Грязь

Я перебираю ключи. Готовлюсь выйти наружу. Голос жены из комнаты:
- Долго не гуляйте. На улице холодно и грязно…
Я соглашаюсь. Открывая дверь, рисую на тёмном полу лестничной клетки странную геометрическую фигуру. Юлька, не утратившая ещё таланта замечать подобные глупости, выпрыгивает из прихожей на этот желтоватый осколок света. Я выхожу следом...
Юльке хочется бежать по лестнице, но я знаю, что не умея правильно организовать тело, она часто шагает в воздух и ни разу ещё не падала лишь потому, что я рядом. Я оберегаю её. Юльке всё интересно. Её не страшит темнота или скользкие грани ступеней. Она не ощущает хрупкости бытия. А я ощущаю.
Я веду её к лифту, хотя и те девять кругов, которые за полминуты проходит разрисованный, прокуренный, обожженный лифт, способны навредить ей. Я встаю спиной к дальней стенке кабины, где похоть обрисована всего отчётливее и яснее и я говорю с ней всё время, пока лифт опускается на дно шахты.
На площадке первого этажа становится холоднее. Крики ворон доносятся с улицы. Мы выходим в коридор, где, схватившись за сердце, стоит пожилая соседка в чёрном. Я часто вижу её стоящей так у самой двери. Я не взволнован и не заинтересован, я лишь здороваюсь с ней, заранее зная, что она не ответит мне. Она не отвечает. Замкнутая старуха.
Снаружи капает. Март. Гляжу на часы. 15:42. К самому подъезду вплотную приставлен бездарно выполненный этюд. Назову его - "Весенняя улица". Спросите: Почему так просто? Потому, что это самый обычный вид самого среднего дня. Такие дни скучны и не приметны в суете жизни, хотя у многих вся жизнь только из них и состоит. Если кто-нибудь возьмётся описать череду таких дней абстрактно, то у него скорее всего получится нечто строгое и безвкусное, поскольку во всём в это время различимы лишь два ряда оттенков: оттенки белого (Небо, и снег и дома) и оттенки чёрного (Деревья, птицы, высвободившаяся земля). У меня это пограничный столб. Когда я гляжу на пограничный столб нашей жизни, мне кажется заманчивым повеситься или упасть с крыши...
Дом наш выстроен в форме скобы, а внутри, толпой, тополя. Среди них - забытая детская площадка с двумя лавочками по краям, одна из которых всегда сломана, а на другой постоянно кто-то хлещет пиво, блюёт, матерится, и давится хохотом. Возле лавочек - Инга, вдова из пятого подъезда, с догом на поводке. Смотрю на неё, и думаю о том, что весь дом знает, для какой поганой цели нужна ей собака, и что Юлька когда-нибудь также может узнать про это. Честно сказать, мне страшно даже представить, с чем может она столкнуться в будущем. Зная, что грязь повсюду, пачкаясь в ней изо дня в день, хочется спросить кого-то, или прочесть где-то или любым иным способом объяснить себе: Почему всё дерьмо делается теперь открыто, или почти открыто? Как, когда знать об этом, видеть это стало приемлемым, и даже привычным? Ведь не всегда же так было…
Чуть дальше, там откуда часто слышен визг тормозов, протекает проспект. На дальнем его берегу сквозь стволы деревьев виден недорогой бар, возле которого ежевечерне бьют Липу, здешнего забулдыгу. Конечно, не он один получает, но мне отчего-то всякий раз встречается именно Липа. И всякий раз, он подходит ко мне, приложив ком снега к разбитому глазу или развороченному рту, и просит сигарету. Я не отказываю обычно, и теперь я также угощаю его, а он, пытаясь отблагодарить, говорит с Юлькой. Он вежлив, и даже излишне вежлив, но мне отчего-то больно видеть, как он говорит с моей дочерью. Не желая, чтоб это длилось хоть сколько-нибудь, я увожу её... Хлюпаем талой грязью, и я чувствую тугую безнадёжность в горле оттого, что всё личное вокруг убрано, а всё общее безобразно. Например дом, снаружи давно потускневший и потрескавшийся, в каждом отдельном окне ухожен и приятен, а прохожие, разодетые во всё свежее, патологически боятся запачкаться, но вместе составляют население города, переполненного мусором. Каждый из них, походя, оставляет следы, но при том не каждый из оставленных ими следов - человеческий. Чаще после них остаются окровавленные окурки, гнильё какое-то, шприцы, узлом удушенные презервативы, пакеты, распитые или разбитые, как судьбы их пользовавших, бутылки, игрушки растерзанные, труп голубя, ботинок чей-то...  Не видеть бы ничего…
Юлька же смотрит на всё удивлённо и радостно, и я её понимаю. Потом Юлька бежит, запинается, падает в грязь и я её поднимаю. Потом она подолгу лупит горелый сугроб веткой, а то вдруг спросит, ткнув крошечным пальцем нависшее небо:
- Титьки?
- Птички, птички! - посмеюсь я расстроенно, и мы идём дальше.
Слышится кашель из-за спины. Я оборачиваюсь. Вижу старика в окне второго этажа. Имени его не знаю. Старика сводит судорогой. Он никак не может откашляться и задыхается, и когда наконец сплёвывает, то я понимаю что лёгкие его - кровавое желе, и тут же вспоминаю, что старик этот болен туберкулёзом. Докурив, он выбрасывает свою примину, гремит слабо закреплёнными в створке стёклами, а я чувствую странную тревогу под сердцем и не могу успокоиться...
Возвратившись вниманием к Юльке, замечаю, как она поднимает и тянет ко рту грязно-снежное месиво из людских пороков.
- Юлька! Не трогай! Брось!
Сердце моё прыгает меж рёбер. На минуту, я становлюсь одержимым одной мыслью: Уберечь её! Спасти!
 И вот - появляется он…
Он вываливается из-за шиворота, когда я наклоняюсь над Юлькой с намерением разжать маленький кулачок. Один глаз у него явно увеличен, словно бы под веко вставлена лупа, зато второй ехидно щурится; волосы на нём приклеены, точно лебяжий пух и улыбается он страшно, наискосок, как повешенный; одет он в вытертое, дырявое, дорогое пальто, вроде даже с «живым» мехом. Припадочный.
Первое же действие этого выродка, лишает свободы мою правую руку.
- Тыыыыы! - ору я ему в бешенстве.
- Яяяяяяя! - отзывается полоумный, передразнивая, и производит усилие, целясь отнять мою руку от детской ладошки с зажатой в ней грязью.
Дыхание моё сбивается, челюсти скрежещут, мне хочется совершить убийство. Свободной рукой я сжимаю его горло, но вовремя останавливаюсь: Нет, не здесь, не так. Нельзя, что бы Юлька видела такую сцену…
Выродок похоже слышит мысли мои:
- Всё равно ничего не сделаешь! - верещит он - Каждый сам переступает! И она… и она попробует это… Ты же ничтожество! Ха-ха-ха! Как ты хочешь счастье для неё составить? Нет уж - и шля-я-яться будет, и спирт жрать твоя до-о-оченька! - произнося «до-о-оченька», умалишённый кривляется и пускает слюни, - Так зачем врать о любви, доброте и мире? Пусть привыкает! Сегодня или завтра жизнь заставит и её хлебнуть грязи!
- Я её отец, и я смогу её уберечь… Она же не понимает ещё, что это мерзость… Ей просто любопытно… - выдавливаю я, как бы оправдываясь перед ним.
Ненормального разбирает хохот, и он ещё упрямее рвёт мою руку, причиняя мне боль душевную,
- Какая разница?! Ты не хозяин жизни её! Она - отдельный человек!
Сказанное, каким-то странным образом доказывает правоту ублюдка, а если и не правоту, то уж наверное, - его убеждённость. Понимая, что нутро моё отравлено сомнениями, я потею, теряюсь.
- Ты же не будешь всю жизнь за ней ходить?! Пусть жрёт! - режет умалишённый, и ударив в запястье отбрасывает руку мою, едва не свернув и Юлькину. И та вновь тянется к грязи. Я лихорадочно соображаю, что мне сделать. В следующее мгновение, я бросаюсь к дочери, в надежде заслонить от грязи все её детские чувства на лице. Безмерное родительское отчаяние, бездонную боязнь за неё, помещаю я в сцепленные на маленькой девичьей голове руки. Юлька плачет, я чувствую это плотью ладони, и никак не мог придумать решения её слезам. Мысли мои путаются, и я точно выхожу из тела своего. Лишь одно желание управляет мной в эту долгую минуту: Уберечь! Уберечь, во что бы то ни стало!..
- Ты что делаешь-то?! - кричат где-то совсем рядом. За криком сыплются удары и я теряю равновесие: падаю в грязь. С трудом объясняя себе происходящее, различаю прямо перед глазами не стройную фигуру пожилой соседки со скомканной в руке сумочкой. Юлька, потрясённая, стоит возле неё, держась за куртку, и всхлипывает.
- Что ж ты делаешь, психопат?! - повторяет женщина, - Пьяный? Или обколотый?!
- Чё? - говорю я.
- Чего, чего! Ещё немного и задушил бы! Дебилина! - с новой силой орёт пенсионерка.
- Я?
- Да что с тобой? Ты в своём уме? Где её мать? - беснуется женщина, а я сижу в луже, и не верю, что я сам только что хотел сделать это.
Что было со мной? Помутнение рассудка, галлюцинация? Как, отчего всё произошло? Тот недоумок, где он?
Я озираюсь вокруг. Никого, кроме Юльки и соседки. Как же так? Ведь так не бывает…
Значит я… Значит, пытаясь уберечь её, я… Я душу её! Сам душу! Как же это возможно? Господи, неужели я могу спасти свою дочь, только лишив её способности чувствовать?!


Рецензии
Читаю ваш рассказ, уважаемый автор. Зря я это сделала на ночь, теперь не усну.

Соловьева Алёна   18.05.2018 22:30     Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.