Счастье моё, заплутавшее...

               

      
               

   В доме бабки Селиванихи - предпраздничная суета. Маня, единственная дочь, по словам бабки "женшына трудящая и аккуратистка" наводила последние штрихи, готовясь к встрече дорогих гостей. Три комнаты свеже выбелены, выстираны и развешены оконные занавески, сверкает чистотой, ловко расставленная на кружевных салфетках в старинном буфете посуда.
   - На кой чёрт, Маня, ты взяла на талон ентот половик? Лучше б что путное отхватила. И чё токо люди из - за их скандалют, из - за ентих паластов? Глянь, сколь ён пылищи собрав, чертяка - не продыхнуть! Може не будем его в хату несть - нехай на улице висить?
- Да, вы что, он же выгорит на солнце, и куда его тогда? - отмахнулась недовольно Маня,- и так - некогда, так вы ещё тут, под руку, со своими советами.
       - Переживаешь, Манька? Ну, скажи честно, - переживаешь? Хочешь угодить зятьку городскому: вот, мол, мы какие, не хужей других. А, может ён и не стоит того, што б о ём переживали, може ён бандит какой? Их там, у городи, знаешь сколь щас развелось?

   Маня расстелила чистый палас, устало разогнула спину, неспешно поднялась.
           - Да отстаньте вы, ради Бога, мама! Ведь, сто раз уже читала вам письмо, сказано - приедут вдвоём, а там уж увидим - что и как!
    - А чё - вдвоём?.. А родня же где, они чё же - против, али как? - Бабка семенила за Маней и осыпала ворохом мучивших её вопросов.
     - У вас что - тапок нет? Когда уже вы скините эти чёртовы "лыжи", клацают по полу как скаженные. Выкиньте их щас же - Маня, сердито хлопнув дверью, вышла во двор.
       - Ишь, чё удумала - выкиньте! Их ще носи да носи, тоже мне нашлась богачка - недовольно пробурчала бабуся, всё же подошла к вешалке и спихнула с ног, аккуратно примостив у тумбочки, старые, с затоптанными задниками Наташкины спортивные кеды.
     - Эх, Натаха, Натаха, унучечка ж моя, ненаглядная, - запричитала, смахнув шершавой натруженной рукой, накатившиеся скупые слёзы. - Эх, любушка ж моя дорогая, може, хочь у тебя жизня сладится, не чета Манькиной.

    К обеду следующего дня всё готово: настряпаны пироги, томятся в большой кастрюле жирные наваристые щи, в духовке дозревает верх Маниного кулинарного искусства - утка начинённая черносливом, вызвав недовольное бабкино замечание:
   - Это ж надо, сколь ягоды зазря стратила, лучше б киселя наварила!
  Маня босыми ногами прошла по дворику, устланному кучерявой шапкой разросшегося и буйно цветущего спорыша. Ощутив голыми ступнями нежную травяную прохладу, сладко потянулась, бросила под раскидистые ветки клёна небольшой коврик, уселась на него, вытянув неторопливо, ещё крепкие, стройные ноги.
     - Идите сюда, мам! Чё вы торчите на лавке, глаза выпучив?- позвала со смехом, решив напоследок дать заключительные инструкции.
 Бабка уже с пол - часа  при полном параде: чистый голубой передник, лёгкое, тёмно - коричневое платье с длинными рукавами, повязана белоснежным батистовым платочком. Для такого случая даже в носочки обрядилась - белые, в серенькую полосочку. Прикрыв глаза от солнца ладошкой, старушка с нетерпением вглядывалась в сторону автобусной остановки.
 Автобус прибыл по расписанию, ровно в половине второго. Когда высыпавшая из него толпа немного рассеялась, бабуся разглядела идущих в направлении дома двоих молодых людей - парня и девушку.
     - Кажись чешуть, Мань! Може сховаемся в хату, наче - не ждали?
      - Та сидите уже, как сидели, што вы, прям, как дитё малое!

   За столом Маня услужливо потчевала городского зятя. Анатолий, без тени смущения, с лёгкой непринуждённостью, неторопливо и обстоятельно, отвечал на проскальзывающие между делом вопросы.
    - А выпить - то, видать - не дурак!- неприязненно, для себя отметила бабка – Ишь раскрасневся, бугай! И чем токо зацепив нашу дурочку? Охо- хо – хо - хо, свят, свят.
     - Натаха, а ну - ка выскочи в сенцы, черпни кваску холодненького,- невпопад выпалила, и только внучка скрылась за дверью, встала из - за стола и заспешила следом.
     - Што, девонька, у городи наихудших не осталось? - как бы невзначай обронила, ехидно прищурившись.
 Натаха, наливая кружкой в графин из эмалевого бачка квас, не оборачиваясь, на миг застыла.
      - И чем же он вам не по душе пришёлся?
       - Да всем!- захлебнулась от возмущения бабуся. - Разве разве ж он тебе ровня? Эх, дура ты дура! Он же и на парубка  не похож. Мужик – мужиком супротив тебя. А кровей каких же, случаем не из цыган? Весь чёрный, как головёшка, а глазищами так и зыркаить. Ты на руки его глядела? Они ж сроду работы не видели. И куды ж его теперича нам - на пастамент? По всему видать – лацуга, каких свет не видывал! Чую, ох и хлебнём же мы с ним горечка. Охо- хо- хо- хо..
  Лучше б за Петра пошла, как - никак наш, местный, весь на виду. Да и хозяин с его добрый получился. А уж как тебе годил – все знають. За што парня так обидела? Сменяла на чёрти знай шо!
    - Дурак ваш Петька! Да и не любила я его никогда.
     - На таких дураках вся земля  наша держится, - гневно сплюнула бабуся и вернулась к столу.

    Ни одну рубаху разорвал Петька на себе и других, добиваясь Наташкиной любви. Она его - в упор его не замечала. Жили они с рождения по - соседству.
 Петька старше Натахи на два года. Ограждал её от всяких детских неприятностей, опекая и заботясь, как и положено старшему. Не раз вытирал полой своей рубахи её слёзы и сопли, участливо дул на изодранные коленки, а однажды и вовсе обьявил всей деревенской детворе:
    - Кто Натаху хоть пальцем тронет – голову оторву!.
   Подобно осенней журавлиной стае, прошмыгнуло беззаботное детство, и Петька вдруг поразился внезапным переменам, произошедшими с Натахой. Он и не заметил, когда она из нескладной курносой Белобрыски превратилась в настоящую красавицу. А как только разглядел это, сразу перестал спать спокойно ночами.
 А тут ещё, так некстати, зацвела буйным лилово - фиолетовым цветом сирень, дразня своим приторным дурманным запахом. В садах заневестились яблони, обрядясь в белоснежные свадебные платья, бесстыдно привлекая к себе внимание всякого. Вот, мол, мы какие, глядите да любуйтесь, нам не жалко.
На душе у Петьки стало сладковато - тревожно. Хотелось, как шальному, кричать от непонятно откуда нахлынувшей, безудержной радости. Он ещё не понимал, что это без спроса, прокралась в его сердце большая и светлая любовь. Любовь, о которой так много рассказывают, но совсем не каждый может разглядеть её вовремя и удержать около себя. И далеко не к каждому она является, а выбирает себе жертву только по ей одной известным признакам и законам.

     Елизавета Гордеева ждала своего сына с работы. Петька – единственная её кровиночка и отрада в жизни. Мужа схоронила давно, сыну и десяти лет тогда не исполнилось. С тех пор Петька в доме за хозяина. Наблюдая, как растёт и мужает сын, втайне радовалась – не шалопай бесхребетный, крепкий мужской стержень в нём чувствуется. Одно огорчало, погрустнел что - то в последнее время, да чаще чем обычно начал поглядывать на двор Маньки Селивановой. Бабьим чутьём угадала - в Натаху втюрился. Ревностно, из - под тишка, стала приглядываться к Наташке, и пришла к неутешительному выводу,- такая долго в девках не засидится.
   - Эх, сынок, сынок, тебе же служить скоро идти, не надо бы, чтобы ушёл из родного дома с занозой в сердце,- намекнула как - то за ужином Лизавета, давая понять, что давно рассекретила Петькины вздохи.
     - Моё от меня не уйдёт,- хмуро обронил сын в ответ, и на этом разговор по душам закончился.
    Петра забрали служить во флот, Натаха уехала в город учиться. Опустели, почти разом, две соседские усадьбы. Бабка Селиваниха, перед вечером каждого дня, усаживалась на лавочке возле дома, чтобы не прозевать "почтарьку". Встречая возвращающихся с работы женщин, по - солдатски, рапортовала:
      - Манька, тебе письмо. А тебе, Лизавета, ещё пишуть, на днях жди!
В крестьянских заботах прошли три длинных года, и вот, уже почти два месяца, как Петро дома. Натаха давненько не появлялась у родного порога. Чуяло Лизаветино сердце - не к добру эти задержки, и вот, нате вам, явилась. Что ж теперь будет - то?..
    - Маманя, баня готова ?,- прервал Лизаветины тяжёлые размышления Петро,- собирай на стол, я мигом!.
    Лизавета накрыла на стол и дождавшись, когда сын поужинает, тихонько попросила:
        - Ты бы не ходил сегодня никуда, сынок.
       - Ты что – заболела?- Петька тревожно заглянул матери в глаза.
      - Да нет, не заболела, просто не ходи и всё.
      - Что - то ты, мам, не договариваешь, а ну давай выкладывай, что стряслось?
      - Да не знаю, как и сказать тебе.
         - Да говори как есть, чё тянешь - то!
      - Натаха твоя явилась..Ой, да чё же такое я сейчас ляпнула, какая же она твоя!
    - Натаха?Вот так новость! А ты что же до сих пор молчала?
     - Да не одна она, сынок, приехала, а с ухажёром.
     - Че - во? С каким ухажёром?
       - А я ж почём знаю! Ой не ходи туда, и чё ты токо к ей присох, наче девок других нет! - запричитала Лизавета.
        - Ладно маманя, разберёмся !
Петро быстро натянул новые джинсы, на ходу нацепил тельняшку и выскочил за дверь.
      - Что ж теперь будет, Царица небесная, спаси и помилуй,- тихо прошептала вслед Лизавета.
      Подбежав к дому Селивановых, Петро резко остановился, словно наткнулся на невидимую преграду.
         - Веселитесь?! Ну, это мы ещё поглядим!- со злостью выпалил, и ощущая себя полным идиотом,сам себя неожиданно спросил:
     - А чё это я здесь делаю?..Много чести для тебя. Да и шла бы ты к чёрту, ведьма! Ненавижу! Ох, как же я тебя ненавижу!
    Он круто развернулся и зашагал к деревенскому клубу. По пути заглянул к, торговавшей по ночам самогоном, бабке Подорожнихе.
       Залпом выпив из горла, насколько хватило духу, мутной вонючей жижи, остаток выбросил в придорожные кусты. Принятая для успокоения сивуха, горячей волной шибанула в голову, приятной расслабляющей теплотой отозвалась во всех частях крепкого здорового тела, пытаясь в неравной схватке совладать, с кричавшей что есть мочи и пытавшейся выскочить на волю ревностью.
Слегка качаясь, Петька подошёл к клубу. Из - за дверей слышалось как Федя Чёрный наяривает на гармошке. Рывком отворив входную дверь, он вошёл в здание, приблизился к обступившей Федю толпе. Заметив приятеля, Федя мигом сменил репертуар, приветственно затянув «Амурские волны». На секунду, прислушавшись к мелодии, Петька вдруг резко, наотмашь, на глазах у изумлённой молодёжи, саданул Феде в челюсть, медленно повернулся и поплёлся к выходу. Федя, опрокинувшись со стула вместе с гармошкой, поднялся, вытер рукавом рубахи окровавленную соплю и недоумённо окрикнул,
      - Эй, любезный! За кой хрен, я щас по харе схлопотал, не желаешь обьясниться публике?
     - Играй лучше!- повернувшись в пол оборота процедил сквозь зубы Петро,- Скребёшь по нервам, как последняя падла!- И окинув присутствующих мутным затуманенным взглядом, добавил:
     - Все свободны! На сёдня, гулянка кончилась.

   - Ещё один день накрывся медным тазом,- вздохнув, констатировала бабуся. – Как думаешь, Мань, чё они щас делають?
      - Вы в своём уме, ещё запритесь да гляньте!- гневно шикнула Маня, пытаясь остудить бабкину прыть.
     - И зашла б, а шо -  не пустишь? Не дай Бог, до греха раньше времени дело дойдёть, а ты тоже мне, мамаша! Вмешаться давно пора, мали ли чё.
     - Ой, да делайте что хотите! Та скиньте же вы наконец свои лыжи, чё вы их опять нацепили?
      - Молчи дура! Это я спецально, нехай знають шо я тут, за дверями,- и подойдя к двери, постучав, отворила.
       По телевизору транслировали встречу президента Горбачёва с тружениками Ставропольского края. Взглянув краем глаза на экран, бабка тут же нашлась:
    - Спросить у вас, Анатоль, хотела, нАночь. Как вы относитесь к нашему нонешнему Правителю, как ён вам?
    Натаха, мигом разгадав бабкину стратегию, упала навзничь на диван и расхохоталась до слёз. Анатолий с улыбкой принял условия игры и ответил вопросом на вопрос:
     - А вам?
    - Мине с им детей не крестить! Но я так мыслю. Здаётся мине, ён навроде зубной золотой коронки - мягковатый, а по - всему, долго не продержится – сьедять быстро!
     - Сильно сказано!- не сдержавшись, прыснул Анатолий.
     - Ты тут не скалься,молод ещё, поперед батьки..Натаха, а ну выдь за мной, на минутку,- и дождавшись, когда та прикрыла за собой дверь, прошипела:
      - Спать со мной лягешь, неча около мужика огинаться!
       - Дак, диван же есть свободный!
           - Знаем мы эти диваны!

    Не такого счастья желала своей дочери Маня Селиванова, ой не такого, но деваться некуда – терпи! И терпела, стиснув зубы старалась помалкивать. Перед каждым Натахиным приездом инструктировала бабусю:
       - Вы, хочь бы поменьше чухались, на глазах у молодых! Шо за привычка у вас такая - чухаться без конца?
     - Я из – за ентого вурдалака привычек своих менять не собираюсь. Не ждите! Цыкаете тут на меня со всех сторон, наче я вам ущербная какая. Нехай на себя поглядить, лодырюка!
     Последней каплей лопнувшего бабкиного терпения стала уборка картофеля. Натаха, с утра пораньше, схватилась за лопату и начала копать картошку на огороде. Анатолий лениво слонялся по двору, несколько раз пытался завести с бабкой разговор, но та, любившая поразмышлять на досуге, разговор намеренно не поддерживала. Но он словно не замечал недовольных косых взглядов старухи и чтобы хоть как - то расположить её к себе, заискивающе предложил:
      - А давайте я вам к обеду оладьев напеку!
      - А я ж на што?! – ахнула изумлённо бабуся, - и где ж это видано, чтоб баба на огороде горбатилась, а мужик в енто время ладики за газовой плитой куёвдил!..Эх, не было у нас мужика в дому и эт не мужик. Так, одна мотня! Охо- хо-хо – хо, глаза б мои на него не глядели!
    Вечером, видя как Натаха начала таскать тяжёлые чувалы с картошкой, Петька пришёл на соседский огород и перетаскал к погребу оставшиеся мешки.
    - Спасибо, - не глядя ему в глаза, сухо поблагодарила Натаха.
   За ужином, бабка первой встала из - за стола и произнесла ежедневную свою присказку, звучавшую после каждой трапезы,
       - Спасибо тебе, Боже, за хлеб за соль,.. а Ленину и Сталину – скульля!
        - Что значит « скульля»? Не расшифруете, мамаша?- со смехом спросил Анатолий.
     - А тоже самое шо и пранцы,- быстро ответила старуха, давая понять, что " своим" он в этом доме для неё никогда не станет.

    Неуклюжими, косолапыми шагами тащилась по стране перестройка, будоража сельский люд своими всё новыми и новыми потугами желаемого благополучия. Ещё совсем недавно крепкое, основательно стоявшее на ногах хозяйство раздирали во все стороны все кому не лень. Часто меняющееся выборное руководство менялось также часто как вывески на центральных усадьбах. Тут тебе и фермерские хозяйства, и кооперативы, акционерные общества разного типа – выбирай на любой вкус. Только вот, крестьянину, ему же всё равно, что в лоб , что полбу. Две заботы у него, родимого: работу давай да плати за неё, ну и конечно, природа - матушка чтоб с погодой не подкачала. Но, как факт – работы море, платить за неё нечем. Да и откуда что возьмётся? Посевная под кредиты, собранным урожаем расчёт за все создавшиеся в течении года бреши, да латание старых долгов, тяжёлым ярмом висевшими на шее сельского хозяйства. И опять да снова клади мужик зубы на полку, рассчитывай только на своё подворье. Долгими зимами знай лелей в душе свою рабочую гордость и гражданскую сознательность, сочно матеря и проклиная суровую действительность, да молясь за своего "Главу",который, как скаженный, с протянутой рукой, к весне начинает христарадничать по различным инстанциям, пытаясь выпросить милостыню, чтобы вовремя отсеяться. И что интересно - подают! Но всё как в прорву, концов не сыскать. Кругом запустение и разруха.
 А на дворе двадцать первый век и хочется, чтоб всё как у людей. Где средства брать? Кто за жизнь цепляется любыми средствами, подались за длинным рублём на Север. Все основные заботы по ведению домашнего хозяйства ложатся на плечи, без того задёрганных жизнью женщин. Отвыкают молодые мужья от дома, нелёгкого крестьянского труда и как результат – рушатся семьи, ветшают без мужских рук подворья.
     Петро с детства привык рассчитывать только на себя.  Копался на своих сорока гектарах зиму и лето, как проклятый. Вечно что - то строил и перестраивал, хозяйством обзавёлся не шуточным. И совсем не потому, что жажда наживы его обуяла, а от того, что иначе не мог. Ну и отчасти, чтоб заглушить чёрную тоску, не дававшую ему все эти годы вздохнуть полной грудью.
   Давно уж нет бабки Селиванихи, два года прошло, как схоронили Лизавету. Отправила на службу своего сына Натаха и продав комнату в общежитии, где ютилась вместе с сыном после давнего развода, вернулась к постаревшей матери. А может и не только к ней, кто ж знает? Чужая душа – потёмки. От этой новости встрепенулась, спрятанная на самый донышек широкой Петькиной души, робкая надежда.
       - Эх!..Счастье моё, заплутавшее. Неужто ты ворвёшься ко мне в распахнутое окно вместе с этим сиреневым запахом…   А - нет, так я ещё подожду, я терпеливый…

                Март 2009 г.


               



   

 
 
   
 
 
-