И был вечер и было утро - день один

               
               
                «Nat Sherman» словно светлячок во тьме, очертив еле видимую искрящуюся  дугу, приземлился где-то в кустах, не долетев до земли. Последняя. …  половина четвертого… до утра далеко…катастрофа… Сегодня мне тридцать. Как это случилось? Не понимаю. Один… Сегодня со мной только   в абсолюте верное звездное небо…  Не оттуда ли мы родом… если то, что внизу, под ним, опаснее, страшнее, чем самый жуткий вымысел. Не оттого ли всю жизнь шарахается человек от своей собственной тени в дали-далёкие, в потустороннюю безграничность Вселенной, ища Врата Галактик. Надеясь, что там живет таинственный Бог. Смешные наивные людды! Незнакомцы мы с вмененным  грехом на спине вместо  крыльев. Безвестные прохожие по земле  без роду - племени… Двуликие ангелы добра и зла, а может, демоны… откуда я родом голяк  в «кожаной одежде»… Господи, как хочется затянуться. Он безнадёжно вглядывался в заоконную  начинающую  зыбиться серебристым пеплом тьму. Там, напротив, спит киоск, свесив ребристые веки, на светлом брюшке его поблескивает замок, запечатав  до утра  желанный душистый кайф.

                Ну как они не понимают: невозможно только любить или только ненавидеть! Бойкая статья проплаченного критика разливается мутным потопом  бессонницы. Слова её(знакомые!) шальными пулями снуют по комнатам, и не находя цели, впиваются в мозг.  "Его  паранойя (моя?!) представляется  систематическим действием… он скандально, нагло  вторгается  в наше (ваше!) общество, в частную жизнь людей (ложь!), в их желания (нуу да…), его агрессия стремится возмутить  человеческое сознание… разрушить устоявшуюся нравственность и добродетель (ха-ха!!!)…  произведения его грешат высокомерием (грешен...),  грязным эротизмом (ох! тупики...),  суицидными фантазиями, созданных под воздействием наркотических средств ( ух ты!), а может, хуже шизофринически больным сознанием(да-ааа…)… Общество обязано корреагировать своих уродов…" Корреагировать (ухуу, ну да…  нахрен обезбашить… ну да, чтоб уж ни одна овца не смела блеять).

               "Сноваодинсновакурюмама… ма-ма! Ма-ма!" – нервно напевала верхними этажами бодрствующая пятиэтажка,  и "не спрятаться  – не скрыться…" О! Как хочется курить!  За блочной  стеной «хрущобы»   - бессонная затягивающаяся на горле тускнеющая черная лента. Плохо человеку одному… Сорвал пробку… Последняя! На минуту-две проваливаясь в сон, - вздрагивал…  Жуть как хотелось курить… судорожно сглатывая слюну, ложился, пил, вставал, смотрел за окно на подпрыгивающих на выбоинах, снующих по перекрестку редких жуков, освещающих своими выпученными глазами угробленную в щент дорогу. Бродил по комнате, от окна к столу с надеждой на забытье, вливал в себя обильно горечь. Не превозмогало. Не брало. Доставала эта откуда ни возьмись рычащая тигрица. Со знакомым лицом. Плоское смугловатое лицо, с мятыми  чуть обвисшими щеками, меленькими  хитроватыми  вишенками глаз, словно воткунутых в недопеченое тесто.  Шерсть её отливала  ржой – это видно было даже в неверном свете слабеющей луны. Она надвигалась…надвигалась…близко-близко… размахивая пухлой короткопалой лапой… шерстью забивало горло.
                Не хотелось остановить, вытаскивать её тупые гвозди бессмысленных слов, которые она методично вбивала в голову коричневой лапой. Он уже и  не понимал и не помнил, пил он сегодня или вчера. Наяву ли этот тупой стук в голову или во сне, а может это длится уже тысячу ночей: чееэго ты достиг в жизни… нееэудачник… посмотри на сееебя… нееэ напитый,  так  накурееэнный, ты разочаровал мееэня, ни ..что..жееэ..ство!..  Сееэгодня люди занимаются дееэлом, из воздуха делают дееэньги, а ты… а мы… в  тьмутаракани… до сих пор живееэм в этом и-ха-ха… чудееэ совееэтского зодчееэства … Мы так нееэ договаривались! Ну кому нужны твои стихи… в которых чееэрт голову сломит… тоже мнееэ гееэний… кого ты из сееэбя корчишь…клоун…тееэбя никто нееэ понимаееэт… всееэ!  Протянул руку… непреодолимое желание подергать,  коснуться редких черненьких усиков над раззевающейся розовато-мохнатой пастькою, обдающей  тошнотворным запахом прокуренных желтоватых зубов… Отпрянула… Не смееэй! Попробуй только…  Желтые глаза решительно метнули рыжую молнию: Всеэ! Я устала! Я съееэзжаю!
                Ха-ха!!  С ъ е з ж а й, дорогая…  Наконец как-то по-особенному взвизгнула дверь и проглотила и долгоиграющие  визги  и саму рыкающую  тигрицу… Оказалась предусмотрительной. Перевела с карточки всё, что накопилось за много лет. Моя женщина…  А ведь я её ЛЮ…  задумался, что добавить  "-БЛЮ"  или "–БИЛ"!?  Ни  горечи, ни обиды, ни злости -  смех-смех-смех.  Хохотал и… хохотал… до слёз… до слёз… Забыться бы… пнул пустые бутылки.

                Вытер глаза.  Подошел к столу… на темной его поверхности белела рыхлая горочка дури (на всякий случай) - подарок заботливого  друга на бессонную ночь, притягивала… просилась в него, шевелилась мягко, обещая блаженство. 
                Да… да… что же я такое?  Как что? (рявкнулось откуда-то): Ни что же ство?!! Да пошли вы все… Мне никто не нужен… И я никому.  Втянул… А ведь как мало мне нужно… всего лишь  понимание… Оглянулся, ища глазами зеркало. Ну какой я… какой?! Обняла тишина. Как там в песне? «…взятая за основу». Осязаемая. А в ней кто-то  дышал…  теплом… Волны нежности коснулись лица. Словно мягкий морской бриз ласкал  лицо… освежал  и тушил красные вспышки в глазах. Подавил тошноту, задержав дыхание… там… там… в зеркале колыхался тонкий  стебелёк… Девушка… Которую  недавно встретил. С перламутровой улыбкой на причудливо изогнутых губках. Она занимала его  и…( что греха таить) обживалась в его ночных удивительных, иногда  мучительных  кошмарах… Вспорхнула воробейкой её любимая поговорка: если можешь быть орлом, не стремись стать первым среди галок. Вот она, вроде, меня понимала…

                «... не слушай  глупистику, не вдыхай эту отраву.  Твоё творчество не поддается объяснениям привычной логики … Ты дерево пустыни. Редкое. И для некоторых особей весьма ядовитое. Но даже тебе нужна вода. Понимания! Необходима тонкая реакция ассоциативного мышления… повышенная чувственность… настанет твой  час, когда твои  «побеги» будут восприниматься в   другом философском ключе. Наконец поймут. Что стихи твои пробуждают сознание… Стимулируют мысль… Ты по-своему настаиваешь на истинных человеческих ценностях… Не огорчайся… Ты самый-самый… ты – лучший… ты –гений  визуальной поэзии… Это мало кому удается…»

                Спасиб тебе… Роднуля… Миленькая… моя… Хотел сказать тогда… и не сказал… выдавил… Ты верный д р у г. А сейчас уже поздно… Она исчезла.  А вот пришла… Тттыыыыыы…

                Протянул руку… Хорррошая  мо… Всё  качнулось взлетело вверх, и зеркало, описав головокружительную дугу, грохнулось , тонко и пронзительно взвизгнув, (голова раскололась на две гудящие сферы),  и длинными острыми окровавленными по краям полосами  рассыпалось, пачкая небо (странно…ночь ведь)… И из каждой полоски ускользали десятки её синих глаз…  Не ухооодииии… рооднаая…  не уххх… Глаза не фокусировались… разбегались… Визжащая карусель с хохочущими тигрицами неслась на него… Снизу накатила высокая чудовищно рычащая (ниччтооожееестттвооо),   мохнатая волна с тошнотворным запахом свежей крови… смывая и затягивая всё в свой стремительный бег ( плотная белая пена  залепила глаза и горло…)  и потащила, обдирая кожу, в черное небо… которое клацало желто-красными клыками…
   
                Белое небо… белые стены… белая смятая постель… и …  белая гора  пушистого снега… Сверху несутся ослепительно белые звезды… опадая на лицо и руки белыми раскаленными снежинками… Но не прожигают кожу, а приятно холодят, обугленные веки, превращаясь в мерцающие  бусинки дождя… Они приземляются на его корявые губы и, орошая язык, скатываются в его колючее, словно сожженное горло… Он тащится по знойной пустыне. Горы песка. Проваливается в его сыпучее шипящее чрево, выползает... Но ему нужны камни. Он точно знает, где они. Их нужно собрать. И сложить в пирамиду. Но  какое-то странное существо, стоя на одной блестящей ноге, держит крепко за руку и смотрит пустыми  раздутыми глазами, из которых свисают длинные прозрачные канатики, по ним медленно – медленно плывут слёзки... кап-кап-кап…

               Слышится странный скрипучий  голос. Это качающиеся  на ветру брошеные рассохшиеся арфы, висящие на голых кряжистых руках некогда цветущего сада: ваааааддддыыыы… «Большим  деревьям нужна вода понимания» (вспыхнуло и погасло)… На белой снежной горке покачивается цветок, протискивается в его сознание упругими бежевыми лепестками  сквозь перепутавшиеся  проволоки ресниц: бееежееевыыыйцвеетооок (набухало цветом и ворочалось неподатливыми словами на деревянном языке)…   Брееееедд… ноо этто оонааа…
               Наконец разлепил  глаза… странно… цветок улыбался…
               Оживающие губы тронула гримаса:
               Зсстрррааасствуймоооамиилааадевачаа а а...