Когда мы повзрослели глава 5

Глава 5
Вернувшись в кафе, я застал Лейли в офисе. Она сидела за столом, подперев ладонью щёку, и просматривала анкету, которую только что заполнила светловолосая девушка. Девушка сидела напротив и старалась занимать как можно меньше места: спина прямая, руки сложены на коленях, колени вместе. Время от времени она поглядывала на Лейли, словно пыталась по её лицу определить, хорошо ли идёт собеседование. Получалось плохо. Лейли умела слушать так, что по ней вообще невозможно было понять, что она думает. Иногда мне казалось, что она могла бы выслушать признание в убийстве, спокойно допить кофе и только потом спросить, не хочет ли человек чего-нибудь ещё.
Увидев меня, она подняла глаза и сразу, без всяких предисловий, сказала:
— Ты как раз кстати. Познакомься, это Лала. Гульшан посоветовала её нам на должность библиотекаря.
Я остановился в дверях и посмотрел сначала на Лейли, потом на девушку.
— А мы теперь что, по блату бухгалтеров нанимаем?
Я сказал это почти без интонации, но Лала всё равно заметно напряглась. Плечи у неё чуть поднялись, взгляд скользнул в сторону. Она ещё не знала меня и потому не могла понять, что мой обычный тон иногда звучит гораздо хуже, чем я его задумываю. В нашей стране слово «посоветовать» давно перестало означать просто рекомендацию. Если кто-то кого-то советует, это обычно значит, что половина разговора уже состоялась без тебя, а вторая нужна только для приличия.
Лала поднялась.
— Я, наверное, тогда...
Она не договорила. Лейли остановила её одним движением руки.
— Садитесь. Не обращайте внимания.
И тут же посмотрела на меня:
— Если хотите работать у нас, вам всё равно придётся привыкнуть к Тимуру. Он не всегда добр, зато почти всегда честен.
Последние слова она произнесла уже не Лале, а мне. Спокойно, без упрёка, и именно поэтому я понял, что решение принято. Лейли вообще редко спорила со мной открыто. Если она действительно чего-то хотела, то просто говорила это таким голосом, после которого спорить становилось бессмысленно.
Я взял анкету со стола и устроился на подоконнике.
Лала была выпускницей Бакинского государственного университета, свободно говорила на английском и испанском, закончила университет с отличием. Почерк у неё был аккуратный, без тех привычных прыжков между буквами и строками, которыми обычно страдают люди, уверенные, что разбирать написанное должен кто-нибудь другой. Даже это почему-то показалось мне важным. В городе, где официальные бумаги иногда выглядели как записки человека, которого разбудили среди ночи и заставили срочно что-нибудь подписать, грамотное правописание уже можно было считать профессиональным навыком.
Я дочитал анкету и снова посмотрел на девушку. Она сидела напротив Лейли и теперь уже старалась не смотреть в мою сторону. Мне вдруг стало неловко. Не за неё. За себя.
По всем формальным критериям Лала нам не подходила. Слишком хорошая.
Мы никогда не искали идеальных работников. Возможно, именно поэтому к нам и приходили люди, которым в обычной системе было трудно найти место. Кто-то не знал нужного языка, кто-то не умел правильно улыбаться начальству, кто-то слишком хорошо понимал, когда ему врут, а кто-то просто не хотел становиться таким, каким его требовали видеть. Нам нравились люди, у которых что-нибудь не совпадало с инструкцией. Не обязательно большое. Иногда достаточно было странной привычки, слишком прямого взгляда или способности сказать «не знаю», когда все остальные уже приготовили правильный ответ.
Если бы не Лейли и Каце, я не знаю, где оказался бы. Может, на рынке. Может, в такси. Может, в какой-нибудь конторе, где человек постепенно забывает, зачем вообще когда-то хотел чего-то другого. Когда после возвращения я сказал, что хочу найти работу, они обе обиделись. По-настоящему. Детски. Без скандала, без крика — просто перестали со мной разговаривать почти на целый вечер. Я тогда ещё не понял, что именно их задело. Теперь понимаю. Для них моя попытка найти отдельную работу звучала примерно так: я хочу жить своей жизнью, а ваша мне больше не нужна.
В итоге мы разделили всё между собой: мне достался киоск, Лейли взяла магазин, Каце занялась кафе. Это было до зимы девяносто шестого. Потом мы закрыли всё, что успели построить до этого, продали часть имущества, от чего-то отказались, что-то оставили, а потом начали сначала.
Так появилась «Улица четырёхсот тридцати шести шагов».
Название появилось раньше, чем само место. Как это иногда бывает с вещами, которым потом приходится всю жизнь оправдывать собственное существование.
Полтора года мы строили, оформляли документы, ругались с чиновниками, снова оформляли документы, снова ругались, ночами считали деньги и днём делали вид, что всё идёт по плану. План, конечно, существовал только на бумаге. На практике всё менялось каждую неделю. Иногда казалось, что вся наша стройка держится не на бетоне и кирпиче, а на упрямстве двух женщин и одного человека, которому уже было поздно объяснять, что ничего не получится.
Там, где теперь находились ресторан и кафе-библиотека, когда-то был пустырь. Пыльный, неровный, с сорняками, битым кирпичом и несколькими бетонными плитами, оставшимися неизвестно от чего. Я помню первый вечер, когда мы пришли туда после покупки участка. Солнце уже ушло, но камни ещё держали дневное тепло. Где-то за соседним забором лаяла собака, над головой висел редкий, почти прозрачный месяц. Мы стояли посреди будущего двора, смотрели на темноту и пытались представить, что здесь когда-нибудь будут люди.
Нам хотелось не столько построить здание, сколько перестать всё время расходиться в разные стороны. Мы хотели просыпаться в одном мире и заканчивать день в одном мире. Чтобы если кому-то плохо, остальные знали об этом не по голосу в телефонной трубке и не через случайную фразу за ужином, а просто потому, что находились рядом.
Мы успели. На один год. Всего на один.
Теперь здесь остались только мы с Лейли.
Иногда нас спрашивают, откуда взялось название. Мы каждый раз рассказываем одну и ту же историю: мол, каждый этаж имеет площадь четыреста тридцать шесть квадратных метров. Звучит убедительно, особенно если произносить это уверенно и слегка улыбаться. Люди обычно кивают и больше не спрашивают. Цифры вообще удобны. Они создают ощущение порядка там, где его никогда не было.
Настоящая история была совсем другой.
Она началась летом девяносто шестого.
В тот августовский Баку, когда солнце не просто светит, а словно имеет личные претензии к каждому человеку, который осмелился выйти на улицу. Окна раскалялись ещё до полудня, асфальт становился мягким, а воздух приобретал такую плотность, будто его можно было резать ножом и складывать в холодильник.
В те годы я часто засыпал у Каце. Точнее, в квартире, где она когда-то жила с отцом. Дядя Фариз давно перебрался в Бильгя, но квартира всё ещё сохраняла его присутствие. Не портретом на стене и не оставленными вещами — просто воздухом. Некоторые дома умеют помнить людей. Иногда лучше, чем мы сами.
По вечерам мы собирались там втроём. Лейли резала фрукты, Каце включала музыку, я наливал. Они говорили, я пил, а потом незаметно для себя засыпал на диване, уткнувшись лицом в подушку. На ней почему-то всегда было прохладно, и в августовскую ночь это казалось почти роскошью.
В то утро я уже почти проснулся, когда услышал голос Каце:
— Тимур, вставай. Уже десять. Завтрак остывает.
— Считай, что я уже у вас на кухне, — пробормотал я и ещё крепче вцепился в подушку.
В такие минуты подушка казалась мне самостоятельным существом. Она явно не хотела, чтобы я вставал, и я не видел причин ей отказывать.
— Мы же договорились. Сегодня Лагич.
Я открыл один глаз.
Лагич.
За несколько дней до этого я, пьяный и вдохновлённый собственной фантазией, рассказывал девочкам об одной улице в Лагиче. Улице, которой никогда не существовало.
Я придумал её почти на ходу. Каменная мостовая, деревянные ставни, старая чайхана, где подавали лавандовый настой. Дома, увитые плющом. Родник в начале улицы. Мельница в конце. Старик с тростью, на которой был вставлен хризолит. Я придумал даже сослуживца, который якобы когда-то жил там и рассказывал мне обо всём этом.
Они слушали так внимательно, что я постепенно сам начал верить в собственную ложь. Наверное, в этом и заключается самая опасная форма вранья: когда в какой-то момент ты уже не пытаешься убедить другого человека, а просто рассказываешь ему то, что сам хотел бы считать правдой.
А потом Лейли сказала:
— Поехали.
Каце её поддержала.
И вот тогда я понял, что совершил ошибку.
Я хотел признаться. Правда хотел. Но в тот момент признаться означало разрушить слишком красивую вещь, которая случайно появилась между нами. Поэтому я решил оставить себе запасной выход: если всё обнаружится, свалю всё на выдуманного сослуживца. Мол, он наврал, а я просто пересказал.
Совесть в тот вечер спала крепко.
— Ты иди, — сказал я, натягивая рубашку. — Я быстро в душ и догоню.
Каце уже стояла у двери.
— Только не исчезай. Мы не будем бегать за тобой из квартиры в квартиру.
Она ушла.
Я дождался, пока хлопнет дверь, и снова лёг.
Жара была такой, что даже думать становилось трудно. Под потолком лениво вращался вентилятор на третьей скорости, гнал по комнате горячий воздух и создавал ощущение, будто меня сушат после душа в общественном туалете. Я смотрел на него и думал, что техника иногда обладает удивительным талантом создавать видимость работы. Вентилятор вращался изо всех сил. Воздух двигался. Жара оставалась.
Я тогда пытался дописать рассказ.
Пытался уже почти месяц.
Каждое утро открывал файл, читал последние несколько страниц и чувствовал одно и то же раздражение. Герои казались чужими, сюжет — искусственным, а слова — мёртвыми. Я перестал понимать, зачем вообще это пишу. Солнце в августе словно вытягивало из человека не только воду, но и способность что-либо выдумывать.
Если ад действительно существует, я всегда представлял его примерно так: август, Баку, третий этаж, закрытые окна и необходимость что-нибудь придумать.
Я лежал под вентилятором и смотрел в потолок. Потом мне снова пришла в голову мысль, которую я почему-то считал совершенно логичной: если меня когда-нибудь убьют, пусть хотя бы холодным оружием.
Почему именно холодным — не знаю. Возможно, я просто всегда любил вещи, которые не притворяются тёплыми.
Потом я начал думать о севере.
Финмарк. Норвегия. Реки, туман, леса, холодный ветер. Я представил себя сидящим у воды в шерстяном свитере, с удочкой в руках. Неважно, форель там или лосось. Вокруг никого. Только вода, камни и горы.
И вдруг мне показалось, что у этих гор есть лица. Седые, старые, спокойные лица людей, которые прожили слишком долго, чтобы чему-нибудь удивляться. У некоторых были ямочки на щеках.
Такие же, как у Эмиля.
Я улыбнулся.
Горы улыбнулись мне в ответ.
Наверное, именно тогда я начал засыпать.
И именно тогда в комнату вошла Лейли.
Стук её каблуков прошёл по моей Норвегии, как царапина по пластинке.
— Спишь?
Я промолчал.
Иногда молчание — единственная возможность продолжить хороший сон.
Она постояла немного.
— Там отец твой пришёл.
Я открыл глаза.
— Скажи, что меня нет.
— Тимур...
— Скажи, что я на работе. Или что меня пригласили на прощальный обед. На редкий спектакль он достал билет. Он вышел застать до начала рассвет...
— И вернётся через тысячи лет.
Мы оба засмеялись.
Это были слова Айдына Эфенди, которые мы когда-то знали почти наизусть и иногда использовали совершенно не к месту.
— Ты мне испортила сказку, — сказал я, поднимаясь.
— Ничего. Потом досмотришь. Или, ещё лучше, сам её напишешь. Чтобы мы тоже когда-нибудь там побывали.
Она уже вышла, но остановилась в дверях.
— Ты хоть помнишь, когда в последний раз видел отца?
Я не ответил. Она и сама знала.
— Четыре года прошло, Тимур.
— Ладно. Пошли.
Я оделся, и мы пошли в квартиру моего деда.
Отец сидел за кухонным столом. Спокойно, прямо, положив руки перед собой. Рядом Каце возилась с туркой и делала вид, что полностью занята кофе. Я хорошо её знал. Если Каце начинала слишком тщательно заниматься какой-нибудь мелочью, это означало, что она чувствует напряжение и не знает, куда деть руки.
Увидев меня, отец встал. На секунду мы оба замерли. Он будто собирался меня обнять, но я протянул руку раньше, чем он успел сделать шаг.
— Привет, отец.
— Здравствуй, Тимур. Как хорошо, что застал тебя дома.
— Да, фартовый день сегодня.
Каце посмотрела на меня с лёгким укором.
— Присаживайтесь. Кофе почти готов.
— Кофе отпадает, радость. Дай лучше коньяк. Всё-таки четыре года отца не видел.
Я посмотрел на него.
— Ты же не против?
— Буду только рад.
Каце достала бутылку, нарезала фрукты и ушла в гостиную к Лейли. Оставила нас вдвоём — без наблюдателей, но и без возможности спрятаться за чужим присутствием.
— Для начала предлагаю молча ополовинить бутылку, — сказал я. — А потом уже поговорим.
Он кивнул.
Так мы и сделали.
Пили медленно, почти церемонно. Не глядя друг на друга. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, я следил за уровнем коньяка в бутылке. В этом было что-то странно успокаивающее. Когда люди не знают, что сказать друг другу, алкоголь иногда становится третьим собеседником. Он не требует честности, но и не позволяет слишком долго притворяться.
Постепенно выяснилось, что цех, в котором отец работал, закрылся ещё два года назад. Клише устарели, новое оборудование директору оказалось не по карману. Теперь отец вместе с несколькими бывшими коллегами ремонтировал квартиры. Заказы были, но не всегда.
Я слушал.
Потом спросил:
— А дома как?
Он оживился. Рассказал про Али, которого собирались призвать в армию, про Гульшан, окончившую финансовый техникум с отличием. Произносил всё это с гордостью, которая действительно была настоящей.
Я понял.
— Тебе помочь устроить сына в хорошую часть?
— Не надо. Уже договорился. Закаталы.
— Закаталы неплохо. Спокойно.
Он кивнул.
Мы ещё немного помолчали, а потом он сказал:
— На самом деле ты можешь мне помочь.
Вот теперь всё стало понятно.
— Помоги найти работу Гульшан. Ты же с девочками общаешься. У вас знакомых много. Да и Фариз, говорят, человек с возможностями. Она бухгалтер хороший, с отличием закончила. Но ты понимаешь сам: сейчас без связи или без конверта трудно.
Я посмотрел на него.
Всё оказалось именно так, как я и думал. И всё-таки где-то глубоко внутри я успел на секунду поверить, что он пришёл просто увидеть меня.
Четыре года.
Можно было хотя бы раз прийти без просьбы.
— Постараюсь найти что-нибудь, — сказал я.
— Спасибо, Тимур. Правда.
Он улыбнулся.
— Всё-таки удивительно. Ещё вчера я катал тебя на бульваре, а сейчас...
— Отец.
Он замолчал.
Я смотрел на него и вдруг понял, что совершенно не знаю, что должен сейчас чувствовать. Обиду? Злость? Жалость? Всё это казалось слишком простым.
— У меня с тобой нет общих воспоминаний.
Он не сразу понял.
Я продолжил:
— Может, ты помнишь, как держал меня на руках. Как катал на бульваре. Может, у тебя в голове есть фотографии, какие-то разговоры. У меня этого нет. Понимаешь? Пусто. Есть отцы хуже тебя, конечно. Наверняка есть. Но даже они оставляют после себя хоть что-нибудь. Плохое, хорошее — неважно. А у меня с тобой пустая плёнка. И даже сейчас ты пришёл не ко мне. Ты пришёл за работой для дочери.
Он хотел ответить, но я поднял руку.
— Не надо.
Я вдруг устал.
— Давай лучше выпьем. Слова уже ничего не меняют. А работу я для твоей дочери найду.
Он не притронулся к бокалу. Я выпил один.
Он смотрел на меня несколько секунд, потом тихо сказал:
— Извини.
Я ничего не ответил.
— Я правда не знал, что ты так всё это помнишь.
— Я почти ничего не помню.
Он опустил глаза.
Вот это почему-то оказалось хуже всего.
Он всё-таки поднял бокал.
— Ты прав, — сказал он. — Характером ты в деда. Весь.
Он сделал глоток.
Я посмотрел на него и вдруг почувствовал жалость. Не ту, от которой хочется обнять человека. Просто короткое человеческое тепло. На несколько секунд мне стало его жаль.
— Извини, что так грубо.
— Ничего.
Он улыбнулся почти незаметно.
Я позвал девочек.
Они вошли почти сразу, будто всё это время сидели за дверью и ждали сигнала.
— Нам бухгалтер нужен? — спросил я.
— Нужен, Тим! Очень! — тут же сказала Каце. — Я уже устала гоняться за знакомой, чтобы она хотя бы часть отчётности сводила.
Лейли достала визитку.
— Пусть Гульшан послезавтра подойдёт к метро «Низами» и позвонит по этому номеру. Там всё объяснят.
Отец взял визитку.
— Спасибо вам. Я даже не знаю...
— Да ну вас, дядя Таир, — перебила Каце. — Это вы нас выручили. Нам действительно нужен хороший бухгалтер.
Он поднялся.
У двери остановился.
— Хорошего вам отдыха в Лагиче.
Потом посмотрел на меня.
— И... прости, сынок. За то, что не стал для тебя хорошим отцом.
Я кивнул.
Он ждал чего-то ещё.
Я помолчал.
— Глупости. Ты хороший отец. Для своих детей.
Он ничего не ответил. Только кивнул и вышел.
Я подошёл к окну. Он шёл через двор медленно, не оглядываясь, будто боялся, что если обернётся, я передумаю. У ворот на секунду остановился — то ли поправил куртку, то ли просто перевёл дыхание — и свернул за угол.
После него в квартире остался запах дешёвого лосьона, табака и чего-то ещё, чему я так и не смог придумать название. Наверное, это и была пустота.
Через три часа дорога начала уходить в горы. Баку давно остался позади. За окнами мелькали деревни, редкие дома, склоны, каменные стены и зелень, которая постепенно становилась гуще. Мы ехали в сторону Лагича, и я уже начинал чувствовать себя человеком, который добровольно везёт собственную ложь к месту её разоблачения.
Лейли сидела сзади, прислонившись виском к стеклу. Она долго смотрела наружу, потом вдруг сказала:
— Улица четырёхсот тридцати шести шагов... Как же красиво звучит.
Я посмотрел на неё в зеркало.
— Это где ты такую улицу видела?
Она удивлённо подняла брови.
— Как где? Ты же сам рассказывал. В Лагиче.
Каце, сидевшая за рулём, тоже посмотрела на меня.
— Тимур, скажи честно. Её не существует?
Я промолчал.
— Опять придумал?
Я посмотрел в окно.
— Да.
— Всю?
— Всю.
— Название тоже?
Я вздохнул.
— Особенно название.
Несколько секунд никто не говорил.
А потом Лейли рассмеялась.
Не зло. Не обиженно. Она смеялась так, будто я только что признался не в обмане, а в каком-то совершенно невинном детском преступлении. Каце тоже не выдержала и засмеялась следом.
— Тимур, — сказала Лейли сквозь смех, — что может быть лучше сказки?
Я посмотрел на неё через зеркало заднего вида.
— Но вы же поверили.
— Конечно, поверили, — сказала Каце. — Мы уже на полпути к твоей улице.
— Но почему?
Она посмотрела на меня и улыбнулась.
— Потому что у тебя тогда глаза горели.
Я ничего не ответил.
Это была, пожалуй, самая неприятная часть всей истории. Я ведь действительно был счастлив, когда придумывал её. Не потому, что хотел их обмануть. Я просто на некоторое время оказался там — в месте, которого не существовало. И, возможно, именно поэтому они поверили.
Мы не стали возвращаться. Было уже поздно, и возвращаться в Баку никто не хотел. Лейли предложила Лерик, но мы уже ушли не в ту сторону. Я предложил Закаталы, потом ещё несколько мест, которые знал только по чужим рассказам. В конце концов Каце пригрозила высадить меня посреди дороги, если я ещё раз предложу место, которого не существует.
Мы свернули с трассы и продолжили путь на север.
Минут через двадцать Лейли сказала:
— А я уж было поверила в сказку.
— Расскажи, — попросил я. — Что там особенного?
Я действительно уже плохо помнил, что именно успел наговорить им в тот вечер. В памяти остались только отдельные детали: камни, родник, мельница, старик с тростью. Всё остальное растворилось вместе с алкоголем.
Лейли прикрыла глаза и начала рассказывать.
По её версии, улица была длиной ровно в четыреста тридцать шесть шагов — ни одним больше, ни одним меньше. Дома стояли вдоль неё двухэтажные, старые, обвитые плющом, который настолько густо закрывал стены, что даже днём в некоторых окнах оставался тёплый зелёный полумрак. В начале улицы бил родник из каменной чаши, вросшей в землю. Если напиться из него и загадать желание, оно обязательно исполнится, но только при одном условии: никому не рассказывать, чего именно ты пожелал.
Она говорила, а я слушал и постепенно понимал, что Лейли уже не описывает мою выдумку.
Она создавала свою.
В середине улицы, рассказывала она, рос огромный дуб, такой старый, что его ствол нельзя было обхватить даже втроём. В день свадьбы невеста снимала с платья красную ленту и передавала её жениху, а тот забирался на дерево и привязывал ленту к одной из верхних ветвей. Она должна была висеть там до тех пор, пока солнце и дождь не вытравят из неё цвет. Пока лента оставалась красной, считалось, семья будет вместе.
В конце улицы стояла старая водяная мельница. Колесо крутилось медленно, почти лениво, но никогда не останавливалось. Из её муки пекли лепёшки в тандыре, и, по словам Лейли, даже вороны соглашались есть только их, отказываясь от любой другой еды.
— Вороны с избирательным вкусом, — сказал я.
Она даже не улыбнулась.
— Там ещё живёт старушка Сона. Она каждый день сидит у дуба и лепит маленькие мозаики из глины. Краски делает сама — из трав, ягод и цветов. И у неё есть птицы, которые прилетают только к ней.
Я посмотрел на неё в зеркало.
Лейли говорила уже не со мной. Она смотрела куда-то за стекло и видела перед собой ту улицу так ясно, будто действительно знала каждый её дом.
Потом появился старик с тростью. Никто не знал, где он живёт, но каждый день он приходил на улицу и садился возле родника. Если потереть ладонью хризолит на рукояти его трости, он мог рассказать тебе будущее. Правда, только на три дня вперёд. Больше не видел.
— Три дня иногда достаточно, — сказала Лейли. — Чтобы не сделать глупость.
Я ничего не ответил.
А потом она добавила, что ровно в одиннадцать утра во двор выбегают дети. Все сразу. Каждый день. Играют в пятнашки, никогда не опаздывают, и по ним жители сверяют часы.
Я слушал и улыбался.
Потом вдруг подумал, что, возможно, именно так и рождаются настоящие истории. Один человек придумывает дверь, другой открывает её — и дальше уже невозможно определить, кто из них был первым.
— И вы правда поверили в этот бред? — спросил я.
Каце усмехнулась.
— Тим, мы поверили не улице.
Она на секунду посмотрела на меня в зеркало.
— Мы поверили тебе.
Я отвернулся к окну.
Дорога уходила между горами. Внизу темнела река.
Я подумал, что иногда человеку достаточно, чтобы кто-нибудь поверил в его выдумку, и она уже перестаёт быть только его.
Так всё и началось.
Через несколько месяцев мы сидели над планами нового здания и пытались понять, как превратить пьяную фантазию в место, куда смогут приходить совершенно трезвые люди.
Название менять не стали.
«Улица четырёхсот тридцати шести шагов».
На входе мы поставили бронзового старика с тростью. На рукоять вставили настоящий хризолит. Искали его долго, пока не нашли в одной старой антикварной лавке. Хозяйка долго смотрела на нас, когда мы объясняли, зачем он нужен.
— Для чего вам именно хризолит?
Мы переглянулись.
— Для мечты.
Она не стала смеяться.
В центре ресторана появился небольшой фонтан. Вода вытекала из-под речных камней тонкой струёй, почти бесшумно. Те, кто не знал истории, бросали туда монеты. Те, кто знал, иногда закрывали глаза и загадывали желание.
Второй этаж почти целиком принадлежал Лейли. Она разрисовала стены сама. Осень, которой никогда не бывает в Баку такой, какой она её придумала: красное и золото, мягкий свет, листья, зависшие в воздухе. Они не падали. Просто висели между стенами, будто время на секунду остановилось и забыло продолжить движение.
Люди задерживались там дольше, чем собирались. Иногда приходили читать и не открывали книгу. Иногда садились у окна и просто смотрели на нарисованные листья.
Мне это нравилось.
Наверное, потому, что я понимал таких людей.
Когда мы начинали работать, Лейли однажды сказала, что обычные собеседования нам не подходят. Я спросил почему. Она ответила:
— Потому что на обычном собеседовании человек приходит уже готовым.
И была права.
Человек садится напротив тебя и рассказывает, что он пунктуальный, стрессоустойчивый, коммуникабельный, быстро обучается и умеет работать в команде. Через пять минут перед тобой сидит не человек, а его собственное резюме.
Поэтому мы иногда задавали странные вопросы.
Например:
— Выносите ли вы невыносимое?
После этого человек обычно замолкал. Кто-то смеялся. Кто-то переспрашивал. Кто-то начинал искать правильный ответ.
А мы смотрели.
Не на ответ — на паузу перед ним.
Нам было интересно, что происходит с человеком в тот момент, когда у него заканчиваются заготовленные фразы. Иногда именно тогда он впервые становился видимым.
Лейли закончила собеседование с Лалой и закрыла её анкету.
— Ну что, — сказала она, — договорились.
Лала улыбнулась осторожно, всё ещё немного не веря, что разговор действительно закончился.
Я спрыгнул с подоконника и положил анкету обратно на стол.
— А всё-таки, — сказал я Лейли, — откуда мы знаем, что она нам подходит?
Лейли посмотрела на меня.
— Ниоткуда.
— Очень профессиональный подход.
— Зато честный.
Лала впервые за всё время рассмеялась свободно, без той осторожности, с которой человек смеётся рядом с незнакомыми людьми.
Я посмотрел на неё, потом на Лейли.
На стене за её спиной неподвижно висели нарисованные листья — осенние, тёплые, невозможные для этого города. Когда-то я придумал улицу, которой не существовало. Лейли поверила в неё настолько, что придумала продолжение. Потом мы построили место, которого тоже не было, пока не появились кирпичи, книги, люди и этот нелепый старик с хризолитом на трости.
Я вдруг подумал, что, наверное, мы всё-таки сделали то, что хотели.
Не идеальное место.
Не особенно прибыльное.
Не очень правильное.
Зато наше.
И, может быть, этого иногда достаточно.