Лала

       
        Осенний дождь зеркальными кляксами расползался по запылённому за лето стёклу и оставлял следы чётких ломаных линий, образующих странную картину грусти, вселяющую тревогу в сердце женщины. Отойдя от окна, Лала Владимировна подошла к матери, без движения лежавшей на кровати, опустилась перед ней на колени и, положив голову на подушку, нежно гладила её седые волосы, шепча сквозь слёзы:
  – Мамочка, милая моя, намучалась ты со своей болезнью. Только не умирай, прошу, поговори со мной. Мне так плохо. На днях приедут внуки твои, дождись их, пожалуйста, мама. Я понимаю, ты устала, но потерпи, мамочка.
        Чтоб немного отвлечься от грусти, Лала Владимировна достала  из тумбочки старый альбом. Удобно усевшись в кресло и прикрыв ноги тёплым пледом, при тусклом свете торшера стала рассматривать фотографии.
        – Лалочка, – услышала она голос мужа, – ты спать идёшь? Уже очень поздно.
        – Ложись, Гриша, не жди меня. Я ещё немного посижу с мамой. Вдруг она очнётся и попросит чего-нибудь.
        Полистав несколько страниц, из середины альбома женщина достала со временем пожелтевший конверт, в котором находились аккуратно сложенные вдвое тетрадные листы. Это были эскизы цыганских костюмов, нарисованные Лалой-девочкой после той памятной ночи, проведённой в таборе. Юбки, кофты, сапоги, украшения были одеты на изящные фигурки  персонажей, которые вмиг ожили в памяти, и сразу вспомнилась та незабываемая ночь и ещё один день, предшествующий ей.
               
                * * *
      
        Лала ещё какое-то время слышала вдалеке голос матери, эхом бередивший ночное пространство, а заодно и Лалкино сердце:
       – Лала, дочка, где ты? Лала, ну прости ты меня! Лала-а-а!
       – Не ищи меня, мама, – шептала девочка, всхлипывая сквозь вновь подступившие слёзы. – Я тебе никогда не прощу.
        Красный след после материнской пощёчины вновь обжёг пронзительной болью. Уткнувшись в траву, Лалка вновь расплакалась от обиды, граничащей с мучительной ненавистью к человеку, самому родному  – её матери, которая, как казалось девочке, предала её.

        В тот вечер,  воодушевлённая танцами и песнями цыган, огромным табором остановившихся за ближним лесом у речки, Лала возвращалась домой затемно. Ей так хотелось поделиться с мамой всем увиденным, тем, что её так
впечатлило. Девочка что-то напевала, поочерёдно подпрыгивая то на одной, то на другой ножке, чувственно изгибалась в полёте, а то вдруг начинала кружиться на месте, распахнув руки, подобно крыльям, грациозно порхая под задорный мотив какой-то цыганской песни.

        Войдя в дом, Лала столкнулась с подозрительной тишиной. Сердечко сжалось от непонятной тревоги. Пройдя через кухню и комнату, девочка открыла дверь в маленькую спаленку, её собственный уголок, когда-то отгороженный отцом в доме-пятистенке. На софе лежала мать в обнимку с каким-то незнакомым мужчиной. Стоял  невыносимый запах перегара. В очередной раз внутри девочки вспыхнула ярость. Сколько раз мать обещала не пить и не водить в дом своих ухажёров. Но всё повторялось, и Лала ничего не могла изменить. Не могла запретить, но и смотреть на всё это тоже не могла.
        Лалка выскочила на кухню. Сев на шаткий табурет, она пыталась внутренне успокоить себя, но слёзы обиды сами непроизвольно текли по лицу, и сердце стенало от безысходности. Следом вышла мать, на ходу запахивая халат и шаркая по полу потрёпанными тапкам.
        – Ты где была, чертовка? – грубо спросила она. – С ненавистью  посмотрев на мать, Лала не проронила ни слова, демонстративно отвернувшись к окну. – Я что, ни тебя спрашиваю? – стукнув кулаком по столу, нервно взвизгнула мать.
        – Пусть перед тобой твой хахаль ответ держит! – съязвила Лала.
        – Это кто хахаль? А, может, я отцом твоим стану. – Услышала девочка неприятный, граничащий с напористо-нахальным оттенком, голос незнакомца.
       – Пошёл вон отсюда, ублюдок! – гневно выпалила Лала. –  А ты? – обратилась она к матери, – когда, наконец, насытишься мужиками и самогонкой?
        Лала не была паинькой, но разговаривать с матерью в подобном тоне не позволяла себе никогда. Сегодня она просто не в состоянии уже была сдержаться и взорвалась. Безалаберный образ жизни матери за последние два года окончательно вывел девочку из терпения, и всё скопившееся выплеснулось наружу.
        Размахнувшись, мать ударила Лалу по щеке. От неожиданности девочка подпрыгнула, словно птаха, которую застали врасплох, швырнув огромный камень.
       – Да пропадите вы пропадом! – надрывно крикнула девочка.
Она  рванулась к двери, но мужчина преградил ей выход. Лала попыталась оттолкнуть его, но тот намертво вцепившись в левую руку девочки, начал избивать её. Насколько хватало детских силёнок, Лала вырывалась. Заметив и в одну секунду подхватив лежавший на кухонном столе нож, девочка резко замахнулась, стремясь нанести удар обидчику, но вовремя подоспевшая мать, выхватила его из рук дочери, сильно поранив себе руку. Увидев кровь, мужчина  обмяк. Он выпустил Лалу и понемногу начав догонять своим пропитым мозгом, что могло бы произойти, если бы не любовница.
        – Во-о-о, дура! – вытаращив глаза, испуганно произнёс он. – Она точно цыганских кровей, Натаха! Не зря тебе все говорят об этом.
        – Заткнись! – разъярённо бросила мать и более спокойно обратилась к дочери: – Лалочка, зачем ты так-то? А если бы...
        Ничего не ответив, побитая и оскорблённая,  Лала выскочила в прохладу летней ночи. Она стонала от обиды, от полученных ударов, резкой  болью распространяющихся по всему телу.

        Лалка лежала на крыше заброшенного сарая, пригодного только для сушки сена. Она укрылась в мягкой лежанке, от которой исходил свежий аромат лугов и летнего суховея. Это было излюбленным местом Лалы. Здесь она могла остаться один на один со своими грустными и радостными мыслями.       
        Ночь окутала её, словно мягкое, тёмное одеяло, но не принесла утешения. Каждый шорох листвы, каждый далёкий крик ночной птицы казался насмешкой над её горем. Она чувствовала себя такой маленькой и потерянной в этом огромном, равнодушном мире, где даже самый близкий человек оказался способен причинить такую боль. Мамины слова, полные отчаяния, а потом и раскаяния, проникали сквозь её обиду, но не могли развеять туман разочарования, который застилал её душу.
        Ещё недавно, всего несколько часов назад, она была полна радости и предвкушения. Яркие краски цыганских нарядов, зажигательные ритмы их музыки, завораживающие движения танцоров – всё это слилось в её сознании в единый, волшебный калейдоскоп. Она представляла, как расскажет маме о цыганской девочке с глазами цвета спелой вишни, которая так ловко жонглировала огненными шарами, или о старой цыганке, чьи песни были полны такой мудрости и грусти, что казалось, будто она поёт о самой жизни. Она хотела поделиться этим восторгом, этой новой, яркой частью мира, которая открылась ей сегодня.
        Теперь Лала чувствовала, как её детская душа сжимается от боли. Она не знала, куда идти, что делать. Мамин голос, всё ещё звучавший где-то вдалеке, теперь казался ей далёким и чужим, как и сама мама. Она была одна, с обидой, которая горела ярче, чем любые цыганские костры, и с чувством предательства, которое казалось невыносимым. Ночь вокруг неё сгущалась, и вместе с ней сгущалась и её собственная печаль, превращаясь в тихий, горький плач.

        Глаза постепенно просохли от недавних слёз, и теперь Лалка в изумлении смотрела в ночное небо, распахнувшее перед ней неповторимую красоту, необъятную и необъяснимую, удивляющую своей лёгкостью и пустотой, а то – чёрной, глубочайшей темнотой или совсем близким светом ярких звёзд и созвездий.
        На фоне богатой россыпи огоньков яркая луна – маяк Вселенной, скрывающая свет мелких звёзд, ярче подчёркивала сияние более крупных, не желающих уступать в своем мерцании хозяйке ночного поднебесья.
        Лишь однажды человек, увидевший неотразимость звёздного неба, не сможет забыть эти ощущения, этот вид, эту неземную красоту, от которой сердце захлёбывается в радости, учащённо колотясь в своём замкнутом пространстве.
        У Лалы внезапно появилось невероятное желание взметнуться в Космос, соединиться со всей Вселенной и плыть, плыть в сияющем лунном свете, или просто  пробежаться по Млечному пути, а можно просто окунуться в мягкую постель облаков, сотканных из  миллиардов воздушных пушинок, и уже никогда-никогда не возвращаться на землю.

        –  Забери меня, небо! – вырвался умоляющий крик из самой глубины души. Не понимая, что с ней происходит, Лала  смущённо сжалась от собственно голоса. Но что это?  Какая-то светлая искра пронзила её всю насквозь. Девочка вытянулась на мягкой благоухающей лежанке, распахнув объятья, рассмеялась и прокричала ещё громче: –  Я хочу свободно летать! 
        Каждое слово этого огромного желания Лалы по отдельности звонко и ясно отозвалось эхом в освещённом луной и звёздами пространстве и унеслось нежным летним ветерком в бесконечность Вселенной.

http://www.proza.ru/2012/05/19/797

иллюстрация из интернета