Седой

  Мать, ругаясь, вышла из хаты. Во дворе стояла большая печь, её топили дровами и сухой травой, и в ней пекли душистый, вкусный хлеб. На этой печке в чугунке варила насыщенный густой борщ. За уши не оттянешь от тарелки! Вот сегодня и она собиралась готовить вареники с вишней. Я вчера собрал целый тазик ягод.
Я уже давно не спал, а лежал, размышляя: — Почему-то перед восходом солнца сон бывает таким сладким, а подушка мягкой и нежной. Мысль о том, чтобы встать рано, была неприемлемой. Но мать почему-то не щадила сон своих детей в этот ранний час, она сердито передвигала вёдра и чашки и ворчала.
— Вот дармоед, ненасытный! Опять всё молоко выпил. Говорила ему, что сметану нужно собрать, так нет же, полведра выпил. И куда оно в него только вместилось? Ну, теперь он у меня получите вареников со сметаной!
— Но, всё же, куда пропало молоко из ведра? — подумал я. — Жаль, не будет сметаны, ну это ничего, с мёдом вареники тоже вкусно. Брат не мог выпить, он очень маленький. Но кто тогда? Возможно, отец, но ему-то зачем столько молока? Скорее всего, сама его продала и забыла.
Мои мысли прервались: мать открыла окно в комнату и потянула за край покрывала. Я вжался в подушку и притворился спящим.
Она воскликнула:
— Вот посмотрите на него, выпил всё молоко, ещё и спит спокойно, оставил всех без сметаны. Где же твоя совесть, а ну вставай!
Она с силой сдёрнула с меня покрывало. Я нехотя поднялся и сел на кровати и потянулся. Это её ещё больше разозлило, и она замахнулась на меня полотенцем, которое держала в другой руке. Подскочив, я зацепился ногами в простыни и рухнул на неё снова. Замахал ногами. Мать засмеялась.
Красивая, молодая, стройная, с длинной косой, заплетённой вокруг головы, стояла, поставив руки в бока, и звонко, заливисто смеялась.
— Видишь, герой, выискался! Как молоко пить, он храбрец, а если матери дров нарубить, то в простынях запутывается. Эх ты, шкода, расскажу отцу о твоих проделках. Иди быстрее, не шуми, братика разбудишь!
Но младший уже проснулся. Он сидел в кроватке, тёр глаза ручонками и плакал.
Мать быстро вошла в дом и взяла его на руки, поцеловала.
— Спал бы ещё! — прижала к груди ребёнка. — Ведь рано ещё!
Но малыш, всхлипывая, повторял:
— Мама, мама, я видел длинную толстую ленту вот там, — и он показал на пол возле кроватки.

Женщина ласково пыталась его успокоить.
— Ну что ты, какая лента? Тебе плохой сон приснился, мой маленький! Солнышко светит в глазки? Пойдём, я тебя в нашу кровать положу. Папа ушёл, а ты поспи ещё немножко, хорошо?
Мать продолжала убаюкивать брата, а я выбежал на улицу. Рассвет плыл над деревней.Солнце всходило на востоке. Лучи его ласково окутывали верхушки деревьев, крыши домов, переливались тонкими гранями,и сверкали на траве и цветах, на листьях кустарников, на абрикосовых и вишнёвых деревьях, усыпанных зреющими плодами.
Ароматный запах притягивал к себе насекомых и пчёл, они трудились неустанно, собирая нектар для душистого мёда.— Лучше дров наколоть, чем с мелюзгой нянчиться: в этот момент подумалось мне.
На печке в чугунке кипела вода на вареники, они уже готовые лежали на столе, накрытые полотенцем. Я схватил топор и стал колоть дрова. Чурки, высохшие под солнцем, кололись легко, и за полчаса я наколол большую горку дров. Даже бабы, пришедшие на приём к врачу (мы жили рядом с больницей), похвалили:
— Вот малый молодец! Настоящий помощник матери! Кому-то хороший мужик достанется. Не то что наши лентяи, которые только и умеют, что в козла забивать, да курить сигареты целыми часами. Одно только название, что мужики!
А те в свою очередь посмеивались над бабами:
— Вам бы только шею найти, а хомут найдётся и сами с ногами залезете — тяни, мужик, надрывай пуп! Хоть сдохни, а жинку удовлетвори.
Бабы разом накинулись на говорившего мужика, крича, перебивая друг друга. Я засмеялся, посмотрев на них, взял ведра и пошёл носить воду с колонки. Мать, укачав брата, вышла во двор. Солнце поднялось высоко, пришёл врач, начался приём. Мать, забрасывая вареники в чугунок, попросила меня:
— Принеси, сынок, шумовку, она в кухне на стене висит, пора вареники вынимать.
Она склонилась над чугунком, помешивая вареники большой ложкой. Я с разбегу влетел в комнату. На полу под лучами солнца лежала, свернувшись кольцом, огромная змея. Я замер и на какое-то мгновение, заворожённый, смотрел на неё, а она — на меня. И вдруг змея напряглась и как будто приготовилась к атаке.
Я развернулся и кинулся прочь из комнаты, выбежал на улицу, крича:
— Змея! Змея! Змея! — не видя никого: ни побелевшую мать у печки, ни удивлённых людей на лавочках.
Я бежал к дереву — большой шелковице, что росла во дворе и служила навесом от яркого летнего солнца, буквально взлетел на него. Лез всё выше и выше и кричал всё время: змея, змея!
Она не заставила себя долго ждать, скользила за мной, обвила дерево всё ближе и ближе ко мне. Я уже добрался до самой верхушки, убегать было некуда. В это время на мой крик выбежал наш врач Баранов и увидел змею, обвившую дерево. Мой отец тоже прибежал из сада на мой крик. Он замер от увиденного, в одной руке держа лопату.
Доктор выхватил из его руки лопату, ударил по скользящему туловищу, а затем стал рубить раз за разом. Все вокруг замерли, наблюдая за происходящим.
Для меня время остановилось. Смотрел на всё это сверху вниз, сердце моё так стучало в груди, что мне казалось, оно вот-вот выскочит. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, ноги и руки тряслись. Я словно приклеился к веткам, понимая, что самостоятельно слезть с дерева не смогу. Как меня отец снимал — всё словно в тумане. Земский врач, наш Баранов, давал мне что-то нюхать и смазывал виски, мать поила водой.
Одна из женщин воскликнула:
— Бедный мальчик! Что только он перенёс, и как он только не свалился с этих веток?
Отец решил отвести меня в дом, но врач остановил его. Вошёл сам и вынес брата, отдал его матери.
— В дом не входите. Мы убили самку удава. Где-то рядом должен быть и самец. У них период рождения детёнышей. Постойте пока все здесь, я постараюсь сам всё проверить. Вам лучше бы переночевать в другом месте, у соседей или родных.
Он снова вошёл в дом, и его долго не было. Когда же вышел, то быстрым шагом направился в больницу и вернулся с коричневой банкой, на которой была нарисована змея. Я уже пришёл в себя и сидел на лавке рядом с отцом, наблюдая за доктором. Баранов посмотрел на окружающих его людей и пояснил:
— Там, в доме, под детской кроваткой, у пола дыра, доски прогнили. Вот оттуда и вылезла самка-хозяйка. Это она выпила твоё молоко. Спасибо, что было ведро с молоком, а то бы она проглотила твоего сына маленького. Что этот ребёнок, как козлёнок, для этой твари — неделя еды хватило бы.
Мать с ужасом в глазах прижала брата к себе:
— Господи, ведь он мне говорил о толстой ленте! А я подумала, что ему сон приснился плохой!
— Это хорошо, что ты перенесла его на другое место. Хотя она молока и напелась, сытая, просто грелась на солнце, неизвестно, как бы эта тварь себя повела в дальнейшем, — объяснив всё нам, доктор снова вошёл в дом. Но перед этим обратился к отцу: — Вы бы взяли необходимые вещи!
Мать, отец и я, пришедший в себя полностью, принялись вытаскивать из дома всё то, что нам было необходимо. Люди, пришедшие на приём к врачу, поспешили нам на помощь. Вскоре наш нехитрый скарб стоял на улице под навесом. Баранов попросил закрыть ставни, а сам вошёл в дом, он разбросал таблетки по всем комнатам и не забыл дыру под полом. Двери и окна наглухо закрыли. Вспомнили о варениках. За столом только и был разговор о случившемся. Куски удава отец с Барановым и другими мужиками сложили в бочку и куда-то увезли.
Новость о змее молниеносно разнеслась по деревне. У больницы собралась огромная толпа односельчан. Вопросы сыпались на мою голову, как семечки из дырявого мешка. Поднялся такой шум, что я закрывал уши.
Только один дед Иван стоял, облокотившись на свою палку, и молча слушал. Он был очень стар, мы так считали с пацанами. Он всё лето ходил в валенках и шапке-ушанке и с козьей ножкой в зубах. Это так называлась сигарета-самокрутка. Табак у него был ядрёный — так говорил всегда мой отец. Мы его часто дразнили, за что от родителей взбучку. Дед Иван на нас не сердился, даже ещё угощал фруктами со своего сада. Затягиваясь своей самокруткой, воскликнул:
— Да дела! Так, значит, змеёныши не погибли, ещё и расплодились!
Односельчане разом все замолчали. Дед палкой показал в сторону сада больницы.
— Там, при панах, конюшни были большие, тёплые, а в ихнем доме, — он показал на наш — конюх жил со своей семьёй. И вот однажды пан выписал себе арабских жеребцов. Их доставили в нашу деревню морем. Красавцы были, я вам скажу. Я пацаном был, может, поменьше, чем он, — и дед показал на меня. Когда выгружали лошадей, то они вели себя неспокойно. Хрипели, вырывались из рук. Конюхи не могли с ними сладить, словно в них чёрт вселился. Сбежалась вся прислуга для подмоги. А когда лошадей вывели из ящиков, ну, в которых их через море перевозили, то заметили небольших змеек между досками в полу. Вот поэтому лошади и были беспокойными. Они то чувствовали этих гадов.
Дед замолчал и затянул свою козью ножку. Вокруг люди терпеливо ждали, когда дед покурит.
— Одну змейку-то и убили. Только две других ускользнули в траву, не поймали. Они, значит, вместе с лошадьми с той Аравии к нам и прибыли.
Дед вновь замолчал, затягиваясь самокруткой.
— Ну а дальше-то что? — не выдержала одна из соседок. Она стояла рядом с дедом и отмахивалась от едкого дыма.
— Да перестань ты её сосать, уже всю обкурил!
— А что говорить! — продолжал с расстановкой дед Иван. — Потом в этом доме также стало пропадать молоко, цыплята и вообще вся мелкая живность. Пан не знал, что и думать. Пороли конюха и его детей, ничего не помогало. Хозяин завёл овчарок, но через некоторое время они пропали. А тут как раз мальчонка конюхов сын побежал в сад рвать вишни, барыня приказала. Ей вишнёвого варенья захотелось. Пацан и увидел на пне пятнистую огромную змею, на солнышке грелась. Видно, обожралась собаками да цыплятами. Малец сумел убежать и позвал старших. Мужики вилами да и закололи. Толстая была зараза, как моя нога, — и он обхватил свою ногу выше колена. Жирная и пятнистая. Пан тогда сказал, что это пятнистый удав и живёт он только в тёплых странах. В наших краях не выживает из-за морозов. Живут они в Индии, Аравии, на людей бросаются редко. Хотя, может, и человека заглотать, ежели он мелкий. А вот эти-то выжили, вот дела! — покачал головой старик и вновь задымил своей самокруткой.
— Ну, дед, даёт! Прямо урок географии, — подметил один из слушателей.
На него зашумели:
— Не мешай слушать, умник! В школе не учился, так хоть дед тебя, оболтуса, научит.
Соседка деда воскликнула:
— Вот умник! Знал и никогда не рассказывал!
Тот усмехнулся:
— Да вы же не спрашивали, вот и не рассказывал. Да что я — многие про это знали, просто забыли. Мы вот с твоим отцом, — обратился он к соседке, — пацанами были и видели всё.
— Вспомнила! — воскликнула женщина. — Батя как-то рассказывал, забыли, в памяти не отложилось. Ты, старый, оказывается, всё помнишь!
— Нет, голубушка, и я забыл. А тебе отец не рассказывал про тот случай на море с внучкой Абрамыча?
— Расскажи! — попросили соседи.
— Ну вот, мне тогда лет четырнадцать было, как эта история со змеёй вышла. О ней долго судачили, да и позабыли. А это, видать, ниточка одной цепи. Когда удава-то убили, на следующее лето заметили маленьких змеёнышей с жёлтыми брюшками. Одного вилами закололи, другого лошадь задавила. Старики говорили, что они ищут тепло для зимовки. Вот как, однако, дело повернулось. Всё-таки выжили в наши морозы и расплодились.

— Дед, не томи, перестань философствовать, лучше расскажи о девчонке.
Но он продолжал рассуждать вслух:
— Значит, выходит, что эти змеи до сих пор живут в нашей деревне! Да, дела! На косе стояли рыболовецкие бригады. И когда рыбаки выходили из моря с рыбой, они всегда варили уху. И вот бригадира внучка несла ему томат в бутылке — бабка Матрёна её послала. Девочка по берегу моря и бежала к деду. Рыбаки уже вышли и разбирали сети. Абрамыч видел внучку, она уже в нескольких метрах от них. Потом видит, девочка остановилась и нагнулась над водой — как закричит пронзительно! Рыбаки кинули снасти и повернулись на её крик. Они увидели за спиной девочки толстый шланг, катящийся колесом. Кто-то крикнул: «Смотрите, да это же змея!» Ребёнка спасало то, что она бежала на солнце — это замедляло скорость змеи. Дед с рыбаками бежали ей навстречу. Но змея догнала внучку и обвилась кольцами. Но её дед тоже не растерялся, багром распорол живот этой гадине.
— А с девочкой что потом? Жива осталась? — засыпали вопросами старика.
— Да ничего, её вытащили из колец еле живую. Но потом она в себя пришла, стала заикаться. Родители увезли её куда-то в другое место. Но когда эту змею растянули по берегу — метра четыре не меньше, — и опять же пятнистая, а живот жёлтый. У нас их стали называть желтобрюхими.
Слушатели его тоже молчали, новость была ошеломляющей. В их деревне под домами жили пятнистые удавы, и никто ни разу их не видел.
И тут Митяй, рубаха-парень, крикнул:
— А помните, бывало, жаловались наши бабы, то куры пропадали, то кролики, а у тётки Райки коза?
— Ну да! И трактор, который ты утопил в заливе! — поддакнула тётка Райка. — Сам кроликов поворовал, а потом шапку с них сшил, и ещё хвастался, ирод: «Какая хорошая шапка вышла из двух кроликов». А на удава всё сворачивает! — И она, выхватив у деда Ваньки палку, замахнулась на Митяя. Тот резко попятился назад, закрываясь от неё руками, не заметил за спиной проволоку — упал в траву. Тётка Райка в сердцах плюнула:
— Вот чертяга! И на ногах не стоит, а языком горазд болтать!
В толпе нервно засмеялись. А кто-то пошутил:
— Смотри, Митяй, там в траве может ещё удав лежит. Тебя проглотит, как ты кролика деда Антона.
Парень резко подскочил и стал себя осматривать. Одна из женщин ему посоветовала:
— Ты в штанах поищи, может, змея и туда к тебе залезла и оттяпает кое-что, а то ты у нас парень хваткий! Девкам жизни не даёшь, возможно, теперь угомонишься.
Дед Иван докурил свою последнюю самокрутку и произнёс:
— Я думаю так, хлопцы: эти гады не смогли сильно размножиться в наших краях из-за холодов. Если бы их было много, кто-нибудь бы и приметил. Хотя, — он почесал затылок, — некоторые же выжили. Будем надеяться, что эти — последние. И благодаря мальчишке наша деревня избавилась от опасных соседей.
В толпе возразили:
— Это ещё как знать! Может, живут в каком-то подвале или под полом какой-либо хаты. Вот гадость!
— Да, дела! — опять воскликнул дед Иван. — Теперь в этой хате жить нельзя. Вам, — обратился он к моим родителям, — надо искать другое место для жительства. Я думаю, руководство совхоза поможет, выделит пай земли под строительство нового дома, а мы, ежели надо, подсобим. — Он развёл руки в стороны и обвёл присутствующих взглядом.
— Так, хлопцы?
— Да-да! — подхватили соседи. — Только шумни, придём все гуртом и поможем, дело-то ведь житейское!
Соседи стали расходиться по домам, горячо обсуждая услышанное и увиденное.
Но когда утром мы вернулись в свой дом и открыли его, удивились ещё больше: все стёкла были разбиты, дом перевернут вверх дном, на полу лежал дохлый самец, рядом с ним — четыре змеёныша. Выходит, прав доктор: самка пришла на старое место и здесь вывела потомство. Её убили, самец наглотался таблеток и погиб. Возможно, под полом были ещё живые, точно никто не знал. Родители приняли решение уйти с этого места. Колхоз выделил нам участок земли, как и предполагал дед Иван. Пока мы жили у бабушки, соседи помогали строить нам новый дом. Только у меня с той поры волосы на голове поседели. Вот так я получил прозвище среди местной детворы: «Седой».
               
 2008 г декабрь