Душа

            Зима в этом году в Омске выдалась на редкость суровой — таких лютых морозов не помнили даже старожилы. Стужа, словно густой белый туман, стелилась по улицам, размывая очертания домов и превращая город в призрачный, застывший мир. Деревья, скованные холодом, потрескивали и чуть слышно постанывали, будто жаловались на свою участь; голыми ветвями они  упирались в бесцветное, тяжёлое небо, казавшееся совсем близким.

Суббота. Бегу в танцевальную школу на тренировку, замотавшись в шарф так, что видны только глаза. Мороз кусает щёки, но точно знаю: несмотря на стужу, в зале будет полно народу — танец согревает лучше любой шубы. Перед зданием — автостоянка; пробираясь между машинами, увидела на крышке парящего канализационного люка голубя. Птица съёжилась от холода, но ещё жива: она моргает, и в этот миг вдруг замечаю то, чего никогда прежде не видела, — реснички, у голубя есть реснички. Они покрыты инеем и оттого кажутся особенно заметными и пушистыми.

Не раздумывая, подхватываю голубя и несу в школу. Вместе с пуховиком отдаю птицу гардеробщице, торопливо обещая забрать после тренировки. Полтора часа тянутся долго: движения привычны, музыка звучит, но мысли то и дело срываются к маленькой птице: "Как там голубь? Жив ли?"

Когда тренировка заканчивается, почти бегу к гардеробу. Знакомая гардеробщица встречает меня улыбкой: "Живой, живой твой голубь! Сначала всё время на бок падал, а сейчас уже на лапки встал". От этих слов теплеет в груди.

В памяти вдруг всплывает давняя история. Когда-то снимала комнату у одной очень набожной старушки. Звали её баба Марина. Каждое утро она уезжала в церковь, а по вечерам, вернувшись, мы вместе пили чай. И вот тогда-то, шёпотом, будто доверяя сокровенную тайну, она поведала мне, что считает голубя святой птицей. "Когда человек умирает, душа его обращается в голубя, — говорила она тихо, чуть наклонив голову. — Потому и мясо у них красное, и есть их — большой грех". Слова её звучали, как тихая, искренняя вера, и я слушала, не перебивая, чувствуя, как в комнате становится будто бы тише и светлее.

Бережно заворачиваю спасённого голубя в шарф, прячу в сумку и везу домой. Дома сажаю его в большую коробку, наливаю в чашку воды, насыпаю пшена. Коробку ставлю на лоджию: в тепле квартиры вольной птице быть нельзя — потом, когда придёт пора выпускать её на улицу, она может не выдержать холода. Лоджия застеклена и утеплена, но там не так тепло, как в доме, — в самый раз, чтобы птица окрепла, не теряя своей природной стойкости.

Утром голубь даёт о себе знать: хлопает крыльями, бьётся в стекло, словно торопит меня.
"Ну что, друг, пора на волю", — шепчу, чувствуя радость и лёгкую грусть. Выношу коробку во двор. Несмотря на мороз, на детской площадке уже разгуливает стайка голубей — они поклёвывают крошки, рассыпанные чьей-то доброй, сердобольной рукой. Осторожно открываю коробку, и мой подопечный, чуть помедлив, вырывается наружу. Он взмывает в воздух.  Испуганная стайка голубей взлетает и вместе с моим "найденышем" делает  круг над площадкой, а потом, неожиданно, мой голубь резко вырывается из общей круговерти и уверенно и быстро летит в сторону центра города.
 "К своим полетел", — мелькает у меня в голове, и я провожаю его взглядом, пока он не превращается в едва заметную точку на фоне городских крыш.
 "Лети, лети, спасенная душа...",- стою и смотрю ему вслед, улыбаясь сквозь колючий морозный воздух. Пусть летит! Пусть живёт!