Когда мы повзрослели глава 2

Глава вторая
Пока я перебирал страницы памяти, на колени мне прыгнул кот породы сиам. Пять лет назад его, ещё котёнком, Каце подобрала у мусоросборника — тощего, с закисшими глазами, дрожащего так, будто дрожь была единственным, что у него осталось. Хозяев не нашлось, и он остался жить при кафе. Сейчас это полноценный хищник, гоняющий по улицам дворняг вдвое крупнее себя. Я почесал его за ухом, и он зажмурился с тем бесстыдным удовольствием, на которое способны только звери и очень уставшие люди.
Восемь лет назад я добрался до Гянджи только к вечеру. В дороге сломался автобус. В то время ломались не только автобусы.
Когда он наконец остановился, я долго не вставал. Пассажиры уже выходили, кто-то ругался на водителя, кто-то торопился за багажом. Молодая женщина с ребёнком, сидевшая впереди, обернулась и посмотрела на меня — наверное, решила, что я сплю. Я и правда закрыл глаза. Хотелось ещё немного побыть там, где от меня ничего не требовали.
Ни встать. Ни доложить. Ни отвечать. Ни быть солдатом.
Я направился к вокзалу. Каце и Лейли должны были ждать в зале ожидания. Многие на моём месте переступили бы порог, не медля и секунды. Меня же что-то держало. Боялся, что не готов их видеть, не проронив слезу.
Чтобы успокоиться, закурил, прислонившись к фонарю спиной к вокзалу. Фасад здания был стеклянный, сквозь него хорошо просматривалась вся улица; я не хотел, чтобы меня увидели раньше, чем буду готов быть увиденным.
Мимо проходили люди — кто-то тащил сумку на колёсиках, кто-то ругался с таксистом, мальчишка ел мороженое, испачкав подбородок. Обычная жизнь. Я смотрел на неё и чувствовал себя человеком, которого выпустили из другой страны.
Потушив сигарету, достал из пачки ещё одну, но, поняв, что так может продолжаться бесконечно, помял её в кулаке и быстрым шагом пошёл к двери.
Я увидел их сразу — самых дорогих мне людей. Они шли навстречу несмелой, будто разучившейся ходить, походкой. Каце держала Лейли под руку; Лейли что-то говорила, но Каце уже смотрела на меня. Они остановились в нескольких шагах, и мы просто смотрели друг на друга сквозь дверь, не решаясь переступить разделяющую нас грань — тонкую, но, казалось, толще любой стены.
Я узнал их. И одновременно — не узнал.
У Лейли появились другие глаза. Не цвет — взгляд: в детстве она смотрела прямо, немного насмешливо, будто мир был устроен проще, чем думали взрослые. Теперь смотрела осторожно. Каце почти не изменилась, только лицо стало жёстче.
Первой расплакалась Лейли. Стояла неподвижно, и слёзы молчаливо стекали по щекам. Я не выдержал, открыл дверь, шагнул к ним, прижал обеих к себе.
— Здравствуйте.
В ответ расплакалась и Каце. Я впервые видел её в слезах. Слышал, как она не выдержала во время того первого звонка, когда не могла выговорить про гибель Эмиля и смерть деда, но слышать и видеть — разные вещи. Раньше она никогда не позволяла себе плакать, старалась быть сильной. А тут стояла передо мной совсем растерянной.
Я держал их обеих и вдруг понял простую вещь: всё это время я боялся не возвращения — я боялся, что возвращаться будет некуда.
— Как доехал? — спросила Каце, чуть успокоившись, вытирая лицо ладонью.
— С удобствами. Отныне буду пользоваться исключительно этой транспортной компанией.
Первой улыбнулась Лейли, потом и я с Каце. Улыбались не самой шутке — тому, что я вообще ещё способен шутить.
— Ты совсем не изменился, — сказала Каце.
— Врёшь.
— Немного.
— Тогда нормально.
Лейли рассмеялась, и этот короткий смех на секунду вернул меня домой.
— Поезд только через полтора часа, — сказала Каце. — А ты, наверное, голоден.
Я хотел сказать, что нет. Живот ответил раньше меня.
— Идём, — сказала она. — Тут рядом кафе.
Мы дошли и сели за столик у окна. Я смотрел на улицу через стекло: цветные вывески, суету машин, мужчину в белой рубашке с пачкой сигарет в пальцах. Четыре года я провёл в грязи и крови, а здесь жизнь продолжалась, будто ничего не случилось.
Пока ждали заказ, Каце пошла за водой. Мы с Лейли сидели друг напротив друга и молчали.
— Ты сильно изменился, — сказала она наконец.
— В плохую сторону?
— Не знаю. — Она помолчала. — Ты стал смотреть как взрослый.
— А раньше?
— Раньше ты смотрел как Эмиль.
Я ничего не ответил. Она сразу пожалела о своих словах.
— Извини.
— Ничего.
Я снова посмотрел в окно. Мальчишка пытался отнять у голубя кусок хлеба. Голубь не отдавал. Я улыбнулся.
Каце вернулась с водой.
— О чём говорили?
— О голубях.
— Значит, ни о чём серьёзном.
— Пока нет.
Она посмотрела на нас, но ничего не спросила.
Заказ принесли быстро. Мы забрали шашлыки, воду и бутылку тутовки и вернулись на вокзал. До отправления оставалось совсем немного.
В купе было тесно и душно. Каце разложила еду на столике, Лейли поставила воду. Поезд дёрнулся, тяжело вздохнул и медленно потянулся вдоль перрона.
— Ну, с возвращением, Тимур, — сказала Каце, приподнимая стакан.
Третий стаканчик так и остался пустым, перевёрнутым на столике. Лейли, как сказала мне Каце ещё на перроне, теперь совершала намаз и не пила. Я поймал себя на том, что смотрю на этот стакан дольше, чем нужно.
Ел я жадно, не разговаривая — руки опережали мысли, хлеб рвал, а не резал, мясо глотал почти не жуя. Каце пододвинула тарелку.
— Ещё?
Я кивнул.
Некоторое время мы молчали. После такой разлуки даже обычные слова казались непривычными — будто сначала нужно было заново привыкнуть слышать голоса друг друга.
Утолив голод, я начал расспрашивать про их жизнь. За эти годы нам удалось созвониться всего четыре раза — пробиться к телефону в штабе было почти невозможно, а если удавалось, говорить разрешали не больше двух минут. Я иногда пытался вспомнить эти разговоры целиком и не мог, зато помнил отдельные слова: «Эмиль». «Дед». «Мы ждём». «Возвращайся».
Оказалось, девушки открыли своё дело — кафе на земле отца Каце в Ахмедлы, продуктовый магазин в центре, газетный киоск у «Низами». Про наш двор Каце ответила не сразу.
— Остались только мы да семья Салеха. Даже отец решил доживать век на даче в Билгя. Держит там голубей. Не может пережить развала Союза.
— А дом?
— Дом тот же. — Она помолчала. — Только людей меньше.
Она рассказала про новых жильцов — про Вагифа из МИДа, про Акрама с женой из министерства госбезопасности, про депутата Зию, который объединил квартиры. Я слушал и вместо новых людей видел старых: виноград над столом, смех Эмиля, Лейли с косой, Каце, которая кричит нам не лезть на крышу.
Она рассказывала тем же тоном, каким рассказывала бы про цены на рынке.
Мы продолжали пить, и когда лёгкое опьянение уже дало о себе знать, я решил перейти к главному. До сих пор я не знал, где и при каких обстоятельствах погиб Эмиль. После того первого звонка мы больше не возвращались к этой теме — она была под негласным запретом, как комната в доме, куда никто не заходит, но все помнят, что она есть.
Набравшись храбрости, я спросил, уткнувшись взглядом в раскладной стаканчик:
— Где погиб Эмиль?
Повисло недолгое молчание. Лейли посмотрела на Каце. Каце опустила глаза.
— Он подорвался на мине, возле Агдере, — сказала Лейли. — Но погиб не сразу. Его привезли в бакинский госпиталь. Там он умер на следующий день.
Я смотрел на складную металлическую ручку стаканчика. Почему-то именно её мне хотелось запомнить.
— Мы не отходили от него ни на шаг, — продолжила Лейли. — Всё это время он шутил. Как всегда. Говорил, что рад ранению — оно позволило так скоро с нами увидеться.
Она улыбнулась сквозь слёзы, помолчала.
— К вечеру врачи попросили нас уйти. Нам не сказали, что шансов нет. Мы ушли. Сказали ему «до завтра». Наутро пришли в госпиталь. А его уже не было. Умер за полчаса до нашего прихода.
Я ничего не сказал.
«До завтра».
Я встал, вышел в тамбур, натыкаясь на откидные кресла в коридоре. Пытался зажечь спичку — она ломалась одна за другой в дрожащих пальцах. Огонь появился не помню с какой.
Я прикурил. Дым ударил в глаза. На секунду показалось, что это от дыма.
— С тобой всё в порядке? — спросила Каце, входя в тамбур.
— Ты что, тоже начала курить?
— Нет. Просто заметила, что ты куришь «Астру». На, кури нормальные.
Она протянула пачку «Marlboro». Я взял, но не открыл.
— Где он похоронен?
— В Волчьих воротах.
— Вы навещали его родителей в Шемахе?
— Они так и не сообщили нам адреса. Мы искали. Безуспешно.
— Не хотят нас видеть?
— Думаю, не могут, — сказала она очень тихо. — Слишком больно видеть человека, который напоминает, что его больше нет.
Я кивнул. Наверное, иногда проще сохранить человека таким, каким он был, если убрать из жизни всё, что способно доказать обратное.
Об Эмиле мы больше не говорили в ту ночь.
За окном проносились редкие огни. Каце уснула первой, привалившись плечом к окну. Лейли ещё какое-то время смотрела в темноту за стеклом, потом тоже закрыла глаза. Я остался один со стуком колёс и смотрел на мелькающие за окном тени.