Идол металлический

1.
      
       Я сразу понял – эта пчёлка не из нашего улья. Она представила на обсуждение один рассказ – переработанный дневник бабушки-блокадницы.
       Было в рассказике несколько интересных местечек. Идёт, к примеру, героиня по набережной, видит заледенелых сфинксов и думает – неужели древнеегипетские скульптуры снова увидят рабство? Но ведь это уже было, то ли у Князева, то ли у Юры Рябинкина. Зачем повторяться? Другой раз сидит девчонка в комнате, где с потолка сосульки свисают, и мнится ей, что она русалка в морской пещере. А то, бывало, задумается, что при строительстве Петербурга множество народу сгубили, и то, что происходит – не Божья ли это кара?
       Да в советское время такую графоманку бы в ГУЛАГе сгноили! И правильно! Задумаешься о жертвах – вообще ни черта не сделаешь. Я это ещё до Афгана сообразил.
       Но в целом интересные мысли и образы в рассказе смотрелись, как яркие случайные мазки фломастера на пожелтевшей газете. Патетика, треск…
       Меня патетика и в школе, и на войне притомила. Готовишься, бывало, к опасному рейсу, так перед тем, как сесть за руль наливника, стоишь, как пионер, и слушаешь осточертевшую клятву. «Выполняя интернациональный долг, мы клянёмся беречь как зеницу ока народнохозяйственные грузы, предназначенные для Демократической республики Афганистан, и, если потребуется, с оружием в руках, не щадя своей жизни, оказывать помощь братскому народу…»
       Разумеется, приходилось, как устроят духи концерт не по заявкам, останавливать бензовоз, падать под колёса и палить по горам, но зачем без конца переливать из пустого в порожнее?..
       Забавно, что на чужие огрехи у Татьяны был глаз алмаз. Критиковала всех, но по-доброму. Под конец семинара ей пачками рукописи несли – поищи, мол, блошек. А ребёнок не понимал, что ему на шею садятся. Хоть бы кто шоколадку подарил… Может, на премию «За активное участие» рассчитывала? Ох, детсад… Эту премию дали подружке руководителя – золотоволосой карелочке с зелёными виноградинами-глазами…
       Татьяне бы в «Наш современник» сунуться или в «Москву». Да вот беда – была девица чересчур интеллигентна, культурна, из тех, кто боится выпрыгнуть за флажки и позволяет водить себя на помочах. Мат ей, к примеру, не нравился. Меня осудила за то, что в моём рассказе коньяк феназепамом закусывали. Зато отметила толстовскую объективность в описании боёв.
       Да и темноволоса была, при бледной-то коже. Не исключено, что сунься она в «Наш современник» – предки бы из дому выгнали. А сама бы не прокормилась. Восемнадцать лет, второй курс питерского начфака.

       Хотя… Я тоже со второго курса в Афган угодил.
       Поступил я на биофак за компанию со школьным другом. А там, в малиннике, Самсон развернулся. Одну добьётся, пятую, десятую... Говорят, кошка сверххищник. Садят её в подвал с мышами, там она всех передушить норовит. То же и Самсон. Видный был парень – два метра ростом, мускулистый, русый, зеленоглазый... Почему «был»? Да нет, ничего трагического... После Афгана женился, полинял... Слушай дальше.
       Начали преподы Самсона трясти. Ты что, остановиться не можешь? Найди в себе силы... Ну, Самсон и нашёл – веру православную, веру предков. Покрестился.
       Деканат и вовсе на уши встал. Или снимай крест, или вон из института. А я как-то на комсомольском собрании высказался, мол, сами виноваты. За что боролись, на то и напоролись.
       Вышибли обоих и отправились мы с лучшим другом в Афган.
      
       Так я про Татьяну. Возможно, и прожила бы девка сама по себе – фигурка ювелирная, точёная, не по возрасту зрелая. Говорят, девичий таз должен иметь форму лиры, а грудь обязана целиком умещаться в мужской руке. Как раз тот случай.
       Хотя, пристройся барышня под крылышко к олигарху, никакой патриотический журнал ей уже не понадобится. И тут меня осенило. Может, она явилась к нашему шалашу в поисках перспективного мужа или любовника? Ни в «Москве», ни в «Нашем современнике» такого днём с огнём не найдёшь…
       Та-ак… Свободная лёгкая блузка с якорями и чайками. Вырез подхвачен дешёвенькой, с барахолки, брошкой. Тёмные волосы заколоты, как в старых совковых фильмах. Перевоплотилась, видать, в собственную героиню-блокадницу. Слава Богу, хватило отваги джинсы надеть. Серые глаза бирюзовым подкрашены. Похоже, похоже…
       Как бишь у Губермана?
      
Блестя глазами сокровенно,
Стыдясь вульгарности подруг,
Девица ждёт любви смиренно,
Как муху робко ждёт паук.

       Ладно, посмотрим, кто здесь паук, а кто муха…

       Был на семинаре ещё один такой же совок. Из Архангельска. Неспортивный хомячок-женатик в домашних тапочках. Писал о поморах эпохи Ивана Грозного, об основании родного города. И почему люди не пишут о том, что знают? Где он видел тогдашних поморов? Во сне? По ящику? Или в книжке прочёл? Слыхал, как в народе про таких говорят? По чужим словам, как блоха по наволочке…
       Андрей-то как раз владел образом. Но в целом у него получался красивый сказ, узор с палехской шкатулки. Всей честной компании не понравились его были-небыли. А Татьяне поглянулись. Такого наговорила…
       Нас заставляют забыть своих предков, а мы их помним!.. Мы не дадим поставить страну на колени!.. Чего там после драки кулаками махать… Уже позволили…
       А помор сидит и глазами на Татьяну сверкает – так их!.. Давай их!.. Ни дать, ни взять Иван-дурак. За спину Василисы Премудрой прячется…
       Зато потом, как насели все на Татьяну – критиковать умеешь, писать нет, сапожник без сапог и всё такое – Андрей на защиту кинулся. Пусть, говорит, у неё и газетный стиль, зато сейчас все воспевают оргазм в гробу, а человек за серьёзную тему взялся.
       Естественно… Кукушка хвалит петуха…
       Да это просто кощунство – не умея писать, браться за такую тему, как ленинградская блокада!.. Спекулировать чужими страданиями!.. Тема это не турник, на ней подтягиваться не надо, кривая не вывезет!.. Но я промолчал. Я-то, в отличие от Татьяны, меньше читал рукописи молодых, больше посещал встречи с маститыми – Фазилем Искандером, Маканиным… Кого-то, разумеется, прочёл для порядка, но тексты Андрея и Татьяны как-то не захватили.
       После семинара Андрей и Татьяна языками зацепились по поводу стиля. Татьяна утверждала – чем серьёзнее тема, тем меньше нужны стилистические кульбиты, главное – изложить события, а там читатель и сам догадается, что к чему. Чушь плюшевая… Стиль – это писатель, автор, человек. А сюжет? Кому он нужен, кроме подростков?
       Андрей же отвечал, что стилистически неумелая вещь всё равно, что тупой засапожный нож. Точи, мол, своё оружие…
       В руках у Татьяны была моя афганская рукопись. Я хотел получить её обратно, стоял рядом и ждал. Меня-то на семинаре скорее похвалили – люди уважают тех, кто рисковал жизнью…
       Видимо, рассуждения о засапожных ножах и настроили Татьяну на игривый, по Фрейду, лад. Девушка обернулась ко мне и произнесла:
       - Погоди, Тимур. Сейчас договорю и отдамся в твои руки.
       - Да мне, вообще-то, рукопись нужна, – усмехнулся я. Взял текст и пошёл. Оглянулся раз, другой, третий, затем присел в кресло поодаль и стал наблюдать за ними.
       Вначале помор стоял красный как рак. Современный мужчина вообще существо нервное. Я в этом смысле исключение. Помнишь, у Гумилёва…

Я вежлив с жизнью современною,
Но между нами есть преграда.
Всё, что смешит её, надменную –
Моя единая отрада.

Победа, слава, подвиг – бледные
Слова, затерянные ныне,
Гремят в душе, как громы медные,
Как голос Господа в пустыне.

Но нет, я не герой трагический,
Я ироничнее и суше,
Я злюсь, как идол металлический
Среди фарфоровых игрушек.

       Видимо, желая разрядить обстановку, Татьяна достала из пластиковой папки тетрадь в сорок восемь листов и начала что-то говорить. Помор усердно записывал. До меня долетали слова: «Журналы Питера… «Аврора», «Нева»… Проедешь две остановки… Рядом со сквером… Но сперва позвони в редакцию…»
       А может, и мне отломится?
       Но я не стал унижаться. Заставил себя подняться на ноги. Повернулся спиной. Удалился.

2.

       Вечером я поднялся в бар и увидел Татьяну. Девушка сидела за столиком, как в засаде, и поглощала мороженое. Кем она себя представляла? Золушкой на балу?
       Я подсел и заговорил. По индуизму, Брахма создал четыре касты. Из головы мифического существа Пуруши он сотворил мудрецов-брахманов, из рук сделал воинов-кшатриев, из живота – вайшьев-торговцев, из ног – работников-шудр. Сейчас во главе всего вайшьи, и на семинаре журнала присутствовали главным образом они. Вот мы с тобой – кшатрии, существа высшей касты. Остальные – низшие существа. Им, гагарам, недоступно наше творчество.
       Девушка улыбнулась. Видимо, заглотила крючок.
       Когда волк охотится, он тоже стремится увести овечку из стада… А то, разнеся Таню в пух и прах, семинаристы дружно посоветовали ей попробовать силы в критике. Не хватало мне только критика в собственном доме!..
       Да! В собственном доме! Когда воину что-то нужно, он идёт и берёт, будь то женщина или город!.. Гитлер пытался взять Ленинград кровью, а мы попробуем любовью. Посмотрим, у кого лучше получится.
       Разумеется, я понимал, что рано или поздно Татьяна мне прискучит. Ну что ж. Устроюсь водителем и пойду в рабочее общежитие. А может, и по диплому приткнусь, биологом. В командировки буду ездить, койку дадут. Впрочем, брахманы меня раздражают не меньше, чем шудры, о вайшьях я и не говорю...
       Из Таниной квартиры, ясно море, уйду с рюкзаком. Чужого мне не надо. Человек я жестокий, циничный, но в жадности меня не упрекнёшь.
       В одном только Брахма ошибся, продолжал я. Поставил брахмана выше кшатрия. А что такое ум без сильной руки?.. Смех один. Жрецы всегда прислуживали вождям. Мудрец, интеллигент произошел от шакала Табаки, а тот, если помнишь, всю жизнь подтявкивал тигру Шер-Хану в обмен на объедки. Без воинов любому народу крышка…
       - Без торговцев и работников тоже, - заметила Таня.
       Ребёнок неопытный… Джинсы надела, глазки накрасила, а того не понимает, что мужчина не терпит противоречий… Однако спорить с женщиной я не стал. Сменил тему.
       - Может, коньяку или водки? Я угощаю…
       Татьяна встала в позу.
       - Нет. Я представляю Ленинград. Ни коньяк, ни водку не буду.
       Этот ребёнок в прошлом веке застрял!.. Но я не стал доказывать, что пьющие девушки нынче в моде.
       - Может, тогда вина?
       Танька неожиданно загорелась.
       - Давай! Я ещё в детстве сообразила – вино пьют мушкетёры, водку пьют алконавты.
       Я взял бутылку сангрии, ощущая себя миссионером, наливающим индеанке. Спиртное расширит сознание дикарки, поднимет её над интересами племени…
       - Слушай, а помимо Дюма у тебя есть любимые писатели?
       - Борис Васильев. Любимая книга – «А зори здесь тихие».
       Я снова пошёл в атаку. Сказочка это красивая, говорю. Пять бабёнок несколько дней удерживают мощь вермахта… Почитай лучше Симонова, «Живые и мёртвые». Вот там всё описано, как было. Правда, для Симонова женщина в первую очередь – боевой товарищ. А Борис Васильев недаром восхищается Женей Комельковой…
       На сей раз Татьяна смолчала. Ребёнок умнел на глазах…
       Нет, я не против, если девочка лет девяти про войну читает. Женщина должна знать, что такое война, хотя бы затем, чтобы в случае чего бежать подальше. Но в восемнадцать читать Васильева вместо «Тёмных аллей» и «Ямы»… Грубая задержка психического развития!..
       Я не заметил, как мы переместились в номер Татьяны. Бутылку, однако, прихватить не забыл – воин не бросает оружия… Соседка отсутствовала – может, стишки читала в компании…
       Татьяна достала вязанье. Даже сюда его захватила! Сказала, вяжет кофточку матери, надеется поспеть ко дню рождения. Знаем мы эти бабские уловки!..
       Ведь примитивно, а как действует!.. Смотрю я на спицы, и чудится мне, что гридень я из Киевской Руси, Татьяна мне подкольчужную фуфайку плетёт. Или пригрезится, что я античный воин, а Мойра, Парка или как её там прядёт нить моей судьбы…
       Неужели я, циник тридцати шести лет, ещё способен на чистые и светлые мысли?
       Вообще, в подмосковный пансионат «Дубки», на семинары молодых литераторов, приглашают до тридцати пяти. Но я схитрил и написал, что ровесник Христа. Прокатило. Когда, вселяясь в номер, подал регистраторше паспорт, сердце ёкнуло. Опять сошло.



 Я сидел, перелистывая тетрадь с вожделенными адресами питерских редакций – утром я добрался до ксерокса и скопировал всё – а Татьяна грузила меня женскими семейными историями. По словам ребёнка выходило, что мать, геологиня с двумя нереализованными талантами – медика и художника – без конца её лечила с целью сделать красивую куклу, поставить на ярмарку невест первоклассный товар. Каждый день по часу заставляла заниматься гимнастикой. Идеального тела не получилось. Зато выковался бойцовский характер.
       О небо!.. До чего же криво люди, особенно тётеньки, себя видят!.. У Тани было красивое тело. Бойцовский характер? Посмотрим, куда он денется, когда барышня, сморкаясь, будет выхныкивать ещё одну ночь!.. Ярмарка невест? Тётеньки до старости воображают себя на ярмарке невест, а попадают на рынок женского тела. Многие, впрочем, воображают, что сами ловят в сети мужчин. Но ведь лабораторная крыса из анекдота тоже думала, что, нажимая на педаль, отдаёт приказы учёному…
       Простейший пример женской глупости. Знакомясь, я рассказываю, что многие пираты, фашисты и прочие головорезы писали стихи, рисовали картины… Как бы косвенно сигнализирую, кто я такой. Но после всех предупреждений тётеньки рассуждают – Тимур Акутин писатель, он учит любви к природе, прославляет смелость и доблесть! Не может он быть подонком!..
       А что до того, что мать считала дочку товаром… Да просто она трезво смотрела на вещи! Наш мир безжалостен и несправедлив. Но другого нет, и жить надо в этом, надо пристраивать Таню в койку к богатенькому Буратино или хозяйственному тупарику. В законном браке, разумеется. Так рассуждает нормальная мать.
       А мать Татьяны была к тому же художником, хоть и несостоявшимся. Пока живописец рисует, он не думает о деньгах. Но потом сетует, если полотна не продаются…
      
       Да мать этой глупышки хоть была нормальным человеком!..
       Моя-то родительница крепко попивала. Приходишь из школы, она лежит, эх... не хочу даже говорить, какая. Конечно, понять можно всех. Расставшись с батяней, мать всю жизнь искала другого воина, а налетала на кухонных боксёров. Пила, чтобы им поменьше досталось. За обиды на мне отыгрывалась. Чуть что за ремень хваталась. Почему, дескать, брюки запачкал. Как-то наша кошка окотилась. Возвращаюсь из школы. Мать последнего котёнка топить несёт, котёнок пищит, а мать ему: «Веди себя прилично!» Ох и разобрало меня. Выхватил я котёнка, завернул в шарф, и – на другой конец города, к другу Самсону. У того кормящая кошка имелась. Да только не взяла чужого котёнка. Тоже ведь баба...
Сговорились мы, что я свою привезу, да пока ездил, котенок закоченел.
       А Самсону я до сей поры благодарен. Мы с ним нашли друг друга, только я воин нападения, а он воин обороны. После Афгана он меня предал. Из-за бабы… Но об этом потом.

       Помню, в те же годы, когда котёнка спасти пытался, я басню Михалкова прочёл. Прибежал обиженный щенок в лес, увидел змею, и начал ей плакаться – все меня, бедного, строят, все на меня ворчат… Развернулась змея и ужалила щенка. Молча. Насмерть.
       В девять лет я горевал – какая печальная, несправедливая басня!..
       В тридцать шесть я сам стал, как та змея…

       И всё же в наших с Татьяной судьбах было и общее. Ребенок рождается не затем, чтобы стать товаром или прислугой для отставной походно-полевой жены. Кто рожает с целью иметь на старости лет лакея, получит угнетателя. Я не угнетатель. Я хуже. Я убийца.
       О духах я и не говорю. На то и моджахеды, чтобы мочить их в собственных «лисьих норах».
       Я про другое. Поехал я в Афган, написал матери, куда меня направляют, и смолк. За два года ни одной весточки не прислал. Сказал лейтёхе, что мать бухает, тот вошёл в положение. А ведь знал я, во что может вылиться молчание. Тем и кончилось. Родительница спьяну под машину залезла, и аминь. А я, как узнал, ничего, кроме облегчения, не испытал…

       Вот бабушка видела во мне человека, продолжала Татьяна. Про блокаду рассказывала. Лет в одиннадцать Таня вырезала из бумаги человечков-блокадников. Соседей по коммуналке. Бумажные женщины и дети, по выдумке Тани, подкармливали друг друга, доставали из шкафов варенья-соленья, бегали, получали по карточкам рис, хлеб с примесью целлюлозы, жарили на олифе, варили студень из клея… Делали лепёшки из горчицы, им становилось плохо, вызывали врача… Бумажные мужчины присылали с фронта посылки с крупой и печеньем… Затем наступало лето. Кто-то из бумажных человечков выживал, кто-то нет. Дети бегали, срывали и ели травинки, женщины варили из корешков суп, делали котлеты из лебеды, пекли на сухих сковородках…
       Как думаешь, Тимур, это не грех – так играть?..
       Я неопределённо пожал плечами.
       А теперь бабушка умерла, и я лишилась опоры, продолжала Татьяна. Но дух бабушки иногда навещает меня во сне. И наяву порою даёт знаки – когда, например, по ТВ военно-тыловые фильмы показывают или советские песни по радио передают…
       Дух бабушки велел Татьяне написать блокадный рассказ…
       Короче, всё было ясно. У ребёнка крыша поехала. Ребёнок с духами общается. На почве сексуального голода, не иначе – ведь реальных бед с Татьяной ещё не происходило. Пытаясь заполнить монашескую, пустоцветную жизнь, ребёнок придумал себе любовь к умершей бабке (которой, честно говоря, срок пришёл), любовь к родному городу, интерес к блокаде…
       Я вылечу ребёнка. Начну с того, что, раскрепостившись сексуально, Татьяна станет писать гораздо сильнее, честнее, а кончу тем, что прямо скажу, для чего существуют тётки. Программа известная.
       Я подсел, приобнял, как бы утешая. Мои сухие, властные губы нашли её губы… Целоваться Татьяна умела, но больше, похоже, не пробовала ничего. Комнатный цветок боялся раскрыться навстречу хозяину…
       Настаивать я не стал.
       Только перед отьездом поцеловал принародно и сказал, что обязательно навещу её в Петербурге.
       В родном Иркутске меня не ждали. Отправляясь в «Дубки», я взял отпуск без содержания в ботсаду – ведь осенью работы мало.
       Навестив кое-каких московских боевых товарищей и заглянув в пару-тройку редакций, я взял билет на питерский поезд, и, проворочавшись ночку на боковом, утром прибыл в северную столицу.
      
3.

       Полночи я ворочался с боку на бок. Перед мысленным взором вставали горы, похожие на верблюжьи горбы, испещрённые оспинами пещер, вертолёты с лопастями, обвисшими, как усы подвыпивших средневековых вояк. Плазменно-белое солнце беспощадно жгло иссохшую, покрытую лёссовой пылью землю и мёртвые русла рек. Говорят, с вертолёта афганский ландшафт кажется инопланетным. Серые ноздреватые хребты, перевязанные синими прожилками лазурита, белыми ручейками известняка, рыжими змейками железной руды… Чёрные острова пуштунских шатров среди сопок-волн... Наверху – облака, кипы нечёсаной белой шерсти…
       Но мне не довелось летать. Сперва я водил бензовоз-наливник, затем… Однако начну с начала.
       Мы с Самсоном воевали в одной роте, в одной колонне. Ещё в школе, на УПК, получили профессию шоферов, ну и повезло – оказались вместе. Кроме того, подростками оба занимались карате, так что дедовщина особо не доставала. Как-то раз – мы были уже не сынками, без вины виноватыми, и не чижами, быстро летающими, а фазанами, гордыми птицами – наша колонна остановилась у брошенного кишлака, где были виноградники – маленькие, разделённые глиняными дувалами, но богатые. Едва на израненную землю опустилась паранджа ночи, как мы вдвоём махнули через глинобитную стену крепости. Друг подсадил меня, я кинул верёвку… Видимо, и я, и Самсон в детстве не доиграли в индейцев. Собирая ничейный виноград, мы стали изображать крестоносцев в арабском мире. Слава Богу, хватило ума шутить по-русски, хотя инглиш знали оба.
       Виноградники образовывали настоящий лабиринт. Отдельные участки соединялись крохотными калитками-лазейками. Представляю, как трудно было штурмовать кишлаки…
       Меня, кстати, блатовали в разведроту. Самсона туда не звали никогда. Разведроты, помимо прочего, занимались зачисткой мятежных пчелиных дупел. Но я прикинул, что придётся убивать подростков, иначе те сходят в горы за подкреплением, и отказался. Возможно, зачищая гнёзда моджахедов, я приобрёл бы ценный опыт как солдат, но зачеркнул бы себя как литератор. Там ведь и дети, и тётки под руку подворачивались…
       У нас, творческих людей, бывают приступы тоски, ярости… Кровь превращается в кислое молоко, и мир становится чёрным. Идёшь, бывало, в такой день по улице, а под ногами пятилетний клоп путается. Так бы и отвесил пинка, но если дашь – ставь на себе, как на писателе, жирный крест…
       Да ещё, говорят, те, кто в зачистках участвуют, проходят боевое крещение. Надо зарезать раненого духа ножом, глядя ему в глаза. И закалка, и экономия патронов. А я, признаться, нервный человек. На черта мне это издевательство над собой… Над собой… Ха-ха…
       А в соседней клетушке-винограднике как раз резвились братки из разведроты. Четверо. Отморозки, а компот из винограда и блинчики с изюмом небось любили, хотя предпочитали анашу.
       И туда же див занёс молоденькую девчонку-афганку. Было ей лет четырнадцать, чадру уже носила. То есть не чадру, чадра глаз не закрывает, а паранджу – глухую волосяную сетку, через которую всё видится серым. Афганки носят и паранджу, и чадру, а самые смелые горожанки лицо открывают. Вообще в мусульманских одеяниях, особенно женских, шайтан ногу сломит. Поди разбери, где чадра, где паранджа, где чачван. Это всё покрывала для лица. Балахон для тела – то ли хиджаб, то ли никаб. Под это бесформенное чудо надеваются штаны, по крайней мере та недотыкомка была в шароварах. На голове платок, как без этого.
       Потом я узнал, что девушка была с братцем, но в первый момент, заглянув в лазейку, никакого брата не увидел.
       Началось, как водится, с шуточек. Гюльчатай, открой личико. Затем паранджу сорвали. Только я навострился посмотреть кино «до шестнадцати», как Самсон коршуном перелетел через тын и кинулся на братьев по оружию. Чёрт знает, что его подтолкнуло. Любовь к женщинам? Солидарность религиозного человека? Или то, что девка ногу подвернула (потом оказалось – неудачно с забора прыгнула), с земли не могла подняться? Да и… Наверняка мой рыцарственный друг понял – эти козлы живой её не оставят – в мусульманской стране нельзя изнасиловать и уйти, по крайней мере, гяуру. Кара падёт на всех иноверцев. Но в первый момент я не сообразил, насколько всё серьёзно. Думал, поимеют и отпустят. Лезла ночью в брошенный кишлак, значит, решила отведать, что за мужики эти шурави. Голод? Какой голод? Да мы им знаешь сколько муки и сахару привезли! Хотя, возможно, председатель кишлака, торжественно поклявшись разделить продукты между бедняками и вдовами, исподтишка сплавил всё в дуканы…
       Я-то думал, если что и произойдёт, ну, заплатят за неё поменьше калыму или сплавят в увеселительный дом… Шариат шариатом, а бордели там есть – не только в городах, но и в подземных пещерах. Эти для духов.
       Да в конце-то концов!.. По индуизму, смерти нет, есть бесконечная цепь реинкарнаций. Аллах на небе отличит своих. После того, как я видел наших убитых с отрезанными ушами и пальцами… Мы, конечно, тоже были не мёд, ой, не мёд. Не все, но попадались уроды. Диких баранов стреляли. Дикий – это баран, отставший на пять метров от хозяйского стада. Не сторгуются с дуканщиком – расстреляют все арбузы из автоматов. Начальство покрывало. Да ведь местные и своих не щадили. Мальчик семи лет взял у шурави конфету, так духи ему руку отрубили!.. Не было у меня жалости к этому народу.
       Но друга я бросить не мог. А я человек нервный. Полез в драку – не пощажу. Мне проще не начинать. Бил по суставам, по челюстям… Девка кое-как отползла…
       Смотрю – луч фонарика. Автоматная очередь поверх голов. Вижу – стоит, матюгается. Худощавый, высокий полковник медслужбы. В форме, однако на лысине тюбетейка. Местная знаменитость, Хасан Кузьмич Пулин по прозвищу Миротворец. Полурусский, полутаджик, однако светлый, как истинный ариец, и сероглазый. Пока не облысел, шатеном был. Таджикский язык знал, и на дари (он же фарси, он же литературный новоперсидский) объяснялся неплохо. А за руку доверчиво местный подросток цепляется. Братец непутёвой ханум. За помощью бегал. Привёл. А за спиною Хасана десяток братков маячит. Предусмотрительный доктор, однако…
       Братки похватали гопников, а заодно скрутили и нас, избавителей. Хасан Кузьмич поднял с земли глухую волосяную сетку (из лошадиного хвоста, не иначе!), подал сборщице винограда, затем опустился на колени, засучил её шароварину и стал ощупывать ногу. Он всё время о чём-то болтал, заговаривая зубы. Затем девица сексуально взвизгнула, и вывих был вправлен. Пулин достал бинт и занялся тугой повязкой, затем поднялся и приступил к допросу. Пару раз спросил о чём-то девицу, она подтвердила наши слова. Да и в части о нас обоих отозвались хорошо. На следующий день, как остановилась колонна, Пулин подошёл к нам и заговорил. Дескать, моего шофера подранили, замену ищу. Нужен человек, владеющий единоборствами, понимающий требования момента, уважающий местное население… Мы с другом обещали подумать пару деньков.
       Честно говоря, Самсон подошёл бы Пулину больше, однако судьба распорядилась иначе. Приползли мы в небольшой городок, оставшийся без света и топлива, начали, с разрешения начальства, наливать горючее в бидоны и бадейки жителям… И тут к Самсону подошла наглухо закутанная ханум и угостила его (и прочих, разумеется) лепёшками из тутовой муки. Тутовник, он же шелковица – это дерево, а ягоды на нём как малина, только не красные, а тёмные, впрочем, бывают и светлые. Ягоды сушат, смалывают, пекут лепёшки. Вкуснятина.
       Может, я грешу против истины… Однако девчонка очень походила на ту, из виноградника. Те же кошачьи движения… Россыпь родинок у основания большого пальца… Волосяной чачван… И прихрамывала немного. А городок был совсем недалеко – мы сделали круг и вернулись…
       Самсон взял лепёшку, а меня будто сковало. Со мною и в Союзе такое случалось. Ещё подростком смотрел я фильм из средневековой жизни. По чумному городу проходит колонна здоровых. Накрылись тканью, будто это поможет. И рядом больная нищенка ползает, хлеб вымогает. Ребёнок ей подал кусок. А дальше крик «Мама, мне плохо!» – и видно, что тело падает. Через пару дней выхожу на улицу, а там пьяный безногий бич не может сойти с тротуара. Дайте мне руку, кричит. Никто не двинулся, а я, видимо, посмотрел на него с сочувствием. Дай руку, парень!.. А я пошевелиться не могу. Выдавил «Боюсь!», отвернулся и пошёл не оглядываюсь. Чего боишься, болван, понеслось мне в спину.
       Теперь я думаю – может, правильно я тогда не подал руки, вдруг у него чесотка. Но весь Афган преследовала паршивая мысль – не оторвало бы ноги. Повезло, вернулся целёхонек. Один шрам на голени, другой повыше локтя. Легкими ранениями отделался…
       А к вечеру свалился Самсон, а с ним и прочие гурманы с резью в кишечнике и кровавым поносом. Что двигало поганой девкой? Месть за родственника-духа? Убил бы…
       Я кинулся к Пулину и согласился на все его условия. Самсона и ещё одного удалось вытащить, прочим повезло меньше… Моего друга отправили в Союз по состоянию здоровья, а я пересел на уазик и стал возить Хасана Кузьмича.
      
       Забот у Пулина было много. В госпиталях не хватало лекарств, шприцов, перевязочных материалов. Бывало, что медики и прочие офицеры выпивали спирт. Тогда приходилось обрабатывать раны бензином. Помогало яркое солнце. Оно обеззараживало раны, убивало микробов. Раненым и больным выдавали простыни, одеяла, а парни лежали на своих шинелях, на голой земле, в трусах. Представь такую картину. Пациенты наголо острижены, а с них сыплются вши. А рядом в кишлаке афганцы ходят в наших больничных пижамах, режут простыни на чалмы. Больные всё продавали – у них на почве пахнувшей хлоркой гречки начиналась цинга. Покупали у дуканщиков шоколад, пирожки, анашу, безделушки.
       Много было и приключений. Ходили в немирные стойбища пуштунов с петлёй на шее и пучком травы во рту. Это обычай. Так ходят мириться кровники. Трава во рту означает – я ничего не могу возразить на твои обвинения. Верёвка – можешь меня удавить, но Аллах тебя покарает. Вот мы и маскировались под кровников – и для переговоров, и для лечения.
       Один случай был совершенно дикий. Нашли мы на обочине грунтовой дороги младенца, завёрнутого в одеяло. Места были дикие, и Хасана Кузьмича там не знали. Понёс он грудничка в ближайший кишлак. Я сижу, жду, а на душе кошки скребут. Пяти минут не выдержал, пошёл следом. Шёл тихо, крался, можно сказать, и правильно. Гляжу – лежит Хасан Кузьмич на земле, а бабы его мотыгами забивают. Дал очередь поверх голов. Толку мало. Пришлось не поверх. Ах, шайтан… Кидаем отморозков на немирные кишлаки, вот и получаем народную войну…
       Убить женщину не так трудно, как воображает интеллигенция. Ишака или верблюда прикончить сложнее. Это животные мирные, а женщина как собака – на кого науськает хозяин, на того и кинется. Мусульмане тоже не дураки. Сообразили, что европейцу трудно убить женщину или подростка, и выставили их вперёд, как боевых слонов. Наверное, так же, как и я, считают, что смерти нет… Но если женщина становится воином, пусть не рассчитывает на снисхождение…
       Интеллигенция, помнится, кудахтала – ах, людям может понравиться убивать! Ах, это вирус, заражающий мужчин одного за другим!.. Да не вирус это, а призвание!.. Иногда я думаю, что в меня подселился дух средневекового наёмника. Этот рубака предан своему командиру, ценит мужскую дружбу, но в упор не понимает, что такое привязанность к матери, женщине, любовь к родине. Я воевал не за родину. Я воевал потому, что родился для этого. Есть у меня и другие дарования – биолог, писатель, кузнец, столяр. В Союзе многим приходилось заниматься… Каждому человеку от природы даётся россыпь талантов.
       Но женщин, слава Богу, больше гробить не приходилось.
       Однако меня ждал новый удар. Вышел Хасан Кузьмич из госпиталя и подорвался на мине, итальянской, пластмассовой. По кусочкам собирали. Фляжка, помнится, лежала отдельно и драгоценная вода на глазах уходила в растрескавшийся панцирь земли. Я поднял флягу и припал к ней. Я пил силу своего сюзерена… Пришёл вечером в госпиталь, а там лампа стоит самодельная, с абажуром из пластмассовой мины. Как я её швыранул… Никто меня даже не материл. И осколки собрали.
       После смерти Пулина я думал, не подать ли заявление в разведроту, однако там бы я озверел окончательно. Решил проситься в Союз – а служил я уже сверхсрочно, дослужился до прапора… Личную храбрость проявлял, однако людьми управлять не доводилось. Не моё это. Думал вернуться, жениться и родить сына, чтобы в него подселилась душа Хасана. Но у меня оказался не тот характер. Понимаешь, я путник. Иду, вижу одно дерево. Иду дальше, вижу другое. Куда я приду, не знаю. Может быть, и в овраг. Но привязать себя к одному из деревьев для меня хуже смерти. На своей территории дольше двух-трёх часов я не потерплю никого.
       Другие как-то могут и себя поставить, и другого не обидеть. Совмещают кнут и пряник. С кнутом у меня всё в порядке, а с пряником… Видно, со школьных лет засело в подкорке – тот, кто делает добро, шестёрка и лох.
       В молодости я думал, что задача бабы – поставлять государству пушечное мясо. И, как нарочно, друг Самсон налетел именно на такую крольчиху. Познакомился в церкви с девицей, которая видела смысл жизни в повышении обороноспособности государства. Одного воина Вера уже преподнесла родине (был у неё парнишка лет пяти, а муженёк по пьяни замёрз в тайге), но хотела дарить ещё и ещё.
       Купили они дом в частном секторе и зажили... ну, хоть не припеваючи, но терпимо. Собак разводили, щенками торговали. Одно худо – забыл Самсон забавы наши, без которых мужчина – и не мужчина вовсе.
       Мы с друзьями-ролевиками срубили струг и решили обойти на нём вкруг Байкала. Ролевиков многие презирают, а зря. Игры – не только бегство от жизни, но и тренировка боевых навыков. Налетят на ролевика гопники, он выхватит штакетину из забора и пойдёт фехтовать. Или приёмчик применит. Мы с Самсоном много чего парням показали…
       Услышала Вера про наш кораблик, аж затрясло её. Понять можно. Первый муж замёрз, второй, того гляди, утонет!.. И началось: «Не сяду за стол с некрещёным!» Я терпел-терпел, дождался, что наследник в свою комнату ушёл, и выдал, что, дескать, Самсон взял тебя с ребёнком, так будь ты, зараза, поблагодарнее! Вера к Самсону. Расчирикалась. Неужели ты, Самсончик, допустишь... Гляжу, подымается из-за стола двухметровый Самсончик. Пойдём, выйдем. Пошли, вышли. Знаешь, говорит Самсон, по секрету тебе поведаю – у нас через полгода прибавление в семействе, Вере ни к чему лишняя нервотрёпка. Давай ты пока приходить не будешь, а я на жену повлияю, будь спок. Я повернулся и отправился восвояси. В плаванье пошли без Самсона. Больным сказался, зараза.
       Помнишь, у Гумилёва…
      
Наплывала тень, догорал камин.
Руки на груди, он стоял один.

Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говорил про свою печаль.

«Я узнал, узнал, что такое страх,
 Погребённый здесь, в четырёх стенах.

Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать нынче не вольны.»

И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.

       Со мной так никогда не будет, понял?.. Мне не нужна крольчиха, а уж владычица тем более. Пожалуй, мне нужна подруга типа Муромцевой-Буниной, готовая кинуть свою жизнь к ногам высшего существа. Даст Бог, обломаю Татьяну, думал я, ворочаясь без сна на боковом и прогоняя в памяти прожитую жизнь…
       Через пару месяцев иду мимо Самсоновой хибары. Хозяев, судя по всему, дома не было. Зашёл во двор, а там Брунгильда, немецкая овчарка, ощенилась. Лает-заливается, но, слава Богу, на цепи сидит, и выводок весь при ней. Зато Отто, супруг, по двору прогуливается. Подошёл ко мне, лапы на плечи поставил и вежливо, шаг за шагом, выставил за ворота.
       Формально меня выгнал кобель. Но надо же смотреть в корень!..
       В дальнейшем мы, конечно, виделись, но дружба закончилась. Сейчас у Самсона с Верой уже три сына и дочь. Выполняют мою норму… Хоть какой-то с них прок…
       Я-то, как понял, что не создан для семьи, пошёл в ботанический сад. В студенчестве я видел себя зоологом типа чеховского фон Корена, «ботаник» было для меня ругательством типа маменькиного сынка. А после Афгана… Есть одна фишка. Австралийские аборигены считают, что после смерти человек превращается в дерево. Казалось бы, они мне никто. И веру-то, небось, жрецы придумали, чтоб поменьше деревья рубили. А вот легло на сердце. Убивал ведь я... Людей своего типа, воинов убивал... И как посажу деревце, мнится мне, что воскресил я убитого, неважно, врага или друга...
       Потом ещё много чего было. Столярничал, мебель делал. Кузнечил, ковал решётки на окна и кладбищенские оградки. Интересно было пробовать новое – я ж писатель. Биофак закончил, машину купил, таксовал… Поднакопил деньжат и снова в ботанику – деревья садить да прививками заниматься… Между делом кандидатскую защитил…
       Под утро я всё-таки задремал, и сон мне привиделся странный.
       Иду я будто мимо нашей городской мечети. Небольшое одноэтажное здание из жёлто-серого песчаника с башенкой над входом. На минарет башенка не тянула, однако венчал её металлический полумесяц. Вообще улица была восточная. Поблизости располагались кафе «Халол» и ресторан «Омар Хайям». Кирпичная пожарная каланча дореволюционной постройки тянула на смотровую башню. Седой таджик прогуливал ишака и верблюда, фотографировал рядом с ними…
       Сразу после возвращения я старался по этой улице не ходить – раздражало… Теперь же, спустя пятнадцать лет – забавляло…
       Зашёл я за кирпичную ограду, поднялся на крыльцо храма, ступил на чужую землю… И оказался в глинобитной афганской хижине… Сон же… В прихожей стоял наш советский автомат, обклеенный, по афганскому обычаю, лубочными картинками. Магазин был полон. Я проверил.
       Жилая комната скрывалась за расписанной цветами занавеской. Ах, шайтан… То, что на Востоке женщин угнетают, это круто. Европеец Ницше и тот советовал идти к бабе с плёткой. Но запрет на изображение животных и людей не по мне. Художник – такое же призвание, как воин, писатель, учёный… И кто посмеет диктовать живописцу – то рисуй, это не рисуй?..
       Я осторожно заглянул в комнату. Мебели не было. Вокруг цветастого ковра лежало несколько вышитых подушек. Хозяйственный угол был отгорожен истёртой кошмой. На одной из подушек сидел, скрестив ноги, пожилой бородач в чёрном халате и белой чалме. На плечах у него лежало нечто похожее на шарф или иудейский талес.
       По другую сторону ковра, неловко подогнув ногу, сидела женщина в синем хиджабе – кошмарном одеянии мусульманок, закрывающем всё тело. Видны были только кисти рук. Я отметил россыпь родинок на левой, у основания большого пальца… В углу виднелась ещё одна несуразная фигура в хиджабе. Мать? Сестра? Тётка? Какая разница…
       - Я понимаю, сестра-мусульманка, - вещал имам. – Этот шурави тебя спас. Ты не хочешь лишать его жизни. Но подумай о своём отце, павшем от рук шурави. Разве не видела ты детей-калек, пострадавших от советских миномётов? А что шурави хотели сделать с тобой? Они бы тебя прирезали – шакалы трусливы. Что с того, если среди пришельцев нашлись трое достойных? Аллах, в своей безграничной милости, их не оставит – ни в этой жизни, ни после…
       Долг перед родным кишлаком, перед отцовской памятью должен перевесить!..
       Я не мог дальше слушать. Автоматная очередь полоснула по старому демагогу. За Самсона!.. За Пулина!.. Нелепая фигура из угла кинулась мне навстречу, пытаясь, видимо, прикрыть дочь. Не добежала. Очередь скосила. Я чувствовал себя Раскольниковым, зарубившим процентщицу и сестру её Лизавету. Однако, хватит…
       Я опустил дуло автомата и шагнул к девчонке. Она сползла с подушки и теперь полусидела, полулежала на полу в ожидании своей участи. Я подсел рядом и рывком приподнял паранджу.
       Глаза у мусульманки оказались удивительно серые. Это была… Татьяна.
       Предок-наёмник не целовал военную добычу… Но для Тани я готов был сделать исключение.
       - Бери меня, победитель, – прошептала она, – возьми меня и мой город…

       …Я проснулся. Присел на полке. За окном ползли татуированные заборы петербургских предместий. Запутавшаяся в голых осенних ветвях утренняя луна рассеянно глядела на ползущие зелёные гусеницы поездов.
       Я приближался к месту моего назначения.

4.

       Оставив сумку в камере хранения, я пересёк Знаменскую площадь, вышел на Невский и двинулся в сторону набережной. На Аничковом мосту я задержался, фотографируя дворец, скульптуры, фигурные перила… У Александринского театра запечатлел памятник Екатерине Второй со всеми вельможами на постаменте. Миновал Серебряные ряды, армянскую церковь, костёл… Хотел было завернуть в Казанский собор, поклониться могиле Кутузова, но вместо этого поспешил на Дворцовую, к Эрмитажу. Авось дух Михаила Илларионовича, сиятельного князя Голенищева-Кутузова-Смоленского, простит мне задержку…
       И – эх, ботаник я всё-таки! – забрёл в Александровский сад. В родном Иркутске деревья стояли уже обнажённые, а здесь листья ещё держались на ветках, хотя многие уже опали, лежали под ногами влажным ковром. Глянул в глаза бюстам Гоголя, Лермонтова, Пржевальского. Воин-путник… Воины правды… Помогите мне остаться здесь, с вами…

       Затем я направился в Эрмитаж. Отстояв небольшую, по случаю осени, очередь, прошёл внутрь.
       Осмотр начал с Военной галереи. Свысока поглядывал на меня единственным глазом Кутузов, подмигивал, как поэт поэту, Денис Давыдов, подозрительно косился через плечо Ермолов.
       Затем я навестил египтян – фараонов, вельмож, носильщиков... В римском зале кивнул Октавиану Августу, насладился искусством греков, начиная с глиняных ваз и кончая Афродитами. Долго стоял возле полотна Антуана Гро «Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту», рассматривал камень с надписью своего тёзки, железного хромца Тимура…
       Рыцарские доспехи и прочее средневековое оружие я разглядывал долго. Кольчуги, шлемы-салады с прорезями для глаз, моргенштерны, готические и рифлёные латы, мушкеты, аркебузы, пушку венецианского мастера Франческо Мацаролли, изукрашенную амурчиками…
       Затем оценил китайские бронзовые сосуды, статуэтки из глины, картины Сюй Бэй-хуна «Кошка» и «Гуси на озере». Люблю природу, чёрт меня дери…
       Глянул индийские миниатюры, желтые полупрозрачные щиты из кожи носорога, обработанной особым образом, метательные кольца с острым наружным кантом, которые, раскрутив на пальце, кидали в противника, мечи с бронёй, прикрывавшей часть руки (ими сражались воины, сидевшие на слонах)…
       И понял, что устал.

       Вышел на воздух, купил в киоске телефонную карту… У Тани было занято. Тогда я решил прогуляться по набережной. Гуляя, вспомнил, что не позавтракал.
       На жёлто-бурой невской воде покачивался катерок, при ближайшем рассмотрении оказавшийся трактиром. Вывеска гласила «Речной трамвайчик». В памяти всплыли строки Гумилёва.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам…

       Цены оказались высокими, и я роскошествовать не стал. Заказал солянку, жульен с грибами, салат из кальмара… Симпатичная подавальщица в синем передничке с белой оборкой угостила меня бокалом красного вина – подарком от заведения.

       Я выпил и поплыл. То есть захорошел. Трамвайчик стоял на якоре прочно.

       Этот город должен стать моим, понял я. Я должен взять этот город, это кафе, эту кёльнершу… И, конечно, Татьяну…

       Чёрт! Рассуждаю, как фашист!..

       А чего ханжить? Все воины похожи друг на друга. Недаром в афганские клубы порою приглашают американцев, прошедших Вьетнам. И ничего, находят янки и русские общий язык. Те и другие на чужой земле воевали. Только и разницы, что зелёные береты на завтрак получали два сорта мороженого, а мы – пропахшую хлоркой гречку да просроченные консервы…

       Есть у нас в Иркутске пожилая иудейская матрона родом из Белоруссии. Её, пятилетнюю, эсэсовцы травили собаками. А мимо черепашьим шагом плёлся состав с немецкими новобранцами. Тогдашние поезда вообще ходили медленно. Какой-то парнишка спрыгнул, выхватил Соню из-под носа у овчарок, вскочил обратно… Высадил на следующей станции. Реальный факт.
       Какой-нибудь умник занудил бы, мол, если среди фашистов нашёлся один нормальный человек, это ещё не значит, что фашизм – это круто. Дали бы мне автомат, поговорил бы я с книгочеем…
       Я видел десятилетнюю девчонку-афганку, у которой рука была полуоторвана, кровь на землю текла. Хотел заговорить, отвести к Пулину, так она рванула от меня, как от смерти, придерживая правую руку левой…
      
      Ох... Слыхал я, что в спиртное подмешивают наркоту… А может, просто в поезде не выспался. Так или иначе, выпал я из реальности.

       Корабль снялся с якоря и поплыл. Прямо по курсу я углядел мостик – видимо, речной трамвай, заблудившись, свернул из Невы в Фонтанку или ещё в какую мелкую речку. На мостике я углядел бронзовых сфинксов – грудастых, с женственно изогнутыми спинами… Я сошел, взобрался на мост. Прохожих не было видно и я, подтянувшись на руках, влез на постамент.
       Я гладил сфинкса по спине, чувствуя себя Наполеоном в Египте. Далеко подо мною катились волны…
       - Мальчик, слазь, - раздалось снизу. Недалёкий блюститель порядка прервал мои гордые думы…
       Я не вышел ростом, вот досада, и выгляжу молодо – возможно, из-за светлых волос. После Афгана носил бородку, за тридцатник оставил одни усы, а, собираясь на семинар, побрился. Конечно, пацан пацаном…
      
       - Молодой человек, вам плохо? – трясла меня за плечо официантка.
       - Всё отлично, - успокоил я даму, расплатился и сбежал по сходням на берег.

      
       5.

   
   Таня обитала на Большой Морской улице. Неплохое место для дислокации…
   Девушка встретила меня в пепельном платье с воротником-стоечкой и юбкой ниже колена.  От мусульманского хиджаба это одеяние отличалось лишь тем, что соблазнительно облегало фигуру. Мать-геологиня оказалась в командировке. Может, отсюда и скромный наряд?.. Пугливый ребёнок… Что она с собой делает!..
    Комнат в квартире было две. Троим будет тесновато, прикинул я. Впрочем, меня домовой не любит, да и иркутскую берлогу можно сменять…
    Мы прошли к Тане, и я присвистнул. Увлечение серединой прошлого века сказывалось во всём. Двухтумбовый письменный стол с пишущей машинкой вместо компьютера.  Оранжевый колпак торшера возле диван-кровати. Платяной шкаф. Секретер с откидной полкой. Я глянул книги за стеклом. Васильев, Богомолов, «Блокадная книга»…  И тут же, рядом с тяжёлыми томами военной прозы – мягкая крохотная игрушка – белый мышонок с трогательно большими ступнями и локаторами-ушами, одетый в шортики, вязаный свитерок, с тонкой шеей, повязанной широким полосатым шарфом…
     Радио на стене. Не хватало только граммофона с трубой. Вместо него на подоконнике, рядом с алой геранью, стоял переносный двухкассетник. Тоже ископаемое… На стенах висели пейзажи – как оказалось, маминой кисти. Техника была так себе, однако северная природа цепляла.
    Присели на диван. Заговорили. Таня расспрашивала о московских редакциях, я отвечал уклончиво. Там, где я бывал, её бы не взяли. Меня-то брали больше из-за афганской темы. В конце концов я привлёк женщину к себе. Я ощущал себя путешественником во времени, угодившим в советскую эпоху. Немудрено… Таня позволяла себя ласкать только через платье и только выше пояса. Когда я рискнул расстегнуть верхнюю пуговицу, Татьяна ящеркой выскользнула из-под рук и понеслась ставить чайник. Волей-неволей я проследовал за хозяйкой на кухню.   
    Таня резала хлеб, сырную косичку, варёную колбасу (масла в доме не оказалось), наливала в вазочку малиновое варенье. Будь я голодным, я бы вожделел пищу, но я был сыт и вожделел Таню. Её ханжеские, совковые, убогие потуги нравиться мужчине, не отдаваясь ему, будили во мне глухое раздражение.
    В конце-то концов!.. Сколько можно сидеть в прошлом веке!.. Сколько же сторон современной жизни проходит мимо бедного ребёнка… Спиртное… Вино она, правда, любит, но есть же ещё портвейн, коньяк, водка… Наркотики – лёгкие, разумеется… Мы в Афгане курили травку и ничего. У меня, к примеру, ни интеллект, ни память не пострадали. Терпения, правда, никакого не стало, да ведь и раньше оно лопалось легко, как надутый… э-э… скажем по-детски – воздушный шар.  Секс… Поза летучей мыши, древесного ленивца, поза «свастика»…
    Но я-то человек двадцать первого столетия!.. И не мною придумано, что женщина  должна разделять убеждения спутника жизни.
   Ч-чёрт! Средневековый наёмник пришёл ко мне ещё в детстве. Поддержал, помог… А в последние годы… Чем настырнее пресса и телевидение пытались делать из меня безвольного, падкого до наслаждений скота, тем громче воин советовал – лучше быть зверем, чем дерьмом. Я воевал ради себя, а не ради этой страны. Но всё равно я воевал за Россию, укреплял южные рубежи. Так неужели я не имею права переделать русскую девчонку для своих нужд?
   Наверняка Татьяна с детства слышала от авторитетных людей – ты шестёрка, гайка, ноль без палочки, делай, что тебе говорят. Она знает, что если мужчина критикует, значит,  желает добра. Очень может быть, что её предок – крепостная девка. В каждой женщине это сидит, так же, как и желание улучшить породу.
    А если к тому же поразить воображение ребёнка водопадом оригинальных идей…
   
  Воин, кшатрий по натуре честен. Помнишь, у Маршака?

У Пушкина влюблённый самозванец
Полячке открывает свой обман
И признаётся пушкинский испанец,
Что он не дон Диэго, а Жуан.
Один к покойнику свою ревнует панну,
Другой – к подложному Диэго донну Анну.
Так и поэту нужно, что б не грим,
Не маска лживая, а сам он был любим.
   
   А от природной честности до броска на добычу – полшага… И я пошёл в наступление.

   Люди пишут затем, чтобы поделиться своим опытом, начал я. Своим, а не чужим. Зачем описывать блокадный голод? Во-первых, без тебя было множество очевидцев. Во-вторых, попробуй-ка сесть на блокадный паёк – сто двадцать пять грамм хлебушка в сутки!.. Ты же трёх дней не выдержишь!.. Значит, ты не имеешь морального права писать о блокаде.
   Лучше опиши сексуальный голод, осклабился я. Кажется, эта проблема тебе хорошо знакома. Что? Мелкотемье? Какое мелкотемье!.. Проблема мирового масштаба!.. Неудовлетворённые желания приводят к шизофрении. Кажется, у тебя уже начинается. Чего стоит общение с духом умершей бабушки!.. Тебе надо срочно…э-э… выходить замуж, иначе твоя психика не выдержит!..
    Да что там одна поломанная судьба!.. Сексуальный голод сметает цивилизации! Как? Сейчас объясню. Белые мужчины вырождаются. Белые женщины кидаются в объятия жёлтых и чёрных самцов. Мы с тобой – последние европеоиды на Земле. И Гитлер пытался предотвратить закат белой расы. Конечно, всякое явление многопричинно. Если бы Германию после Первой мировой не обложили огромной контрибуцией, народ бы не озверел. Вот ты зациклилась на ленинградской блокаде и не желаешь видеть чужих страданий. А ведь голод в окольцованном порту длился недолго. Через два-три месяца больше половины жителей вымерло и жизнь стала терпимой. Разумеется, в Германии было не то, что в Питере, но люди недоедали двадцать лет!.. Представь, несёт фрау киндерам пачку маргарина, а подростки у ней эту пачку цап-царап и съели без хлеба, не сходя с места!.. В мирное время!.. Прикинь?..
    Войны есть, были и будут! Борьба за мир это война с ветряными мельницами – благородно, но глупо!.. Разумеется, обычная туповатая женщина, обывательница, всегда будет против войны. Женщина рожает с целью иметь прислугу. В большинстве случаев опора вырастает аховая, но лучше троечный слуга, чем никакого!.. Начинается война и холоп тю-тю. Ещё спасибо, если прикончат. А ну как вернётся калекой да сядет на шею?
    И ведь находятся мужчины, которые бабам поддакивают в этой антивоенной истерике!.. Разумеется, их обожгло. Лес рубят, щепки летят. У кого-то родителей убили, кого-то в рабство угнали, у кого-то полведра крови выкачали в обмен на сырую морковку… Но ведь зрелая, взрослая личность должна уметь переступать через детские обиды…

    Сам переступи через мамкин ремень, шепнул внутренний голос. Но я отмахнулся. Я шёл в атаку…
    Власть над женщиной – наркотик покрепче анаши. И счастлив тот, кто умеет приказать  себе – стоп!..

     Сейчас ты, как всякая неопытная душа, находишься под фразёрским гипнозом Гранина, Адамовича, Светланы Алексиевич, поучал я Татьяну. Повторяешь антивоенные бредни. Но сильная личность должна следовать природе. Пока ты зашорена, ты трусишь отдаться воину, человеку без предрассудков. Кому ты достанешься? Хозяйственному тупарику? Слабодушному умнику? Имей в виду – ни тот, ни другой не опора!.. И не защита!..

    Помнишь, у Сельвинского…

Трус бывает тонок и умён,
Совестлив и щепетильно честен,
Но едва блеснёт опасность, он
И подлец, и дурачина вместе.

    Я окинул взглядом противника. Лицо Татьяны стало красно-белым – не то матрас, не то мухомор. Чистое, незамутнённое полудетское сознание не было готово принять страшную правду… Цеплялось за комплексы, ложные установки… И я позволил себе пошутить с ребёнком.

   - Почему в доме масла нет? Не блокада же!..
  Секунду Таня была в ступоре, затем резко вскочила.
   - Ты куда?
   - Я за маслом, за маслом! Подожди, я мигом!
   Выскочив в коридор (я, озадаченный, пошёл следом), девица накинула куртку и, не влезая в рукава, хлопнула входной дверью. Щёлкнул английский замок.
   Что это было? Внезапная женственная покорность или просто грубая истерия?
   Я вернулся на кухню, сел за стол и стал ждать.
   
6.

    Сидя за столом, я задумался, правильно ли я поступаю. Конечно, Таня, мягко говоря, талант некрупный. Но человек она хороший, стоит ли такого ломать?
    Да чего там, рявкнул живущий во мне наёмник. Ты просто покажешь девушке её место в мире. Кухня и койка, а без детей и поповщины обойдёмся. Живя в Петербурге, ты таких шедевров насоздаёшь – ух!.. Твоё творчество всё искупит.
    Правильно, эхом отозвался «афганец» шестьдесят пятого года рождения. Я приспособлю девочку к реальности третьего тысячелетия, спасу ребёнка из блокадного Ленинграда. Пусть девочка уразумеет, что людям не интересен её внутренний мир, что людей волнуют её высокий бюст и аппетитный задок. Разумеется, я рано или поздно её брошу, но ведь каждый из нас – кузнец своей судьбы. Возможно, после ожога Таня сообразит, что ей нужен не воин-кшатрий, а вайшья-торговец, который за любовь платит звонкой монетой. Может, я за год-полтора так выдрессирую девку, что Таня, прыгая, как леди Гамильтон, из койки в койку, до адмирала дойдёт… Ну, а сопьётся и кончит, как моя матушка – это уже её проблемы…
   
    И тут в замке звякнул ключ. Я выглянул в коридор…

    Таня, в расстёгнутой курточке, с растрепавшимися волосами, стояла в проёме. А за спиной у неё маячил беременный шимпанзе крепко за сороковник, с бородкой и в сильных очках – не то купчина, не то народник. На пришельце была чёрная, тоже расстёгнутая, куртка и вязаная зелёная шапочка. Картину дополнял безвольно свисающий белый шарф, похожий на иудейский талес.
   - Познакомься, это мой муж, - сказала Татьяна.
   Левой клешнёй старый краб вцепился в хрупкое плечико девушки, а правую протянул мне.
   - Владимир!
   Властелин мира хренов… Красно Солнышко выкатилось…

    Бывает, что в критической ситуации мысли прокручиваются с бешеной скоростью. Я был оскорблён так же, как Вронский, когда увидел Анну с Карениным. Из чистого источника пил грязный баран. Затем на память пришёл Бунин. Цинично, что она почти девочкой продала себя старому кабану галицийскому… Бунина сменил Фрейд. Да у ребёнка комплекс Электры!.. Таня росла без отца, теперь она ищет в мужчине папашу!..
   Всё детство играла с бумажными человечками… Теперь живыми поиграть решила!.. Посмотреть, как два самца подерутся за обладание самкой.
   Он всё ещё мне руку протягивает… Схватить, сдавить… Перекинуть через себя, испинать… Или сообщить, чем я полчаса назад занимался на диване с его супругой. Сам в драку кинется, тут уж я спуску не дам… Я себя знаю.
   
    После этого о большой литературной карьере можно забыть. Девка молчать не будет…

    Чёрт, кого-то мне оба напоминают… Ах да… Мулла и мусульманка-отравительница… Долг перед родным кишлаком, перед памятью бабушки должен перевесить!..

    Мулла и мусульманка… Мусульманка и мулла…
   Воздух сгустился и пошёл волнами.

   Был в моей жизни случай, уже после Афгана… Нарвался ночью на грабителя, вернее, это он на меня напоролся. Ох и отделал же я его голыми руками и обутыми в берцы ногами, а потом бросил – без сознания, зимой, на улице, заполночь… И ничуть не жалею, даром, что парню на вид было лет семнадцать…

    А этот старый козёл чем лучше? Отнимает у меня вожделенный город, желанную женщину… Да понимает ли он, на кого наехал? Небось Таня утаила, что я – «афганец»? Женщина скажет правду – Нева в другую сторону потечёт… Я посмотрел за стёкла очков (минус пять, не меньше!) и вспомнил… Такие глаза, сосредоточенно-тревожные, были у Пулина, когда он отправлялся в немирный кишлак. Самсон, Пулин… Третий раз в жизни я видел смелого интеллигента. Наверное, такими были ополченцы сорок первого. С вилами на танки…

     В двенадцать лет я знал – бывают ситуации, в которых легче нахамить, чем сдержаться. После Афгана понял – иногда убить легче, чем совладать с собой. Пара ударов по шее ребром ладони – ему и ей… Нечего оставлять свидетелей… Затем на вокзал, взять билет и забыть обо всём…

     Но какой-то очажок разума в моей голове всё же бодрствовал.

     Убивать-то зачем, спросил внутренний голос? В мирное время… Женщину… Это же всё равно, что курить коноплю в одиночку!.. Жми на вокзал, бери билет… А там и глупышка сообразит, какого орла упустила…

     Не прощаясь, не говоря ни слова, я схватил пакет и рванул мимо ошалевших интеллигентов-питерцев.

      На Невском я потихоньку стал приходить в себя. Будь я слабодушным учёным брахманом, расчётливым вайшьей-торговцем или привыкшим ко всему работником-шудрой, я бы состроил хорошую мину при плохой игре. Попросил бы помочь с трудоустройством, с общагой, а то и познакомить с не пристроенной девицей. Но я воин, кшатрий, и все мои силы ушли на самообуздание.

    Но если Татьяна – замужняя женщина, зачем она позволяла себя ласкать? Разумеется, объятия и поцелуи ещё не измена, однако…

    А в поезде как обухом ударило. Что, если это был розыгрыш, который я сам же и выпросил? Да, я не люблю родной город и родную страну. А Татьяна любит. Пусть это сублимация сексуальных желаний, но это есть. Я, как Ивашка, не помнящий родства, прыгал на Сивке-Бурке, пытаясь дотянуться до окна царевны… Вот и допрыгался!..

    Но соперник-то мой каков!.. Жизнью рисковал… Ладно, мне два раза по восемнадцать, Татьяне дважды по девять, а этому сколько? Девять раз по пять? Кого он читает? Корнея Чуковского? Спаситель Петрограда от яростного гада!..

    Не откладывая дела в долгий ящик, я присел за откидной столик (снова я ехал на боковом!) и настрочил письмо Тане. Возможно, я наговорил глупостей, писал я. Но если смотреть объективно, мои заслуги перед Россией побольше твоих. Год и три месяца я, рискуя сгореть заживо, крутил баранку бензовоза-наливника, затем возил полковника медслужбы, героя Советского Союза. А если ты не поняла, что перед тобой патриот, так это у тебя с головой проблемы!..

   …Вот уже полгода я сижу в родном Иркутске и жду ответа на письмо. Ответа нету. Неужели подельники по розыгрышу и правда поженились? Татьяна показалась мне горячей девушкой. Тело своего требует, а тут под боком опытный товарищ, немолодой, некрасивый, зато проверенный… Женщины любят смелых. Возможно, этот брак года через два распадётся, но мне-то и двух недель не досталось!..

     Впрочем… Ещё не вечер. Устроители семинара в пансионате «Дубки» считают, что мне тридцать три. Значит, ещё два года в года в запасе. На сей раз буду штурмовать белокаменную. Авось пожаром не встретит.