Сенькины рассказы. Куриная гвардия Ночка

               
          – Дед, поди накорми курей! – уставшая за целый день от домашних хлопот, крикнула бабаня, присев своим тучным телом в кресло. – А я немного вздохну, да пойду Ночку доить.
          – Погодь, Анютушка, щас, в один миг, брагу только отцежу и накормлю. – Согласился дед, откликаясь из кладовки, где находился склад всего горячительного, которое он изготавливал сам «на все случаи жизни».
          – Цып-цып-цып... – услышал я из сенцев голос деда. – Иди, хохлатка, иди, поклюй, да садись снова в свою корзинку цыплят высиживать. – Продолжал он. – Ты-то, нахал, – видно, к петуху обращался дед, – чего ж это бабёнкам место не уступаешь, аль боишься, что не достанется. Не боись, всем тут хватит, – и снова: – Цып-цып-цып!
        Выпив на ночь парного молочка, я растянулся на своём старом диване в сенцах и моментально провалился в объятия сна. Утром меня ждала  работа.
          – Вставай, Сенька, траву косить поедим на луга! – разбудил меня дед рано утром, потрепав мою шевелюру.
          Я наскоро собрался, съел пару варёных яиц, попил горячего чаю с бутербродом, выскочил на улицу, где возле мотороллера меня уже ждал дед. Он разрешил мне сесть в прицеп, который предназначался для скошенной травы, и мы с ветерком поехали на луга, что находились в десяти километрах от Алтуфьево. По бережкам небольших озер, разбросанных на огромной территории, росла самая сочная трава, и жители деревни съезжались сюда, чтоб запастись травой на зиму для прикормки  скоту.
          Как здесь здорово!  Высокая, по пояс, трава ещё не отошла от утренней росы, освежала влажностью и запахом летней зелени. Не передать ощущений, которые испытываешь, упав  в такое благоухание. Всюду стрекочут кузнечики, стрекозки норовят сесть на оголённые участки тела и пощекотать своими тоненькими лапками. Лежал бы да лежал, наблюдал бы за жизнью этих беззаботных насекомых, но надо косить. Косил-то, конечно, не я – дед. «Вжих...вжих...вжих», – слышал я звук косы. «Ещё немного полежу и пойду собирать траву», – думал я.
Утреннее солнышко ласкало своими тёплыми лучами, монотонный звук косы, едва слышимые  шумы насекомых... И я незаметно для себя уснул.
         – Эх, ну и помощничек у меня ноне! Я уж всю лужину скосил, а он нежится, аки девка. Ну-ка подымайся, лежебока! – услышал  я дедовы упрёки.
          Дед накосил много. Я не успевал стаскивать траву в прицеп, а он  косил да косил, временами делая перекуры, чтоб сделать несколько затяжек терпкого табачка да косу подточить. Три раза с полным прицепом мы привозили траву к дому, затем возвращались, и снова дед «вжих...вжих...», а я собирал, тащил, укладывал. К полудню  не чувствовал ни рук, ни ног.

          Подъехав к дому с последней партией травы, мы увидели у скамейки  кучку деревенских баб. Они о чём-то оживлённо говорили,  даже не заметив, как мы разгрузили сено и мотороллер загнали.
          – Что за собрание, бабоньки? – спросил дед.
          Бабаня глянула на него и заплакала.
          – Анютушка, чего сырость-то развела?
          – Двадцать пять штук подохло, – сквозь слёзы проговорила бабаня.
          – Что подохло, где подохло? – переполошился дед. – Скажи толком-то, чё сделалось?
          – Да куры ваши подохли, Семёныч! – в сердцах сказала соседка-Степановна. – Таперича за всю птицу боимся. Хворь что ль какая напала на птицу-то нашу? Чем отпаивать? Что за лихоманка такая? – не останавливаясь, тараторила она.
          – Анют, а с чего это они, а? – присев рядом с бабушкой и почесав затылок, поинтересовался дед.
          – А я по чём знаю-ю-ю!? – надрывно, сквозь слёзы ответила та. – Ну чё, Степановна, – обратилась она к соседке, –  договорились мы с тобой, я  тебе молоко, сметанку, творог, ты мне – яйца. Мне ж мужиков кормить-то таперь нечем.
          – Да ладно, ладно, как скажешь, Нюр! – согласившись на бартер, ответила Степановна.
          – Зашла в курятник за яйцами. Гляжу, – вновь заголосила бабушка, обращаясь и к деду, и к бабам, – а они, милаи мои, ногами кверьху лежат, глазки на выкате, даже тёпленькие ещё. И наседушка моя из гнезда-то выпала, бедная, головка на бок. Кто ж таперь цыплят-то высиживать станет. Хорошо хуть успела пух да перья по теплу-то общипать! – рассуждала бабаня. – Хуть подухи набью. Девкам по одной справлю. – Она никак не могла успокоиться  после такой большой потери. – Ты, дед, пополдничай, да подпали овражек, я их туда снесла. На  грех зараза ещё какая  разойдётся по всей деревне!
          – Эх, Нурк, глянь-ка, глянь! – указывая рукой в сторону овражка, прокричала другая соседка, бабка Таня.
Как по сигналу все оглянулись.
          – Это что  за парад-але? – удивился дед.
          Вылетая  из неглубокого овражка и выстраиваясь друг за  другом в одну шеренгу, слегка пошатываясь на своих тоненьких ножках,  шагал строй наскоро ощипанных кур, но с хохолками и с кое-где торчащими пеньками на обнажённых тельцах.  Во главе шёл  петух,  выделяясь  своим флажком-семафором  в виде красного гребешка.
         – А ба, так то ж  мои хохлаточки! – хлопнув себя по широким бёдрам, радостно и в то же время удивлённо вскрикнула бабаня. И тут…, медленно разворачиваясь в сторону деда, она всей массой своего крепкого тела стала наезжать на него, грозно вопрошая: – И чем же ты, старый хрен, накормил их вчерась вечером? А..? Я поняла, чем! – Схватив стоявшую тут же тяпку, она собралась уже ею огреть деда. Хорошо он увернулся и убежал в огород, иначе – быть бы ему отхоженным огородным орудием тут же, да на глазах хохочущих баб. –  Опять своей пьяной ягодой скормил!? – бегая по огороду, кричала бабаня. – Забыл, ирод, как в прошлом лете кабанчика обкормил, тот два дня бухой валялся! - Кричала она, грозно тряся в руке тяпкой. – Тоже ж думали, что издох!
          Устав от беготни, она присела на огромное бревно, служившее лавкой у дома. Никак не могла отдышаться.
          – Вот паразит! Вот козёл старый! Ну, чё-нибудь да выкинет! – не унималась бабушка. Посмотрев на свою обнажённую "куриную гвардию", которая преспокойненько клевала остатки разбросанной по двору пшеницы, её взял такой смех, что она уже и остановиться-то не могла, колыхаясь всем телом. А бабы у двора тоже со смеху падали и над "куриной гвардией",  и над беготнёй по огороду моих стариков.
          А вечером, перед сном, сидя на крыльце, бабаня положила голову деду на плечо и сказала:
          – Хорошо, дед, что несушка моя жива, а то пришлось бы тебе яйца высиживать! – и рассмеялась.
          Долго ещё деревня судачила про куриную хворь, и все посмеивались над дедом, да бабаню подкалывали.