Профессор Крешков и студент Волков

Леонид Волков
               
               РУССКАЯ ВЕСНА ИЛИ ПОВЕСТЬ О "ЛИХИХ" ДЕВЯНОСТЫХ.
                ОПЫТ ИСПОВЕДИ БЫВШЕГО НАРДЕПА

                В ОБЛЕЗЛЫХ КОРИДОРАХ МГУ И ВОКРУГ
                глава из книги, часть третья


                ПРОФЕССОР КРЕШКОВ И СТУДЕНТ ВОЛКОВ

     Вскоре после войны к нам в коммуналку поселили семью профессора. Семья из трех человек заняла комнату как раз напротив нашей  - ту самую, из которой одни за другими исчезли все члены  семьи Каяков. Последней ушла героиня лесоповала двадцатилетняя красотка Лида Каяк – не перенесла малокровия. Так это тогда называлось. 
Профессор Крешков был для квартиры некоторой загадкой. Вид у него был внушительный, что подкреплялось плащом, шляпой и снисходительной полуулыбкой при встречах с соседями. И фамилия была странная: то ли слишком русская с ударением на последнем слоге. То ли какая-то немецкая с ударением на первом – КрЕшкофф. То ли был он когда-то просто Корешков, то ли…  Но при всей своей внушительности гляделся профессор как-то простовато. И уж совсем простой, извиняюсь,  клушей смотрелась его очень важная, сильно во все стороны раздавшаяся жена. Собственно от нее-то коммуналка в лице моей мамы и узнала, что Крешков профессор и очень большой человек.
  Мне все это было, впрочем, до лампочки. Я учился на третьем курсе Юрфака, где было достаточно профессоров и притом казавшихся как-то более настоящими, чем этот странный Крешков.
  И тут подоспели выборы. Вторые всеобщие и равные при тайном голосовании после войны. И я как теперь уже совершеннолетний  гражданин СССР на сей раз должен был тоже голосовать – попробовал бы я отказаться?  Как человек с плохим характером я не забыл урок нашего геройского математика после прошлых выборов.  И хотя в «тайну» голосования не верил, но трясясь от страха, решил все же поставить эксперимент. Я решил украсть у самого себя избирательный бюллетень и посмотреть, что будет. Я вообще выкидывал время от этого страшного времени странные номера.
  Мама моя одно время работала в ведомственной газетке «Речной транспорт». И, видимо, оттуда, не знаю зачем, как-то принесла пачку номеров центральной «Правды»  с огромным штампом наискосок заголовка: МАКУЛАТУРА. Мне этот юмор страшно понравился. Газета ЦК – макулатура! И я долго хранил эту пачку за нашим огромным письменным столом,  которому я постепенно стал полным хозяином. И однажды, любуясь этой пачкой, я до того раззадорился, что добавил к ней несколько самодельных листовок с надписью: долой Сталина, долой Советскую власть!   
   Против советской власти как таковой я тогда еще особо ничего не имел, хотя предпочел бы власть парламентскую.  Но мне захотелось хоть на миг почувствовать себя смелым и свободным.
   Миг свободы продолжался пару дневных часов. Увидев это кощунство,  пришедшая вечером с работы мама чуть не упала в обморок. Она долго объясняла мне, чем эта бессмысленная затея могла кончиться для всей семьи. Я, на самом деле, знал это не хуже нее.  Разумеется, листовки были тут же уничтожены, причем именно способом ауто да фе. Вслед за тем  казнь постигла и «макулатуру», о которой мама, оказывается, просто забыла.
  И все же, никому не говоря ни слова, я решился на эксперимент с бюллетенем. Я хотел дома скрупулезно изучить,  есть ли на нем какие-то тайные знаки, позволяющие – в случае чего - установить личность голосователя. Иначе говоря – как на самом деле осуществляется «тайна» голосования. И сохранить уникальное вещественное доказательство для суда истории.
    Образцы бюллетеней были распубликованы. Тайна голосования обеспечивалась закрытыми кабинам и конвертами.  Но я знал, что голосующие практически никогда в кабины для «тайного» голосования не заходят, а на глазах у всех, не делая никаких пометок,  бросают бюллетени прямо в урны, после чего идут в соседнее помещение выпить и закусить. Как в этих условиях незаметно украсть голубенький листочек? Выход был один, заготовить аналог и бросить его вместо бюллетеня, а оригинал незаметно сунуть в паспорт или в карман. О том,  пойдет ли КГБ по следам моего украденного бюллетеня, я как-то особо не думал.   
   К этому моменту вдруг выяснилось, что наш  профессор Крешков назначен председателем местной избирательной комиссии. Об этом гордо поведала соседям его важная супруга. Так что эксперимент приобретал еще немного личный оттенок.
  Я стал готовиться к подвигу. Сначала надо было раздобыть голубоватую бумагу. Я нашел ее среди старых маминых писем, связка которых хранилась в ящике нашего огромного письменно стола. Каким чудом она сохранилась, было не очень понятно, но она сохранилась, и я подогнал этот листок к формату бюллетеня. Разумеется, под внимательным взглядом трюк легко мог быть разоблачен. Но в детективном азарте я уже об этом не думал. 
И вот роковой день наступил. Был зимний полдень. Я нарочно выбрал это время, рассчитывая затеряться в нарастающем к этому часу потоке голосующих. Дрожа и холодея от волнения и страха,  я ватными ногами направился на избирательный участок в школу, где когда-то учился. Грохотала музыка. На первом этаже работал буфет – предмет вожделения избирателей в те несытые годы. Там можно даже было купить газировку и какой-нибудь, бутерброд с чуть увядшей горбушей. Но я прошел мимо. Не до того. Хотя антураж знакомой школы несколько меня успокоил.
    Довольно быстро я нашел свою букву, и вот я в пространстве, где голосуют. Комплот приблизился к финалу. Вслед за кем-то я подошел к накрытому красным столу за бюллетенем.
 - А, молодой человек, Вы в первый раз голосуете, - приветствовал меня мужчина в черном пиджаке, белой рубашке и галстуке, посмотрев мой паспорт.   - Да, - с более, чем естественной радостью ответил я и оглянулся. Нехватало еще появиться здесь какому-нибудь фотографу и запечатлеть меня в торжественный момент. 
-  Вот Ваш бюллетень. Поздравляю, - и он протянул мне листок. Боже мой, как все быстро, холодком пробежала мысль. Я взял листик, и на секунду задержался у стола комиссии.
- Урна вон там, - жестом показал мне направление человек в пиджаке, даже не подумав напомнить о кабинах для тайного голосования. Я вспомнил, что там должны быть спасительные для моего плана конверты. Но идти туда под пристальные взгляды комиссаров, милиционеров и еще каких-то личностей в застывших позах было слишком опасно. Задерживаться дольше у стола комиссии было тоже нельзя. И я покорно примкнул к потоку неторопливо двигавшемуся к урне в живом коридоре людей с голубыми повязками на рукавах. «Шаг вправо, шаг влево – стреляю», - думалось мне. Но никакого оружия у этих людей не было. Напротив, они очень дружелюбно улыбались и  настойчиво направляли нас к урне. Заду манный мной комплот  неумолимо приближался к финалу, и я видел, что он безнадежно проваливается. При урне стояли два милицейских в шинелях и два крепких штатских с голубыми повязкам и почему-то, в пальто.
   Между тем, мне предстояло совершить кунштюк, не уступавший по сложности и дерзости маневрам графа фон Штауффенберга, едва ли не на глазах у всего гитлеровского штаба заряжавшего пальцами искалеченной руки приготовленную бомбу.  О заговоре 20 июля 1944 г. я тогда, правда, еще не знал. И ловкостью пальцев графа не обладал, равно, как  и его хладнокровием. Что же делать? Неужели просто и покорно как баран в стаде бросить этот вожделенный голубой листочек в общую урну и пойти успокоить нервы газировкой?
Мой ряд был уже совсем близко от урны. Впереди со странными остановками, тяжело дыша двигался очень немолодой, грузный человек в расстегнутом пальто. Может быстро сунуть бюллетень ему в карман пальто, вытащить свой запасной листочек, бросить в урну, а потом уже по дороге в буфет заговорить его и вынуть бюллетень из его расстегнутого пальто. Рука с бюллетенем дернулась к карману, но я успел отвергнуть этот безумный план. Мужчина в пальто был уже перед самой урной. Я следующий. Он наклонился вперед, чтобы бросить в прорезь голубой листочек, и вдруг бюллетень выпал из его пальцев. Почувствовал он что ли мой заговор? Мужчина попытался поднять листочек. Оба дежурных бросились ему помочь. Вокруг группы возникла маленькая пробка, и это было спасение. Быстро обогнув пробку, я незаметно сунул бюллетень в свой карман, и сделав энергичный жест в направлении сделанной в урне прорези для бюллетеней вышел в буфет. О тщательно заготовленной элегантной голубой бумажке из пахнувших прелестью старых духов маминых архивов я в этот момент просто забыл. И слава богу. Что, если по этому запаху пустили бы розыскную собаку?
   Итак, первая часть заговора осуществилась. Я вынес сакральный документ за пределы избирательного участка. Я совершил подвиг разведчика. Нет, я совершил партизанский подвиг, я похитил врага. И уж не сам ли творец небесный помог мне счастливым случаем как минимум из ревности к своему земному конкуренту. Вот тебе, товарищ Сталин, лучший друг всех детей и  избирателей.
   С этой мыслью, я пустился во все вдруг окрепшие ноги домой. Но чем ближе к дому, тем медленнее становились шаги. Я оглянулся раз, оглянулся два, оглянулся три. Кто следует за мной? Нет ли погони? Не схватят ли партизана тут же? Или доведут до подъезда и там… Не выбросить ли листочек незаметно прямо здесь в ближайшую уличную урну? Или лучше добежать до метро, чтобы не у дома?   
     Но тут заговорил плохой характер - и вот мы дома. Родители ушли голосовать. Я разложил голубой бюллетень на столе поближе к окну и тщательно его исследовал, пощупал пальцами и языком. Ничего, ровно ничего подозрительного я не заметил. Никаких особых знаков, никакой тайнописи, никаких пометок, никаких царапин. Я приложил бюллетень к окну, дабы изучить его на просвет, но тоже ничего не обнаружил. Я приложил его к лампе, надеясь, что под воздействием тепла все же проявятся какие-то знаки. Ничего не проявилось. Делать с ним было больше нечего. Оставалось только его спрятать. Может быть моя подружка – студентка химфака как-то обработает его в факультетской лаборатории. Ведь должно же страшное сталинское НКВД как-то раскрывать тайны тайного голосования несогласных?  Смущенный и обескураженный я спрятал добытый трофей. Наступил вечер. Выборы закончились.
   Поздно вечером, неся из кухни чайник, вошла мама и сказала: Крешков приехал, подсчитали наши голоса уже, - и усмехнулась. Папа молча кивнул  - завтра, мол, объявят 99, 8 процента. Я отвернулся к столу,  где лежал не очень надежно спрятанный свидетель фальсификации подсчета – голубой избирательный бюллетень, выданный впервые голосующему избирателю Леониду Борисовичу Волкову, но так и не попавший в урну. А вдруг все-таки заметят его пропажу?
  В этот момент в квартиру раздался настойчивый звонок.   
 За мной? Сердце мое забилось. Я вытащил из ящика голубой листок, сунул его в карман брюк  и выскочил из комнаты так, словно мне срочно понадобилось в коммунальную уборную. Кто знает, может и понадобилось. Навстречу  шли два милиционера и человек в штатском. Все, - похолодело у  меня в груди. И улика при мне. Деваться некуда.
   Человек в штатском скользнул по мне взглядом, и мы разминулись.  На моем пути в уборную оставались милиционеры. В этот момент дверь из комнаты напротив открылась, и в ней показался профессор Крешков в пижаме.
-  Ты куда? – спросил меня милиционер.
-  В уборную, - ответил я, придерживая рукой живот.
-  Валяй, - усмехнулся милиционер и дал мне дорогу.
Почти бегом я устремился вперед по нашему длинному коридору. За спиной слышались негромкие голоса, но оглянуться я не посмел. Скорее в спасительную уборную. Дверь захлопнута. Крючок наброшен. Успокоительное журчанье вечно текущей из бачка воды. Родная ржавая струйка по днищу немыслимого цвета унитаза. Уют треснутого сиденья. Каким приветливым убежищем показался мне этот ненавистный, вонючий, вечно занятый уголок под тусклой пятнадцатисвечевой лампочкой.
    Я разорвал бюллетень сначала пополам. Ах, черт, поспешил. Надо бы сначала  использовать его как подтирочную газетку. Тогда уж точно никто в него не полезет. Поздно. Я стал свирепо рвать бюллетень на мелкие клочки, все более мелкие кочки, щипать как корпию. Пальцы не слушались. Я остервенел. Наконец, последний клочок оказался в унитазе. Я осмотрел уборную. Не попал ли маленький обрывок, голубая бумажная ниточка куда-нибудт на пол, в какую-нибудь щель. Я мобилизовал весь свой начитанный детективный опыт. Ничего подозрительного нигде не было. Но и великой исторической улики  уже тоже не было. Сталин разрубил хитро сплетенный мною гордиев узел, даже не шевельнув пальцем. Моими же руками. Как добивался он всегда. Осталось спустить воду и убедиться в том , что зверски расчлененный на мелкие части фрагмент тела истории без остатка ушел в трубу.
  Я проделал эту операцию несколько раз, постояснно дожидаясь, пока наполнится висевший как топор гильотины над моей головой ржавый бачок. И дрожал – не слишком ли долго я здесь сижу. Не заподозрят ли что-то заметив спускуальный шум те, что пришли к Крешкову? Да вдруг еще кто-то из соседей застучит, привлекая внимание.
   Когда я наконец закончил заметать свой несостоявшийся след в историю и неуверенными шагами побрел по коридору, навстречу мне милиционер нес какой-то ящик с бумагами. В открывшуюся дверь комнаты Крешковых я увидел, что человек в штатском, вынимает из ящиков какие-то папки, а рядом стоит сам профессор уже одетый и даже в шляпе. Я понял, что у профессора идет обыск. Не мой ли бюллетень, уплывший в канализационную трубу, там ищут. Не найдут. А впрочем, кто их знает, вдруг осушат трубу, соберут клочки как мозаику...
    Утром жена Крешкова улыбалась соседям так, словно ничего не случилось. Вечером появился сам профессор в своем пальто и шляпе. И тоже улыбаясь. Искали ли у него пропавший бюллетень  или что другое, я не знаю. Как-никак он был председателем моей избирательной комиссии. Спросить я, кончно, не решился. А вскоре торжествуюшая  жена профессора объявила, что они получают кваиртиру, и семья Крешковых действительно покинула наш дом. В свободную комнату вселили семью маляра. Так что я так и не узнал тайну обыска у профессора Крешкова.  И не узнал тайну бюллетеня для тайного, прямого и равного голосования за сталинский блок коммунистов и беспартийных.
   А может, и не было никакой тайны, кроме магии веры во всемогущество вождя и его всепроникающих органов. Воображаю, как посмеялся бы Сталин, прочитав этот рассказ. Посмеялся бы – точно. А потом ткнул в мое имя прокуренным ногтем – в расход!