей мама на день рождения.

 Мама взяла Шурочку с собой в детский магазин «Звездочка», чтобы вместе выбрать подарок. На витрине в отделе игрушек немецкие куклы стояли особняком. Упакованные в нарядные коробки с полиэтиленовым окошком, одетые в длинные ультрамодные пальто или свитеры «лапша» и юбки из «шотландки», с тончайшими сеточками на блестящих завитых волосах, они притягивали к себе всех особ женского пола от трех лет и выше, посещавших этот магазин.
 Шурочка долго выбирала куклу. Маленькую ей не хотелось, а на большую претендовать она не смела, потому что понимала: мамины возможности могут не совпасть с Шурочкиными желаниями. Она выбрала куколку среднего размера за семь рублей в синем пальто и широкополой шляпе, совсем как из рижского журнала мод «Силуэт». Кукла была последняя, с небольшим браком: у нее плохо закрывался правый глаз, но эта кукла могла стать Шурочкиной! А это было главным, и никакие недостатки не имели теперь значения. Кукле дали имя Бонка, как в спектакле «Сказка о четырех близнецах» - любимом спектакле Шурочки. И, конечно же, новая лошадка предназначалась именно для этой куклы.

 В глубине ящика для игрушек Шурочка прятала деревянную черную шкатулку с драгоценностями. В шкатулке хранились граненые стеклянные пуговицы, кусочки темно-коричневого янтаря, фантики от шоколадных конфет из новогоднего подарка, аккуратно сложенные особым способом, маленькая китайская ручка с блестящим золотым перышком, подаренная Шурочке дедушкиным шофером, дешевое колечко, купленное в табачном киоске за рубль, который бабушка с Шурочкой выиграли по лотерейному билету, и старые прабабушкины очки с зелеными стеклами. Очки Шурочка надевала, когда играла в волшебника Изумрудного города или когда изображала перед бабушкиным трюмо ведущую программы «Время». Девочка расстилала огромные листы из бабушкиного журнала мод, на которых черными и красными линиями, жирными, тонкими, прерывистыми, обозначались линии вытачек, срезов и пройм, но для Шурочки это были линии циклонов и антициклонов, несущих на территорию нашей страны порывистый ветер до умеренного, переменную облачность с прояснением или устойчивую жаркую погоду. Метеорологические карты нужно было потом аккуратно вложить в журналы, чтобы номера листов и журналов совпадали, иначе бабушка не сможет сшить Шурочке новое летнее платье.

 Бабушка любила шить, но с большей охотой она перешивала. Эта страсть сохранилась в ней с тех времен, когда купить было не на что и особо-то нечего. Перелицовывала все: старые дедовские гимнастерки, довоенные блузки, даже шерстяные подкладки от старых пальто шли в дело. Из-под лапки допотопного «Зингера» выходили модные платья с буфами, оборками, регланом и завышенной талией для бабушки и Шурочки. Гостям бабушка подробно и красочно, жестикулируя, рассказывала, как, когда и из чего была сделана та или иная вещь. Иногда бабушка забывала, что, например, коричневую салфетку, украшавшую кабинетный рояль, ей подарили на юбилей, и не моргнув глазом на вопрос «и это тоже вы?» отвечала твердо «да». Вообще, все, что ни делала бабушка, все было в превосходной степени: и пироги, и домашняя лапша, и борщ, и судак по-польски. Когда дед, поев, целовал бабушке руку и говорил: «Нюся, сегодня у тебя обед, как в ресторане», бабушка обижалась. Она не выносила сравнений, она была лучшей.

 Шурочку позвали обедать. Девочка без разговоров съела все, потому что потом, вечером, когда приедет мама, бабушка пообещала кофе глясе. Верхушку кусочка мороженого, плавающего в стакане айсбергом, бабушка посыпала горьким шоколадом. Брусок черного, твердого, как антрацит, шоколада, завернутый в хрустящую фольгу, хранился в шкафу серванта и запирался на ключ. Шурочка иногда просила бабушку открыть шкафчик и показать коробочки с сувенирами, подаренными деду, которые лежали там же, чтобы лишний раз почувствовать аромат шоколада и невзначай коснуться серебристого бруска. Но бабушка не позволяла есть этот шоколад – он для гостей, а Шурочке в качестве утешения предлагалась «Раковая шейка» или «Мечта».

 Шурочка любила, когда приезжала мама. Родители Шурочки жили в другой квартире, далеко-далеко, в Ховрино. Каждую пятницу мама забирала Шурочку «домой». От Савеловской шли битком набитые автобусы, в которых нужно было трястись минут тридцать до скудно освещенного нового микрорайона. Ни в какое сравнение Коровинское шоссе с Таганкой не шло. Шурочка чувствовала там себя неуютно и неспокойно. Субботний вечер заканчивался обычно истошным криком: хочу домой к бабушке. Но сегодня мама уезжала в командировку в Ленинград, поэтому все выходные и всю следующую неделю Шурочка могла жить спокойно.
 
 Проводить маму приехал и отец, а заодно и повидаться с тещей и тестем. После «взрослых» разговоров разрешалось выступить и Шурочке. Больше всего на свете Шурочка любила выступать. На всех утренниках в детском саду девочка была незаменима. Шурочка с удовольствием пела, танцевала, рассказывала стихи. Часто дома по вечерам она устраивала концерты. Папа включал настольную лампу, словно осветитель в театре направляя прожектор на сцену, регулировал плафон, укрепленный на кронштейне, и в круге яркого света появлялась Шурочка. Мама ставила пластинку Утесова, и Шурочка, представляя себя артисткой цирка, вставала на «мостик», делала «ласточку», старательно пытаясь удержать равновесие или, лежа на животе, выгибалась дугой, соединяя толстые ручки с толстыми ножками – это называлось «лягушка». Все непременно хлопали, кричали «браво!», и тогда девочка принималась петь. Она начинала всегда со знаменитых «Ромашек» . Песню тотчас подхватывали, потом пели любимую бабушкину - «По Дону гуляет...», потом - «Во кузнице», а потом начинались танцы. Бабушка, несмотря на полноту и солидный возраст, танцевала очень легко. Сегодня Шурочке не хватило пары, поэтому образовали маленький кружок, состоящий из мамы, папы и Шурочки. « И когда у дяди Эли все кружилось от веселья, и кружился от веселья дядя Эля» - пел Утесов, и Шурочка весело кружилась, и хлопала в ладоши, и смеялась, и была абсолютно счастлива.

 После,наскоро убрав со стола посуду, сели играть в лото. Деревянные бочонки хранились в плотном коричневом мешочке с вышитыми лиловыми ирисами. Вела игру Шурочка, потому что пора было готовиться в школу - а как научить ребенка считать? – только играя в лото или в карты. Одиннадцать – барабанные палочки, девяносто – дед, семьдесят семь – Семен Семеныч, сорок четыре – стульчики, шестьдесят девять – туда-сюда. Доступно, просто и - главное - навсегда. Шурочка объявляла номера громко, четко и медленно, но бабушка все равно не успевала вовремя накрывать окошки с числами заранее приготовленными трехкопеечными монетками: ей было спокойнее проиграть, нежели успокаивать проигравшую Шурочку.

 Ухищрения бабушки были напрасны: кульминацией Шурочкиных показательных выступлений все-таки стали слезы.

 Вечером по первой программе шел какой-то фильм. Телевизор после обязательного просмотра программы «Время» не выключили: дед с папой курили на кухне, мама, перебегая от туалета к ванной, от ванной к трюмо в спальне и обратно, готовилась к отъезду, бабушка хлопотала возле серванта с посудой – и единственным зрителем была Шурочка. На экране жгучий брюнет в черном фраке и ослепительно-белой манишке, сверкая глазами и четко артикулируя, объяснял что-то нежной блондинке в мерцающем черном платье, перетянутом на талии белым воздушным поясом – понятное дело – телевизор был черно-белый. Между короткими фразами брюнет то наклонялся к блондинке и целовал ее в шею, то прижимал ее к различным предметам мебели, энергично встряхивая при этом. Наконец, порядком утомившись от перемещений по комнате и не найдя удачного места для продолжения разговора, брюнет аккуратно уложил блондинку на кровать почему-то устроившись не рядом со своей дамой, а непосредственно на своей даме, что весьма удивило Шурочку. Девочка, вцепившись в подлокотники дедушкиного кресла, смотрела, не отрываясь, на экран. В это время, в очередной раз перебегая из спальни в туалет, появилась мама. Остановившись у стола посреди комнаты, она так же четко артикулируя, как жгучий брюнет из фильма, громко произнесла: «Жора, скорее сюда. Жора!» Из кухни появился папа именно в тот момент, когда брюнет пытался расстегнуть черные пуговицы на мерцающем черном платье блондинки.
- Шурочка, - прогремел папа, - девочка моя, что ты смотришь?
- Кино, - ответила Шурочка, не поворачивая головы.
- Это нельзя смотреть маленьким детям!
- Ну-у-у, - заныла Шурочка.
- Мы с мамой не позволяем.
- Да, - вставила мама и попыталась взять Шурочку за руку и поднять с кресла.
- Нет, я досмотрю! – заупрямилась Шурочка. – Сегодня суббота!
- Нет, это невозможно смотреть, это – для взрослых.
Папа решительно подошел к дочери, крепко схватил за руку и за ногу, приподнял и крутанул вокруг своей оси, как Горшков - Пахомову на чемпионате мира. Пролетая возле стола, Шурочка зацепилась за четырехгранную ножку пальцами, укрепив свои позиции, и истошно заорала: «бабушка!». Бабушка было метнулась к ребенку, но путь ей преградила мама. Папа слегка встряхнул Шурочку, словно мокрый пододеяльник, и, пронеся метра три, опустил на кровать.
- Прилично воспитанные девочки уже ложатся спать. Аля, - обратился он к маме, - поцелуй эту киноманку и поторопись, иначе поезд уйдет без тебя.

Мама, погладив Шурочку по щеке, ободряюще шепнула ей что-то, но что именно, девочка не расслышала, потому что успела понять, что ее обидели, и тоненько заскулила.
 
 Шурочка сидела посреди кровати одна в полутемной комнате. Далеко в коридоре еле слышались голоса взрослых, но девочка точно знала, что говорят о ней: мама негодует, папа возмущается, дед оправдывается, а бабушка защищает ее, Шурочку.

 В открытую форточку долетали звонки трамваев, как будто успокаивая ее; в соседнем доме, где живет Димка Попиляев, уже зажглись огни, и в оконных проемах можно было увидеть маленькие движущиеся фигурки людей; снизу, с детской площадки, слышался мерный скрип качелей и обрывки знакомой мелодии, доносившейся из транзистора, – все как всегда. И почти улетучилась обида – осталось лишь легкое недоумение: почему?.. Но сформулировать вопрос конкретнее Шурочка уже не могла, потому что глаза закрывались, голова, в которой начали плавно кружиться стрижи, танцуя польку под аккомпанемент трамвайных звонков, приклонилась к подушке, руки сами сложились пирожком под щекой, ноги подтянулись к животу, и, свернувшись клубочком, Шурочка уснула.

 Старая таганская квартира наполнялась синеватым весенним сумраком, затихали звуки, и лишь большие настенные часы шипели, готовясь пробить полночь.