Рада

        Неторопливо проплывающей  мимо заброшенного сарая небольшой серой туче невольно пришлось побеспокоить спящих детей. Лала проснулась от мелко-моросящего дождя, прохладными каплями оставляющего следы на заспанном лице. Сашка, почувствовавший влажный холодок, с головой забрался вглубь сеновала,  желая до конца досмотреть утренний сон. Он снова видел Лалку, весёлую и озорную, радостно зовущую его, Сашку, взлететь вместе с ней в небо. Он старается подняться, но никак не может оторваться от земли. Лалка смеётся над его попытками, а Сашка злится на собственное бессилие и умоляет насмехающуюся над ним девчонку: «Ну, помоги мне, Лалка! Я хочу, как и ты, летать!»

         – Давай поднимайся, и полетели! – наяву послышался  Лалкин призыв.        Вынырнув из укрытия, Сашка увидел Лалу, которая плутовски улыбалась, и озорные искорки в глазах вводили в смущение ещё не совсем проснувшегося парнишку.
        – Налетался уже, – поднявшись, проворчал Сашка, стряхивая с одежды остатки сухой травы.
        Дождь промчался в одну секунду, и уже первые утренние лучи солнца приглашали к началу нового дня.
        Скатившись с крыши сарая, Лала с Санькой побежали на речку. По дороге они решили напиться из колодца, одного-единственного во всём городке, сохранившегося ещё с незапамятных времён, вода в котором оставалась такой же ледяной и вкусной, как и десятки  лет назад, и все горожане продолжали пользоваться этим чистейшим источником.
        Подойдя ближе, дети увидели, как двое подростков наполняли пустые фляги и грузили их на повозку. На телеге сидела старуха, бросающая в сторону подростков командные реплики на непонятном языке. По резким движениям рук, повелевающему тону, курительной трубке в зубах, седым всклокоченным волосам, выпавших из-под тёплого, не по погоде повязанного платка, она  напоминала Лалке грозную атаманшу. Подростки работали с невероятной прытью, подчиняясь указаниям старой  женщины.
        Лала с Сашкой ждали, когда парнишки наполнят очередную флягу, чтоб попить холодной воды. Тем временем  старуха спустилась с повозки, подошла к Лалке и с нескрываемым интересом стала разглядывать девочку.
        – Ах, гоже, чаёри! – сказала она и, обращаясь к одному из пареньков, о чём-то спросила его.
        – Бабушка спрашивает, как зовут тебя? – перевёл тот.
        – Ла-ла, – растерявшись, сбивчиво ответила девочка.
        Старуха погладила её по щеке и снова что-то сказала пареньку.
        – Бабушка говорит, что ты красивая, имя у тебя наше, и похожа ты на цыганку. Она приглашает тебя в гости. Просит прийти обязательно. Она тебе что-то сказать хочет.
        Качая головой в знак согласия, Лала спросила:
        – А когда приходить?
        – Да вечером и приходи, будет праздник. Мы завтра уходим из вашего города. – С улыбкой ответил паренёк.

        Лалка с Саней решили искупаться в речке. Лала на ходу сняла платье, бросила его на куст, скинула сандалии и, не останавливаясь, с разбегу щучкой нырнула в остывшую за ночь воду. Сашка, ёжась от холода и поочерёдно смачивая у берега ступни ног, не горел особым желанием купаться.
        – Са-а-а-шка! – вынырнув посередине реки, кричала Лалка. - Прыгай! Не трусь! Вода – прелесть!
        – Вот акула, –  пробубнил паренёк. – Что-то не хочется в холодную воду лезть! – отозвался он.
        Лалка подплыла к берегу и попросила Саньку принести ей платье. Протягивая платье, Сашка старался не заходить глубоко, а Лалка, клацая от холода зубами, заманивала его к себе всё ближе и ближе. Когда мальчик всё же осмелился подойти к ней на расстояние протянутой руки, Лалка схватила его и потащила вглубь, хохоча и  обзывая его «тютей».
        Санька, поначалу опешивший от такой наглости, быстро пришёл в себя. Он не был из тех, кто легко сдаётся, тем более перед девчонкой, пусть даже такой озорной и смелой, как Лалка. Схватив её за руку, он попытался вырваться, но Лалка оказалась на удивление сильной. Их борьба превратилась в весёлую возню, где каждый старался перетянуть одеяло на себя, то есть, в данном случае, окунуть другого с головой. Вода вокруг них бурлила, словно маленький водоворот, а их смех разносился по всему берегу, привлекая внимание прохожих.
        Наконец, выбившись из сил, они оба рухнули в воду, тяжело дыша, но с улыбками на лицах. Лалка, откинув мокрые волосы назад, посмотрела на Саньку своими сияющими глазами.
        – Ну что, тюфяк, теперь ты понял, кто здесь главный? – игриво спросила она, брызнув в него водой. Санька, вытерев лицо ладонью, ответил ей тем же, но уже с большей нежностью.
        – Может быть, – сказал он, – но только если ты обещаешь больше не называть меня тюфяком.
        Лалка рассмеялась.
        – Посмотрим, посмотрим, – промурлыкала она, и в её голосе прозвучало обещание новых приключений.

        Позагорав и просушив вещи, дети прибежали к Сашкиной бабушке, которая накормила их горячими оладушками со сметаной, напоила парным молоком, успевшим остыть до прихода детей. Сашка с Лалкой полазили по саду, собирая клубнику, с удовольствием погрызли зелёные яблоки, затем пропололи все овощные грядки в огороде. За делами они и не заметили, как солнце постепенно уходило за горизонт, как незаметно подкрались лёгкие сумерки, окрашивая всё пространство серебристо-туманной дымкой летнего зноя.

        – Саня, а табор? – вспомнив об обещании, вскликнула Лалка.
        – Баб Нюсь, мы уходим! Пока! – выбегая через калитку, попрощался Сашка.
        – А повечерить, Саня? – вытирая фартуком руки, отозвалась бабушка, но дети уже мчались к реке, к небольшому леску, где остановился цыганский табор.

        – Лалка, ты посмотри, сколько кибиток! – удивлялся Сашка. – Где мы станем искать твою старуху? – спрашивал он подругу.
        И тут Лалку кто-то схватил за руку. Это был тот самый паренёк,  видимо, внук старой цыганки, с которой они повстречались у колодца.
        – Пошли, чаёри, Рада во-о-н у той палатки. – Указав в самый конец поляны, паренёк повёл Лалу к палатке, где ждала её цыганка.
        Вчера Лала издали наблюдала за жизнью табора, а сегодня ей безумно захотелось  влиться в эту реальность цыганской жизни.
        Временные жилища, разбросанные по всей огромной поляне, окружённой редкими деревьями и кустарниками, были разными. Одни – почти роскошные, пёстрые, украшенные цветной бахромой, какими-то замысловатыми фрагментами из металла. Внутри жилища были сложены в стопки пастельные принадлежности: подушки, одеяла в яркой материи. Вся кухонная утварь была сложена в небольшие ящики.
        Другие палатки казались безликими, можно сказать, бедными. По внешнему виду жилища можно было судить о достатке цыганской семьи. Под каждой «крышей» стоял столик на коротеньких ножках, за которым усаживались все члены цыганской семьи. Где-то уже звали к столу: «Авэн тэ хан!» («Идите есть!»), или «Авэн чае тэ пьен!»(«Идите чай пить!»).
        Вот молодая цыганка, чтоб не мешал малыш, привязывает его к груди материей, перекинутой через плечо, чтобы заняться какими-то домашними делами. Пожилой цыган с огромной чёрной бородой что-то выговаривает молодухе, и та шебутится, бросая в своё оправдание негромкие  реплики.

        Табор кишит: старухи бегают от кибитки к кибитке, отдавая приказы, так как наравне с мужчинами они имели право голоса, и им все должны были подчиняться; толпы растрёпанных цыганок в ситцевых платьях и оборванных передниках мельтешили перед своими домашними, особенно перед старшими мужчинами, стараясь во всём им угодить; где-то слышалась брань и хохот, громкие разговоры, трескотня  чумазой ребятни, на которой кроме нательного крестика, висевшего до пупа, ничего больше не было.
        Постоянно всюду преследуемые, отовсюду гонимые, совершая табором сезонные кочевки, цыгане привыкли справляться со всеми трудностями своими силами, но при всём при этом они всегда оставались тверды  в своих убеждениях, обычаях, имели свои ценности, и никогда их никому не навязывали. Где бы не находились, цыгане всегда были гостеприимны и открыты для всех, кто к ним приходил с миром. 
        В этом небольшом городке табор пробыл четыре дня, а завтра с утра цыгане двинутся дальше по бескрайним просторам, оставив  после себя запах костров да незабываемые цыганские танцы и песни, исполненные в  своей неповторимой манере.

        Паренёк привёл ребят к палатке, сооружённой из трёх небольших осиновых стволов и накрытой неокрашенной холщовой тканью. Внутри палатки стояла телега, на которой как попало сгрудился весь скарб цыганской семьи. В полутора метрах от жилища был разложен костёр, возле которого пристроились дети более старшего возраста. На тонких прутьях под висевшим над огнём котелком они жарили небольшие тушки то ли цыплят, то ли голубей – Лалка так и не поняла.
        Цыганёнок что-то крикнул, подойдя к палатке, из глубины которой послышался радостный возглас той самой старухи, с которой Лала встретилась у колодца. Она вышла навстречу детям, приглашая их к низенькому столику возле костра. Цыганка что-то приказала своим домашним, и молодые девушки засуетились, выставляя на стол картошку, грибы, яйца, испечённые на углях, поделённые на кусочки тушки птицы, похожие на окончательно прогоревшие головешки.
        – Чув пибнытко, Рита!(Поставь самовар, Рита!) – приказала Рада одной из девушек.
        Та шустро убежала в палатку и через секунды принесла закопчённый от костра огромный чайник. Пристроившись недалеко от столика, она стала забрасывать в «самовар» мяту, брусничные и малиновые веточки, листья дикой  смородины и земляники. Из котелка, висевшего над огнём, девушка ковшом отчерпывала кипяток и обдавала им содержимое чайника. Затем, растопив дочерна на углях в небольшой жестяной банке сахар, ложкой эту гущу выскребла из банки  в чайник, и в один миг все присутствующие почувствовали  невероятный аромат, исходивший из  «самовара».
        Нисколько  не тушуясь, Лала с Сашкой вместе со всеми уплетали всё, чем был уставлен стол. Запечённые яйца, грибы и картошку растащили моментально. Рада протянула Лалке кусочек птицы и неожиданно для девочки заговорила вдруг на  русском языке:
        – На! Кушай, дочка! –  Наблюдая, с каким удовольствием девочка поглощает эти простые цыганские яства, Рада с улыбкой спросила: – Вкусно? – и засмеялась при виде перепачканной мордашки смуглой девчонки.
        После ужина Сашка вместе с ребятами отправился в палатку. Они о чём-то громко спорили, и уже совсем скоро все вышли причёсанные и наряженные. На парнях были красные и белые косоворотки с пышными рукавами. Рубахи одеты навыпуск поверх широких штанов, заправленных в сапоги и пышно спускавшимися на голенища. Сашка, своей мальчишеской угловатостью и выцветшими на солнце волосами, приметно выделялся среди чернявых, смуглых крепышей. Хотя подобранная одёжка выглядела мешковато на худенькой фигуре паренька, тем не менее, глаза его блестели невероятным блеском, и в движениях появилась некая напористость, чего раньше Лалка в своём друге не наблюдала.

        Настала очередь девушек прихорашиваться и наряжаться. Молодые цыганочки подхватили Лалку и утащили её в палатку. Они хохотали и щебетали, примеряя наряды. Лалка  вышла через распахнутый полог палатки, представ перед всеми в разноцветной юбке в густую складку, длинной почти до земли и в ярко-оранжевой ситцевой блузке. На плечи был наброшен шёлковый полушалок в ярких розах, а по краям отороченный  золотистой бахромой. Сашка от удивления аж рот открыл. Он всегда Лалу считал самой красивой девчонкой, но сегодня она выглядела сногсшибательно. Длинные волосы от лёгкого ветерка вздрагивали непослушными локонами, наполовину прикрывали смуглое лицо девочки, придавая взгляду некую загадочность и очарование. Смеясь, Лалка кружилась, демонстрируя  пышные одежды на своей стройной фигурке.
        Старая цыганка, глянув на Лалу, вновь залопотала по-своему, воздев руки кверху:
        – Лаворо  лачо лыджаса! Ваш  тукэ лыджаса! И чавэнгэ тут пошараса!
        Лалка спросила у близ стоявшего парня:
        – О чём говорит Рада?
        – Она радуется за тебя. Она говорит: «Хорошее слово о тебе скажем! Хорошую молитву о тебе разнесём! И парням тебя расхвалим!» – с улыбкой перевёл молодой цыган, бросив на новоявленную цыганочку откровенно-влюблённый взгляд.
        Под стать Лалке были одеты и остальные девушки, но Лалка в этот вечер была самой ослепительной.

        Посередине поляны был разожжён огромный костёр, вокруг которого были разложены брёвна разной длины и расставлены скамеечки. И уже со всех сторон на лобное место собирался весь табор.
        Послышались  завораживающие звуки скрипки, первые аккорды семиструнной гитары и звон бубна. Чем ярче разгорался костёр, треща сухими ветками и поленьями, тем живее и  радостней распространялся праздник по всей поляне, всё громче и  зажигательней звучала музыка.
        Ночь над лесом набросила своё тёмное покрывало, но всё равно кругом было светло, людно и шумно. Нечто колдовское было в этом празднестве: здесь слышалась первобытная  красота сильных, выразительных цыганских песен, от которых веяло то страстной тоской, то пламенной любовью; фантастическим буйством завораживали танцы цыган, которые сопровождались гиканьем  и дружными ударами в ладоши.
        Стоя на одном месте, мужчины безрассудно по сторонам разбрасывали руки, прищёлкивая пальцами, а то вдруг внезапно подпрыгивали,  поочерёдно ударяя ладонями по голенищам сапог. Затем был резкий переход на ритмичное обхлопывание себя по ногам и груди. В этих обычных движения ничего сложного не было, но выглядело это почему-то очень даже виртуозно и темпераментно.
        Темп музыки нарастал. Цыганки разных возрастов выходили в круг, размахивая по сторонам своими пышными юбками. Яркие наряды, блеск шёлковой бахромы, серёжек, бус, колец и браслетов придавали особенный колорит  цыганскому танцу, перехлёстываясь с его характерными выпадами, поворотами, с грациозным и выразительным движением рук, игрой пальцев и боем плечами. Это было сравнимо с надвигающимся огнём, взрывной силой, бешеной страстью.
        Неожиданно для себя Лалка выбежала в круг, и её выход был встречен громким улюлюканьем, подсвистом и частыми ударами в ладоши. Ни на что не обращая внимания, она слилась с ошалевшей массой танцующих цыганок, подражая их телодвижениям, азарту, буйству, доводившими Лалку до безумия.
        Её тело, ещё недавно скованное невидимыми цепями стеснения, теперь подчинялось лишь ритму, пульсирующему в крови. Каждый взмах юбки казался вызовом, каждое движение рук – исповедью. Она не думала, она чувствовала. Чувствовала жар тел, сплетающихся в едином порыве, слышала гул голосов, сливающийся с музыкой в неистовый гимн жизни. В глазах её горел тот же огонь, что и в глазах старых цыганок, тех, чьи морщины хранили истории веков, истории страсти, боли и неукротимой свободы.
        Лалка забыла обо всём: о вчерашнем дне; о том, кто она и откуда. Была только эта минута, этот танец, это всепоглощающее чувство единения с племенем, с землёй, с самой сутью бытия. Её пальцы, тонкие и гибкие, выписывали в воздухе замысловатые узоры, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. Плечи, напряжённые и податливые, отбивали ритм, вторя ударам сердца, которое, казалось, готово было вырваться из груди.
        В этом вихре страсти и безумия она обрела себя, ту себя, которую, возможно, и не знала прежде. Ту, что жаждала вырваться на свободу, ту, что не боялась быть дикой, необузданной, настоящей. И когда музыка достигла своего апогея, когда тела слились в едином, пульсирующем организме, Лалка почувствовала, как что-то внутри неё лопнуло, освободив поток неистовой, первобытной энергии. Она была частью этого огня, частью этой бури, частью этого вечного цыганского танца.
      
        И вот уже скоро догорал костёр, слышалась заунывная тоска одинокой скрипки. Табор постепенно расходился на недолгий ночлег, ведь рано утром цыганам суждено было отправляться в дальнюю дорогу.
        Последние отблески пламени играли на лицах, освещая морщины старейшин и юные, полные предвкушения глаза детей. Воздух наполнялся запахом дыма, смешанным с ароматом полевых трав и едва уловимым духом свободы, который всегда сопутствовал этим вечным странникам.
        Лошади, привязанные к повозкам, тихо фыркали, предчувствуя скорый путь. Звёзды, словно бриллианты, рассыпались по бархату ночного неба, обещая ясный рассвет и новые горизонты. Каждый шорох, каждый вздох казались частью великой симфонии степи, убаюкивающей мир перед новым днём.

        – Рада, ты мне что-то хотела сказать? – спросила Лала старую цыганку, когда после праздника они пришли к палатке.
        – Скажу о счастье твоём, дочка, – начала старуха, выпуская сквозь беззубый рот клубы дыма. – За спиной у тебя три крыла: два отцовских и одно материнское.
        – Два отцовских... так-так, – покачивая головой, особо и не удивившись, протянула Лала. Она-то давно догадывалась, что есть какая-то тайна в её рождении. – А кто мой родной отец, Рада, ты знаешь? – спросила девочка.
        – А ты спроси у матери. – Загадочно улыбаясь, ответила старая цыганка.       Лала смутилась, вспомнив недавнюю стычку, обида после которой ещё не остыла.
       –  Я не хочу возвращаться домой, я хочу остаться с вами, Рада! – твёрдо сказала Лала.
        Старая цыганка с улыбкой посмотрев на девочку, спросила:
        – Что это, дочка? Наивность? Безумство? А, может, мечта? – И те мудрые слова, которые Рада произнесла дальше, Лала запомнила на всю жизнь. – Если наивность, то пора взрослеть, девочка! Если безумство, то каково будет маме твоей? Если мечта, то мечтай тихо, не посвящай в свои мечты даже Бога! Ты, главное, танцуй и пой то, что тебе нравится больше всего. А теперь идите, дети. Дочка, что ещё я хочу сказать на прощанье, ты мать прости и будь к ней добра.
        Старая цыганка долгим взглядом провожала детей, махала им вслед, тихо нашёптывая молитву:
        –  Дорогой Отец Небесный! Прошу Тебя во Имя  Сына Твоего Иисуса Христа, спаси души детей наших, исцели! Благодарю тебя, мой Бог, за милость и любовь твою к нам, за смерть и воскресение Сына Твоего Иисуса Христа!

        Тускло - алыми красками на горизонте появлялись первые задатки утренней зари: от тихой речки исходил лёгкий пар; где-то на окраине городка  время от времени начинали кричать горластые петухи, оповещая о начале нового дня.

        – Лала, – услышала девочка голос матери.
        – Мама? – удивилась Лалка. – Ты что здесь делаешь? – спросила она. Обратившись к другу, она сказала: – Сань, ты иди. Мы посидим немного, мне поговорить  с мамой нужно.
        Уставший от бессонной ночи, не говоря ни слова, еле волоча ноги, Сашка поплёлся до города один.
        Лала присела рядом с матерью, ей очень хотелось начать разговор, но мысли путались, и она не знала, с чего начать.
        – Прости меня, Лала, я перед тобой очень виновата, – прервав тягостное молчание, начала Наталья. – Я была рядом и слышала твой разговор с цыганкой и догадываюсь, о чём ты хочешь спросить меня. - Взволнованно продолжила мать. – Только не перебивай меня, дочка. Выслушай, а потом... – Женщина глубоко вздохнула, окончательно решив раскрыть перед дочерью всю правду: – Владимир – тебе неродной отец. До него я встречалась с Бахти. Он был цыганом. Я его полюбила с первого взгляда. Мы тайно встречались, но его родственники, узнав о нашей любви, быстро женили его на цыганочке, и мы расстались. Я решила уехать. – Наталья замолчала, видимо, что-то обдумывая. Затем продолжила: – Вскоре  я узнала, что беременна. Я для себя твёрдо решила родить, хотя многие отговаривали, предлагали избавиться от ребёнка. – Посмотрев на дочь, Наталья улыбнулась, прижала Лалу к себе и тихо сказала: – Чтоб я без тебя делала? Потом я устроилась работать на завод, где и познакомилась с Володей. Я во всём ему  призналась. Через неделю мы поженились и перебрались жить сюда, в Чигринск. Я не любила его поначалу, я просто была благодарна ему, что он не оттолкнул меня, напротив, помог. Я не заметила, как привыкла к нему, прониклась любовью. Он был настолько внимательным, чутким, что я уже просто не представляла  жизни без него. Да ты всё помнишь... А потом... – Наталья вытерла рукой слёзы и, уткнувшись в плечо дочери, произнесла: – Не суди меня, дочка. Я обещаю – тебе больше никогда не будет стыдно за меня.
      – Не плачь, мама, не надо, – тихо произнесла Лала. – Я догадывалась, да только не хватало смелости поговорить с тобой. – Поднявшись с земли, Лала протянула матери руку и сказала: – Ладно, что было, то прошло, и ни мне судить тебя. - И они, обнявшись, пошли домой.

        Перелистывая страницу за страницей старого фотоальбома, перед глазами Лалы Владимировны пробегала вся жизнь. Вот школьные фотографии. Здесь она в цыганском костюме, на сцене сельского клуба, куда они приезжали с художественной самодеятельностью. Вот свадебные фотографии и снимки детей.
        В далёком прошлом остались школа, институт культуры, где  Лала встретила настоящую любовь. С Гришей они учились вместе, потом стали известными хореографами, перебрались в столицу, организовали детский ансамбль цыганского танца. У них родились замечательные дети – Рада и Володька. А здесь Лала с Сашкой. Его не стало, он погиб в Афганистане.
        Лала Владимировна счастлива и пусть частично, но сбылась её заветная мечта, которой когда-то, очень давно она поделилась с старой цыганской.
        А вот мама улыбается с пожелтевшего снимка, молодая, красивая. Все эти годы она всегда была рядом с Лалой. А теперь мама тихо угасала. Полгода назад врачами был поставлен страшный диагноз – рак пищевода. Наталья не могла ни есть, ни пить, она таяла на глазах, и уже ничего нельзя было предпринять, чтоб спасти её. Лала в сторону отложила альбом, услышав слабый зов мамы. Три дня она не приходила в себя. Дочь подошла к ней, наклонилась, чтобы лучше слышать  её.
        – Лалочка, дочка, я видела Раду, – еле слышно шептала она.
        – Она приснилась тебе? – поинтересовалась дочь.
        – Она приходила за мной. Она сказала, что сегодня мне уже станет легче. И ещё она сказала, что ты о чём-то забыла, – тихо говорила мать.
        – О чём я забыла? – удивилась дочь, и стала судорожно в памяти ворошить всё то, что было связано со старой цыганкой.
        – Ты простила меня, Лала? – вновь услышала Лала Владимировна голос мамы.
        – Ну, что ты милая, за что? Это ты меня прости, мамочка. – Почему-то неожиданно вырвалось у Лалы Владимировны. Она вдруг вспомнила, что после той злополучной сцены в их старом доме, она так и не попросила прощения у матери за свою необузданную выходку, за всё то, что было высказано ею от обиды и боли. Забыла? А, может, та боль так и не отпускала окончательно? Вот о чём напомнила Рада!
        – Я не могу забыть те последние два года, – шептала Наталья.
«Боже, – думала Лала, – оказывается, в эти минуты мы с мамой обе вернулись в те далёкие времена».

        – Не надо, мамочка. Кто не ошибался в жизни, кто не совершал глупостей, - остановив мать на полуслове, сказала Лала. - А помнишь, как я чуть с моста не сиганула, когда погиб Сашка. Кто меня спас, кто убедил, что жизнь продолжается? Помнишь, ты мне тогда сказала: "Живи, доченька, живи полной жизнью, не бойся ошибок, они учат".  Жизнь нас меняет.
        – Нет, дочка, ты осталась прежней, даже лучше, – улыбнувшись, сказала Наталья. – Ни деньги, ни слава тебя не испортили. А каких славных внуков вы  подарили мне с Гришей. Жалко, что не увижу их, не попрощаюсь, – тихо шептала она. – Знай, Лалочка, я вас всех очень люблю.
        Вдруг она резко выгнулась, учащённо задышала, и тихо опустилась, склонив голову набок. В уголках глаз появились крупные слезинки, тихо скатившиеся тонкими струйками по глубоким морщинкам.

        – Всё. Мамы нет, – заплакав, тихо сказала Лала Владимировна. Впервые в жизни она почувствовала настоящее одиночество и в тоже время – облегчение. Сжав в руках высохшие ладони матери, она целовала их, проговаривая сквозь слёзы: – Я успела, успела, мама! И пусть твои последние слезинки станут успокоением для нас обеих.
        Прикрыв ладонью глаза матери, дочь долго смотрела на её умиротворённое лицо с едва заметной улыбкой в уголках губ.
       – Покойся с миром, родная, и пусть у тебя ничто не болит.
        Лала Владимировна встала, ощущая, как тяжесть, давившая на неё долгие годы, медленно отступает. Она подошла к окну, за которым уже начинало сереть небо, предвещая новый день. Этот день, как и многие другие, будет без мамы, но теперь в этой пустоте появилось место для чего-то нового, для жизни, которую она сама сможет выстроить. Она вспомнила, как мать ей сказала однажды: "Живи, доченька, живи полной жизнью, не бойся ошибок, они учат". Эти слова, казалось, теперь обрели новый смысл, став завещанием, которое Лала Владимировна была готова исполнить. Она провела рукой по прохладному стеклу, чувствуя, как слёзы, которые ещё недавно текли ручьём, теперь стали тихими, почти незаметными. Впереди был путь, полный неизвестности, но впервые за долгое время Лала Владимировна чувствовала в себе силы его пройти. Она знала, что мама всегда будет рядом, в её сердце, в её воспоминаниях, в её силе.