Снег кружится

               
               
                Что остаётся от сказки потом,
                После того, как её рассказали
                Вл. Высоцкий.

Крепко вцепившись в руль и подавшись всем корпусом вперед, она напряжённо вглядывалась в черноту, занавешенную густой пеленой снега и  подкрашенную перекрестно-трассирующими снопами света от двух встречных потоков машин.
Дворники рисовали окружности в режиме «нон-стоп» с усилием и почти безуспешно. Да... Новогодняя сказка, черт её дери!

«Снег кружится, летает и та-а-ет и,  позёмкою пыля…» - запело ретро-радио откуда-то из далёкой юности. Вот и музыкальное сопровождение, усмехнулась она, но в груди всё же сладко заныло, а в животе стало пусто и гулко, как бывает, когда попадёшь в воздушную яму, и падаешь, падаешь… Вот же проклятая песня.  Из той далёкой жизни, которой давно нет. Собственно... если трезво поразмыслить, никогда и не было. А вот поди ж ты… тянет. Сколько лет. Она всегда вовремя нажимала кнопку. Но сейчас - когда рук не оторвать - песня пробиралась в душу и устраивала там ненужный кавардак.
 
Впереди вспыхнули два красных круга, она быстро нажала на тормоз.  Опоздала… а, чёрт - слишком  резко. Отпустив педаль, попыталась исправиться, прижимая   её часто и неглубоко - как учили - и руль повернула в сторону заноса, но машину  уже потащило юзом, развернуло и впечатало носом в сугроб, и привалило левым боком к бамперу навороченного джипа, так не ко времени  затормозившего.  "Госсссподи! Помяни чёрта - он тут как тут». 

В ту же секунду из джипа вывалился плотный мужик в модельных туфлях и белой рубашке,  комканным шаром нависшей  над чёрными брюками, со съехавшим на бок,  невероятным – вырви глаз! -  оранжевым галстуком  и заорал матерно и от души.

Она  мученически подвела глаза вверх, и... ей показалось, взлетела вместе с вихрем над дорогой и оттуда - с высоты - рассматривает мохнатую рваную снежную бахрому, свитую в хвостатые спирали, в дёрганом вечернем свете фар искрящуюся  всеми цветами радуги, саму дорогу, забитую непрерывно гудящими машинами (как же – все нажали на клаксоны), самозабвенно – лейся песня на просторе!– матерящегося мужика с растопыренными толстопалыми руками - галстук жарко сияет, рубашка вспыхивает прохладными голубоватыми бликами -  два автомобиля, тесно прижатые друг к другу, большой нахмуренно-грозный, и маленький,  испуганный, спрятавший мордочку в сугроб. Она с силой зажмурилась и: «а ещё прёшь, дура!»  неуместно и чужеродно прозвучали в контексте предыдущего идиоматически-насыщенного  монолога. "Ага. Выдохся, наконец. Исчерпался."  Устало и обречённо сняла очки и с силой потёрла веки, забыв, что перед выездом почти час «наводила марафет» - всегда забывала!

Увидев её близорукие растерянно-собачьи  глаза в сине-фиолетовых разводах,  мужик поперхнулся, хмыкнул и сказал совершенно нормальным голосом, неожиданно красивым, дикторским, с богатым интонированием (вроде как не он только что орал, как  разъярённый бегемот):  - А хорошо стоим… плотненько. Интимно, так сказать, – И почему-то развеселился, а она недоумённо посмотрела на него, - Предновогодний сюрприз называется. Ббля! Ой! - он округлил глаза и прижал пальцы к губам, как набедокуривший первоклассник, у которого случайно вырвалось. - А этих… знаешь, сколько ждать? Под Новый-то год… И ведь даже шампанского нет. Или у тебя есть? 
Она мотнула головой.  – Вот я и говорю! – опять громыхнул голос и прервался. Мужик помолчал, потоптался в своих модельных туфлях (она тоже молчала, запоздало оскорбившись), ещё раз  оценил ситуацию: - Та-ак… Хорошо. Я щас немного вперед проеду… Трос есть? А… ладно,- и дёрнул к своему автомобилю, неловко и не в такт взмахивая руками.   
- Скользко тебе,- подумала вслед мстительно.
   
Отсигналив своё, излив душу, автомобили стали осторожно и равнодушно объезжать их, втайне ликуя, что не с ними приключилась такая оказия.    – Вот оно, пресловутое водительское братство,  – глаза ее презрительно сузились, - И этот… лингвист твою мать слинял.

И тут перед ней вновь возник давешний мужик,  в дублёнке и с тросом в руках.   И полез в сугроб.
- Пропали дорогущие туфли,- констатировала без тени сожаления и сочувствия, парализовано застыв на сиденье с ровной спиной и поднятым подбородком, надменная и неприступная, «как английская королева»,- прекрасно понимая, что к английской королеве это не имеет никакого отношения. Да и мужику было плевать, английская она или не английская, он вылез из сугроба,  нелепо и бессмысленно потряс вначале одной, а затем и  второй ногой (она наблюдала за этими манипуляциями с фальшивым сочувствием и скрытым ехидством), одним взмахом руки остановил поток машин и стал отдавать команды кратко и так, что ослушаться было невозможно.
 
- Давай руль влево… до упора, задний ход, сильнее, да жми ты! ты, вообще,  газ знаешь где? руль крути, говорю, кому говорю, крути руль,  ё-моё,  брось руль, назад крути, вперед, назад, на меня, еще… стой… еще давай!
- Руководитель, блин, командир хренов, одни командиры вокруг, и все ЦУ раздают, - раздраженно бормотала она себе под нос, до боли в руках выворачивая руль и выкручивая шею, как сова, - а самому - попробовать слабо?

Мужик пробовать даже и не предполагал, но благодаря его чёткому руководству, а может звёзды так легли, благоприятно, но машина выбралась из  сугроба довольно легко, быстро и практически без потерь, если не считать трясущихся от напряжения рук и свернутой шеи (к машине, впрочем, имевших...).
 
Она тут же страшно загордилась собой. Ещё бы!   Все три месяца её небогатой водительской практики были наполнены суетными и нелепыми дорожными происшествиями - большей частью из-за крайне нервозного поведения мужа,  обычно восседавшего рядом.  Тот по любому поводу вскрикивал, подпрыгивал, вертелся в разные стороны, широко размахивал руками, комментировал,  критиковал каждое её движение,  давал бесконечные советы – короче, переживал.    Заезд в гараж - ну, это, вообще!..    Многочисленные, но бестолковые  попытки всякий раз сопровождались  разной степени  потерями -  как для машины, так и для её душевного равновесия - муж  закатывал глаза и выразительно шевелил губами.  Остро и болезненно ощущая собственную неполноценность, она терялась и свирепела, и почти ненавидела мужа в эти минуты.
   
Вот первое в её жизни самостоятельное  ДТП.  И, слава богу, без этих... трепетных... нервнопаралитических.
 
Отцепив бесполезный трос мужик ещё раз окинул всё крепким хозяйским глазом, остался удовлетворён и, показав рукой задним машинам, чтоб проезжали, подошёл к её  окну.
            
- Ну, всё. Тип-топ. Сама доедешь?
Она пренебрежительно хмыкнула и передёрнула плечами.
- Подожди, - он опять кинулся  к своему джипу.
 
Только теперь она сообразила выйти и осмотреть машину. Вроде – ничего. Впрочем, дотошный муж обнаружит.

Мужик вернулся без троса (и вообще зачем?-  ехал бы себе) и сказал:- Ну, бывай. Я тут написал… на всякий случай. Ну, если что. Ты давай поаккуратней.  И это… с Новым годом! - и неловко  сунул что-то в окно. Это была ёлочная игрушка, огромный переливающийся шар.

Она изумилась,  осторожно и недоверчиво взяла шар обеими  руками,  и тут в носу у неё защипало от внезапно накатившего острого и такого несвоевременного чувства благодарности этому самоуверенному мужику - под стать собственной машине - с которым так неудачно и некстати они пересеклись на завьюженной дороге, а вот теперь кажется,  что она знает его всю жизнь.   И больше не увидит никогда.

- Спасибо вам.  И вас тоже,- запоздало крикнула в удалявшуюся спину. Он опять невпопад взмахнул рукой, то ли ей в ответ, то ли поскользнувшись, помигал фарами и уехал.

 
А она, при первой же возможности приткнувшись у обочины,  подвесила шар к зеркалу. Шар покачивался и мерцал голубым.

- Нифигасе! – поразилась она той лёгкости, с которой была разрушена тщательно создаваемая многолетняя броня.   А всё этот упругий обматеривший её мужик - дурой обозвал - его белая рубашка и переливающийся ёлочный шар.  Ах, да -  песня. И - снег.
- Нет, ну, ни фига!

                *     *     *
 
Сколько же ей тогда было лет? Двадцать два? Двадцать три? Больше? Или меньше? Боже мой, сто лет назад! Целую жизнь.

И как звали того мальчика? Господи, как же его звали? Забыла! Я забыла! Его имя! Или не знала? Да нет, знала. Спрашивала. 
 
Высокий и тонкий,  с соломенными волосами и серо-голубыми глазами. Как из сказки. И этими своими волосами и глазами, и овалом  лица с высокими скулами, и рисунком изогнутых  губ он напоминал ей кого-то очень знакомого. Много позже она вспомнит кого. «Мальчик – мечта, прынц на голубом   коне, или - розовом?»,- съязвила она, сегодняшняя.

Споткнувшись о  его взгляд на первой же дискотеке, уже никогда не теряла из виду. И он - не терял. Вот только компании у них были разные. И эти компании  непримиримо соблюдали автономию. В её  - ревнивая подруга и ещё более ревнивый друг. Вдвоём они держали стойкую круговую оборону, этакая мощная «китайская стена». Много лет она провела, окружённая этой «стеной» и освободилась - сбежав от  обоих.

Осторожно, ощупью,  навела справки. Сведения были неутешительны: мама родная - единственный сын ученых родителей, дед - профессор, дача на Русановке. Боже мой, дача на Русановке! В её жизни не было, и быть не могло ни деда-профессора, ни профессорской жены, ни дачных чаепитий с самоваром и пирогами, ни званых обедов  с полным набором блюд и приборов – почему-то так она представляла себе эту жизнь, и совершенно не представляла в этой жизни себя - "а вы, милочка, какого роду племени будете?" В её настоящей жизни всё было совершенно иначе: почти ежедневные скандалы, вечно раздражённый отец и тихая, плачущая мать. И никому до неё не было дела.
 
А ещё он оказался младше, почти на два года, или на год? Ах, мы не совращаем малолеток.

А может, и не было её, этой распроклятой дачи на Русановке?  Нет, кажется, всё-таки, была. И это было непреодолимо.  «Мы бедные, но гордые»,- совершенно некстати пришла в голову расхожая  фраза. Она поморщилась.  «А теперь мы богатые и… какие? -  жалкие, например», - и хихикнула. А поскольку ровно  перед этим совсем было собралась заплакать, то звук получился странный, этакий всхрюк. И от этого - хихикнула ещё раз.
 
Эти молодежные клубы и дискотеки. Они тогда только появились в городе и проводились (а то  как же!)  под патронажем комсомола. «Патронаж». Слово-то какое… дурацкое.  И всё равно, это был глоток свободы, прорыв «туда», в другую жизнь. Она улыбнулась той детской наивности - давно уже знала, как на самом деле живут «там» и ей «туда» - не хотелось. Впрочем, и тогда не хотелось.  Но по странной и необъяснимой прихоти судьбы именно «там» и проходит теперь большая часть её жизни.
 
Он всегда был в белых рубашках (стиль такой? сейчас бы сказали- имидж), и его белая рубашка то появлялась, то пропадала в бликах светомузыки,  отсвечивая ярко-голубым и даже синим. И нестерпимо хотелось прижаться к этой рубашке, ну, хотя бы прикоснуться.

Она мечтала, что когда-нибудь он возьмёт да и пригласит её.  С первой минуты мечтала.
Музыка... эта самая песня -  её тогда играли везде, и в памяти они были неразрывно связаны - и они танцуют: он высокий и тонкий, а она… почти на голову ниже, даже на каблуках,  и, от смущения – неловкая.   Он держит её за талию, но так слабо, будто боится прикоснуться, а она… одна рука у него на плече, а вторая - сползает вниз,  почти до локтя - и в этом заключается какое-то особое доверие - она чувствует ладонью тепло его тела и слабые извивы мышц. Они не смотрят друг на друга, стесняются,  им неловко находиться так близко и в то же время страшно, что вот сейчас, сейчас это закончится, как только прервется музыка.

Так и не пригласил.  Ни разу. Хотел. Она точно знала. Не пригласил. И она не решилась. Зато приглашал его друг, невысокий чёрноволосый парень с красивыми карими глазами и тонкими губами -  было в его лице что-то такое… демоническое. Ему она тоже нравилась. Но она отказала.  Оба раза. И прекратила ходить на дискотеки.


Они случайно оказались в одном вагоне метро, тесно прижатые друг к другу. И не сбежишь.
- Привет,- тихо сказал он ей в макушку.
И она, задрав голову, отчаянно: - Привет.
О чём они тогда разговаривали?  Ни слова.  Как в столбняке.  Только его взгляд, такой внимательный, будто он им и слушал.  А она ёрничала, язвила и, кажется, даже хамила.
- Так вот ты какая,- задумчиво и как-то потеряно сказал он, и она осеклась. -  Какая такая? - хотелось спросить, но вместо этого с вызовом ответила:- Да! Такая.
 
Никакой «такой» она не была. Тогда не была точно. А была одинокой, несчастливой, беспомощной и надменной в этом своем одиночестве. Но никогда, никому и ни за что не призналась бы.
 
И что её  тогда так понесло?

Много лет вспоминала она эти его слова и глаза в тот момент. Когда человек находится вроде и рядом с тобой … и в то же время - и не с тобой он вовсе, а где-то очень, очень далеко, и оттуда, издалека, слушает, смотрит и оценивает. И свой ужас: - Боже, что я натворила – все кончено.
- А что, собственно, кончено, если ничего и не начиналось?  -  издевательски и безжалостно спросила у себя тогдашней, неуклюжей и наивной неумёхи, нынешняя, безнадежно повзрослевшая.

Они ещё  пересекались на улице - несколько раз - возле её любимого кинотеатра. Она часто ходила туда. И почти всегда одна. Ей нравилось смотреть о чужой, счастливой, жизни. Так  ей тогда казалось. 
Но старательно делали вид, что не видят и не знают друг друга.

Через пару лет стремительно, как в угаре, едва заполучив крохотную квартирку, она проявила несвойственные ей чудеса предприимчивости и поменялась на другой город. Убегая от ощущения бессмысленности и бесполезности собственного существования. Уехала.
 
Как оказалось, навсегда.

Время от времени она приезжала к родителям, но, чем дальше, тем реже. И избегала мест, где они могли бы случайно - или не случайно - столкнуться. А потом... как-то... всё... само собой.

В том, другом, городе постепенно и незаметно сложилась новая жизнь: с походами, байдарками, лыжами, песнями… поклонниками. И пару ни к чему не обязывающих романов. Весь дремавший запас жизнелюбия прорвался, как снежная лавина, в один миг.  Но светловолосых претендентов проницательные друзья предупреждали сразу: - Шансов – ноль, блондинов на дух не переносит.
 
Прошлое, корявое и нелепое, стало потихоньку затягиваться тонкой прозрачной, день ото дня густеющей, плёнкой и отдаляться.


                *    *     *

    
Она приехала с маленьким сыном к родителям. Попрощаться. Мужа отправляли работать за границу.

Со старой подругой договорились встретиться  у её любимого кинотеатра. Подруга  давно была замужем, «сердешный» друг женился. И уже никто никому ничего не должен.
 
Город сильно изменился. Но тихая улочка с кинотеатром осталась прежней. Напротив всё тот же крохотный сквер, а чуть наискось – очень известный в городе кондитерский магазин и кассы аэрофлота перед ним.

Она медленно спускалась по улице, когда сын проснулся и шумно и недвусмысленно засопел. Примостившись у касс, на широком наружном подоконнике, она шептала: – Тихо, сына, тихо, ш-ш-ш, сейчас всё сделаем, сейчас - и, вынув его из рюкзачка, прижала к себе одной рукой, а второй трясла сумку, выцарапывая из неё бутылочку со смесью. Он тут же вцепился руками ей в волосы, раздербанил хвост, жарко задышал, обслюнявил щеку... а она быстро сунула ему в рот соску: - Уфф, успела.
 – Ну, всё, котя, отдай, - смеялась, выдергивая бутылочку из цепких ручонок, - а то сейчас снизу прольёмся. Давай-ка, мы тебя немножко умоем, угу? - Сын благосклонно дал себя умыть и потребовал игр. Подхватив под мышки, она легонько подбрасывала и ставила его на подоконник, а он хохотал, закидывая назад голову, и подпрыгивал, и дрыгал ножками.
 
И тут…  Резко подняла голову.  Оттуда, изнутри на неё смотрел Он, откровенно, пристально, не отводя взгляда,  и медленно подходил всё ближе и ближе к окну. Испугано скользнув глазами вниз и в сторону: короткая кожаная куртка… рыжая… кажется, потёртая…  _- взгляд не отпускал - она подняла веки и крепко прижала к себе затихшего сына.  Так и стояли.  Ей показалось, вечность. И всю её медленно и неотвратимо кружило и затягивало туда, в его зрачки, как в водоворот, как в воронку, и не было ей спасения.
   
С его стороны, внутри,  были люди, много людей -  лето, очереди за билетами - но она не видела - чёрная пустота, глубокая  тень, окаймляющая его силуэт. Она и  его-то толком не видела, только взгляд, и, скорее, угадала, чем узнала, всё ту же высокую тонкую стать. А спроси,  какого цвета у него волосы или глаза, не смогла бы ответить – раньше знала, сейчас - только помнила.
 
С её  -  гудела разноголосьем улица. Не слышала. Жизнь остановилась. Нет. Сделала паузу.

Она очнулась от окрика подруги, тряхнула головой и отвернулась.

- Ничего не случилось,- повторяла самой себе, возвращаясь домой. -  Ни-че-го-не- слу-чи-лось. Ровным счетом ни-че-го.

И... всё. 
Глаза в глаза и прозрачное оконное стекло – между. Всего лишь тонкое оконное стекло. Всегда.


                *     *     *


Откинувшись на сиденье и растопырив локтями сцепленные на затылке руки,  изумляясь самой себе, подняв брови и слабо улыбаясь, она глядела распахнутыми невидящими глазами на мерцающий шар – вспышки света, ломанные фигурки, рубашка, отливающая  холодновато-голубым...

«Эх, Танька, Танька…  А ведь прав был мужик, дура ты, Танька. О чём ты сейчас?»

Телефонный звонок ворвался резко и оглушающе звонко. Судорожно схватив сумку и ругаясь сквозь зубы, долго и бестолково шарила там рукой (ну, как можно что-то найти в этих модных мешках?!).
- Ты где?- спросила трубка голосом мужа.
Захваченная врасплох на месте преступления, пробормотала: - Здесь!- и зачем-то ткнула пальцем в заснеженное стекло.
- ???
- Да еду я, еду! - со злым отчаянием в голосе добавила она, абсолютно никуда не ехавшая.
- Слушай, кончай мечтать а? Все уже волнуются,- отозвалась трубка. – А  у тебя ничего не случилось? - в голосе мужа появилась озабоченность.  (У него было редкостное чутье, порой ей казалось, он знает не только всё, что она делает, но и о чём думает, и тогда ей хотелось выпрыгнуть в окно… или спрятаться в глухой и тёмный угол, так чтоб не нашли - всю жизнь, как голая, кто ж это выдержит?). - Лёвка рвётся ехать тебе навстречу (Лёвка был их старшенький, тот самый).
- Нет. Не надо. Всё нормально.  Скоро буду. Пока. - сказала отрывисто и с нажимом.  И отключилась.
На той стороне муж удивленно и с некоторой обидой посмотрел на телефон: - Ну, вот... опять. Вот – что?!

- Все нормально, - повторила самой себе. И взахлёб,  до упора вздохнула, будто вынырнула из глубокой воды.

Там, за метелью, за снежной пеленой,  её ожидали беспокойная, безалаберная семья, друзья и...  и Новый год.

Что-то изменилось. Она замерла, затаилась и внимательно, осторожно, заглянула внутрь себя и прислушалась, веря и не веря. Не было боли, кажется, совсем не было, той самой, непрестанно мучительно-ноющей, от которой она убегала и скрывалась все эти долгие годы. Таскалась по светским раутам и заграницам. Пахала, как лошадь. Воздвигала баррикады.  Огораживалась крепкими заборами. Пряталась за толстыми стенами. Старательно взращивала, поливала и удобряла забвение. Не было. Исчезла. Испарилась. Растворилась. Возможно, давно, много лет назад. А она и не заметила.

Вместо неё...  смешанное  чувство пронзительной грусти, признательности и любви. Совершенно иной любви. Чистой, как свежий воздух в лесу после дождя, прозрачной, как родниковая вода, незамутнённой обидами, недоразумениями и недомолвками, не... не имеющей никакого  отношения к её сегодняшней жизни.

Хорошо это или плохо, она разберётся потом, позже.

А сейчас…
- С Новым годом тебя, - подумала освобождёно и благодарно. - И пусть у тебя тоже – всё! – будет.
 
Она посмотрела в зеркало заднего вида, щедро поплевала на платок и подтёрла краску вокруг глаз, подмигнула собственному отражению, и, покосившись на шар, медленно отпустила сцепление.


2009-2010.
               
               


Рецензии
Спасибо, Евгения! Очень лирично, душевно написали. И слог хороший, и лексика богатая. Молодец! Колыма что-то такое нам дает:))) Удачи! С уважением,

Юрий Пахотин   03.09.2018 17:13     Заявить о нарушении
Да ладно, какая уж там лексика со слогом - первый рассказ, проба пера, такскать)

Спасибо.

Евгения Кордова   04.09.2018 19:55   Заявить о нарушении
Не скромничайте:)))

Юрий Пахотин   04.09.2018 20:34   Заявить о нарушении
На это произведение написано 37 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.