Асфиксия. Глава 10

Она медленно прошла мимо, одурманив шлейфом своего парфюма. Ледяной поток пробежал по всем жилам и обратил меня в каменную статую. Как истукан, глядел я ей вслед: шла она, напоминая своей походкой подиумных красавиц, но был в этой поступи особый шарм, пересиливающий мою неприязнь к кутюрным девицам. Грациозно покачивая бедрами, она удалялась, вызывая у встречных мужчин 180 градусные обороты голов, вернуть которым status quo без помощи извне уже никак не представлялось возможным. Вот она нагнулась, погладила какого-то (очень похожего на меня) щенка и исчезла.


* * *


Восхитительный обман. Навстречу тебе идет девушка, да такая, что от одного вида которой бросает в жар и холод одновременно, идет эта девушка, и вдруг дуновение ветра, точно по провидению, приоткрывает разрез  ее юбки. Секунду глазеешь ты на мраморную ткань ее бедра, ожившую часть какой-то Афродиты -  Венеры Милосской. Она проходит мимо, уходит, а ты сходишь с ума,  балдеешь, теряешь покой и сон, и чувство фрустрации доводит тебя до умопомрачения,  даже до помешательства, тихого или буйного. Оно основано на недоступности того, чего больше всего на свете тебе бы хотелось.
Однако, предположим, в один прекрасный день девушка эта каким-то чудесным образом попадает в твою постель. Не найти на земле человека, счастливее тебя. Твоему блаженству нет предела, ты в полной прострации, но наутро…  та часть ее божественного тела, которая чуть было не свела тебя когда-то с ума и которую ты сейчас можешь лицезреть столько, сколько пожелаешь, вдруг предстает всего лишь частью анатомической структуры - не более, теперь мало тебя волнующей. Это и есть теория относительности, восхитительный обман привлекательности, фокус или парадокс - называйте, как хотите. Отдаленность желанного предмета эмоционально действует на тебя сильнее, нежели самая что ни есть близость к нему. Отсюда и вывод: фантазии должны оставаться фантазиями, для этого они и существуют, а мечты остаются мечтами до тех пор, пока не сбываются. С того момента, когда это происходит, они начинают медленно умирать…
 
Как-то осенью, когда моя жена была на очередном ночном дежурстве в своем роддоме, я полез в комод в поисках пледа. И вместо него наткнулся на тетрадку с  записками, показавшимися мне ее личным дневником. Пренебрегая правилами этики, я начал его читать и вскоре понял, что это не дневник, а всего четыре странички с неотправленными письмами, адресованными именно мне, поэтому и «спрятанными» там, где я должен был их найти.


* * *

«Может быть, я все выдумала, и не было какой-то жуткой обреченности, отчаяния, азарта, когда я шла к тебе. Не было какой-то трогательной заторможенности, ничего не значащих слов, точно ты не верил, не доверял, сомневался, пока, наконец, не сказал:  могут обнять сильнее, лучше, но так - никто и никогда.… Я хотела раствориться в тебе, исчезнуть и вновь родиться. Я хотела обернуться вокруг тебя сотни раз и скрыть, сокрыть тебя, защитить и сберечь. Видя, как напрягаются твои вены, а в них бьется и пульсирует твоя кровь, слыша, как отстукивает пульс твое сердце, я хотела встать на колени и целовать тебя всего, чтобы ты захлестнулся в счастливом стоне. Хотела быть тем домом, где всегда будут ждать тебя, тебя одного, единственного…»
 
На секунду я прервал чтение и задумался, а что это такое - дом?… Возможно – это убежище, жилище, область покоя и воли, независимость, неприкосновенность. Дом также – очаг, семья, женщина, любовь, продолжение рода, постоянство и ритм упорядоченной жизни.
 
«Ты знаешь, что это такое – остаться одной? Дом – это не город, не люди, не работа, - это человек, который дышит с тобой рядом во сне, вздрагивает и бормочет, его нежности и боль, его прихоти. Ты оторвал меня от себя, и я испытывала только боль, боль, боль и бесконечное одиночество. Воображению моему не хватает больше пищи, а душе моей – воздуха, опоры, почвы. Даже во сне мне сейчас одиноко…  Возможно, ты был и прав, не захотев приблизить меня к себе, - мужчины в этом смысле предпочитают оставаться затворниками, да и было у нас не так уж много времени. Хотя я с тобой открыла в себе многое: способность к падению и парению, жестокость инстинкта и зов плоти, самовластную жажду завладеть тобой и созерцание твоей мужской независимости. Это крайности, грани, а между ними такие пропасти, такие бездны…»

Чем дальше я поглощал мелко исписанные строчки, тем больше росло где-то в моем нутре какое-то странное чувство. Вины, досады что ли?  Возможно, я впервые осознал, что никогда не предлагал ей ничего, кроме собственного эгоизма и разделенной постели.
«Все это я переживала, чувствовала, и впервые обретала себя - живую, неповторимую, подлинную. Я не знаю, как назвать все это – любовью ли? И не хочу называть. Нет определения, равнозначного мною испытанному, и все это - подвижное, неуловимое, тончайшее невозможно вместить в какое-то понятие. Может быть, это меньше любви, может, больше… Я вообще боюсь этого слова – его предавали все. Чтобы оно стало чистым золотом, а не разменной монетой – надо говорить его один раз, в конце жизни…»

Я снова  задумался, ибо взволновали меня, по крайней мере, две вещи, и думал я  именно о них.  Интересно, где она выучилась так писать, вроде бы не хуже  Джейн Остин?*  Ведь обучали ее не разгадке тайн загадочной женской души,  а несколько иному – гинекологии. Удивляло одно: что она, вне сомнения, владела пером, запросто излагая на бумаге все хитросплетения своих эмоций. Ошарашило же другое: что открыла мне глаза на то, на что я смотрел каждый день, но так и не увидел: брешь в наших отношениях. Большую такую  пробоину. Кажется, именно  тогда до меня дошло, что понятия «смотреть» и «видеть» совсем не одно и тоже.

«И если у истории было начало, должен быть и конец, а все, чему положено быть между ними, пусть остается нашим прошлым, в зависимости от нас сегодняшних - памятником или руинами. Более того: хочу освободить от тяжести тех признаний и откровений, которые обрушила на тебя. Можешь пропустить их сквозь пальцы и развеять по ветру. И даже свистнуть вслед…»

Когда мы решили пожениться, то полагали, что будем счастливы. Теперь же, всего три месяца спустя, ее письма были вроде немого крика, и я, глухой,  его услышал. Наверное, мне следовало просить у нее прощения за ту боль, которую, в силу собственного самолюбия, невольно  ей причинил, попытаться  разуверить в том, в чем она была убеждена, чем-то обнадежить, наконец. Но чем? Если ты сам ничего толком  о себе не знаешь, непросто понять, чего ждет от тебя другой человек, тем более, если это любящая и ранимая женщина. И способен ли ты дать ей то, чего бы ей хотелось?

Я долго размышлял, прежде чем сделал вывод, не знаю уж, насколько разумный: если жена засомневалась в тебе, глупо стараться ее переубедить. Лучше всего предоставить ей свободу, полную свободу и если она, преодолев смятение чувств, вернется к тебе, значит, навсегда и останется, если же нет, считай, что она никогда не была твоей.
И еще я задался ее же  вопросом: почему всякая любовь двух человеческих существ,  как бы ни сильна была  вначале, обречена на  предательство одного из них?  Ответа я не знал, хотя на ум приходили мысли  касательно напасти времен студенчества под названием «диалектический материализм». Не было никакой подсказки  в эпистолах М.Ц., не было разгадки и у миссис Остин в своих  романах; формулу составляющих ответа, похоже, не знали ни химик  Антуан Лавуазье, ни физик Исаак Ньютон, ни математик Николай Лобачевский, ни даже его тезка, астроном Коперник, да и вообще никто на свете. Так откуда его было знать мне?


* * *


Когда я подрос, мама поведала мне кое-что, о чем никогда до того не рассказывала. Моя бабушка, мать матери, оказывается, была дочерью «врагов народа», людей, стертых с лица земли по воле великого вождя. Ее отец был известным музыкантом. Чекисты в 37-ом забрали его с репетиции, пару месяцев промучили в тюрьме, переломав все пальцы рук, а после, по приговору Особого Совещания, так называемой «тройки», расстреляли. За что – неизвестно.

Мать моей бабушки не расстреливали, но так же, неизвестно за что осудив,  на пять лет отправили в «Алжир». Не в африканскую страну, а на север Казахстана,  в Акмолинский лагерь жен изменников родины, где она два года спустя и умерла от чахотки. Бабушка росла в Тбилиси у тетки, заменившей ей и отца и мать, но когда ей стукнуло шестнадцать и она получила паспорт, за ней пришли другие чекисты, и уже без всякого суда взяли и отправили по этапу  «на вечное поселение» в тот же самый Казахстан. Как она выжила там одна, определенная в детский дом какого-то захолустья, уму не постижимо. Тем не менее, бабушка окончила школу-интернат на круглые пятерки. Но золотой медали не получила – члену семьи изменников родины ее не выдавали.

Странное дело, но случилась с ней одна, почти рождественская история. Как-то зимой, в декабре, когда снежный покров в тех местах достигал метров двух, и передвигаться можно было только по зимникам – дорогам, уплотненным в снегу посредством тяжелого транспорта, в деревню въехал трактор. Сидящий рядом с трактористом молодой человек, спрыгнул вниз и поинтересовался, где здесь проживает ссыльная Т.М.? Ему указали на детдом. Так перед ней, точно Принц перед  Золушкой, предстал Г.А., одноклассник и будущий мой дедушка, который добирался до нее, любимой, в Казахстан, совсем как жены декабристов до своих мужей в Сибирь. Сначала до Караганды из Тбилиси он ехал, меняя поезда, потом следующие три дня – в кузовах попутных грузовиков, и наконец, прибыл в конечный путь маршрута на тракторе, чтобы провести с моей бабушкой новогодние каникулы. Чего только в жизни не случается. Как итог этих каникул, девять месяцев спустя, появилась на свет моя мама.

А до того еще, бабушка и без золотой медали легко поступила в мединститут города Караганды. Жить стала там же, в семье Володи Ш. Он когда-то давно, еще в Грузии, будучи свободным человеком, дружил с ее родителями. Потом арестовали и его. Отсидев положенное, В.Ш., как вольнонаемный гражданин был определен в финотдел местного угледобывающего комбината, сводить активы и пассивы карагандинских шахтеров. Бабушку приняли в его семье, как родную. Дядя Володя был человеком смышленым, и зря стараться на поприще добычи угля для нужд страны определенно не желал. Какие-то не совсем законные операции с этим самым углем сделали его человеком далеко не бедным. Секретом это ни для кого, кажется, не было, и вот в очередной раз чекисты нагрянули к нему с обыском. Бабушка жила в отдельной комнате. Дядя Володя, постучав, зашел и тихонько сунул под ее кровать чемодан, который вряд ли можно было назвать маленьким. – Все будет в порядке! – сказал он и исчез.
 
В то время как дом переворачивался вверх дном, бабушка, будучи тогда девушкой  не в меру любопытной, залезла под кровать и открыла тот «чемоданчик». Вылезть оттуда обратно ей было труднее, ибо содержимое забитого до краев чемодана составляли советские ассигнации, предметы из золота и брильянты. Факт  лицезрения данной улики, тянувший на тюремное заключение минимум в десять лет,  поднял ей артериальное давление и ускорил частоту пульса до предельной нормы. Пересилив свой страх, она все же выползла из-под кровати и, взяв наугад какую-то книжку, попыталась даже ее читать. Но буквы выскакивали из строк, в глазах ее рябило, а вся она дрожала, как осиновый лист. Наконец, люди в форме МГБ  открыли и ее дверь.
 
- Кто такая? – спросил тот, кто был у них за главного. – Студентка, - мигом, вместо моей бабушки, ответил дядя Володя. – Мы ей эту комнату сдаем.  – На кого учимся? – поинтересовался главный. – На врача, - ответила она. – У такой полечиться можно, - усмехнулся мужчина и закрыл за собой двери.

Бабушка смогла вернуться домой уже после смерти Сталина. Две вещи привезла она из этой ссылки – годовалую дочь, то есть мою маму, и золотое колечко с брильянтом, которое в качестве компенсации за перенесенный стресс, получила в подарок от дяди Володи. Не снимала его до самой своей кончины. После оно обосновалось на безымянном пальце правой руки моей мамы. Когда не стало матери, я отдал это кольцо  М.Ц.. Уходя от меня, она мне его вернула. Не в буквальном смысле, просто оставила на столе.




                Продолжение: http://proza.ru/2010/12/12/179


__________
*Английская писательница, автор романов «Чувство и чувствительность» (1811г.), «Гордость и предубеждение» (1813г.).


Рецензии
Можно ли объяснить, за что мы любим кого-то или что-то? Я думаю - нет. Любовь - самое необъяснимое чувство. Взять хотя бы литературу. Любимые произведения разные, и не всегда их чтение приносит только удовольствие. Иногда считываемый текст проникает так глубоко в тайники души, куда никому доступа нет, где всё под замком, а вот он достал, ранил, терзает. Сначала, чуть только поймешь, что будет больно, трусливо перескакиваешь дальше, но рано или поздно возвращаешься. Зачем?

В данном случае я говорю об Асф, которую я читаю и перечитываю. Я закрытый человек, много чего скопилось в душе, но давно сформировалась позиция: оберегать внутренний мир, постигать всё умом, не бередить душу. Но вот стала читать Асф, и вся моя оборона рухнула, как карточный домик. Всё - прямиком в душу!
Автор владеет кодом доступа! Да, красивый текст, подчинённый ритму, благодаря которому очень скоро он начинает звучать, как музыка. Да, темы отдельных фрагментов, из которых состоит повесть, способны задеть почти каждого читающего. Но главное не это. Главное то, что автор полностью раскрыл себя в этих рассказах, он предельно искренен, его страдания, боль, душевные мытарства - настоящие, живые, подлинные, а не сочинённые, поэтому невозможно не отозваться! То есть, я выпускаю прочь наружу все запрятанные в глубинах своей души собственные воспоминания и связанные с ними эмоции, предельно созвучные прочитанным, и не плачу даже, а натурально реву, долго, пока не наступит успокоение. В реальной жизни своих слёз я не показала бы никому.


Левва   12.05.2014 00:45     Заявить о нарушении
Добрый день, Валентина.
Приятны очень Ваши со-переживания. Дело скорее не в "код доступа", а в собственных ассоциациях, читая чужое и я испытываю порой нечто схожее.
С большой признательностью,
НД


Николоз Дроздов   12.05.2014 14:45   Заявить о нарушении
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.