Болезнь

Перед глазами всё сверкало и суетилось: предметы и лица мешались в хаосе и нельзя было понять или оценить видимое; звуки соединялись в одно нескончаемое гудение из выкриков, шорохов, плача, лязга, свиста, и рычания мотора; вкуса не было; не было ни ощущений, ни запахов; ничего не было ясно.
Когда она пришла в сознание и зашевелилась, чей-то, как будто далёкий, голос властно произнёс над ней,
- Тихо, тихо… Не надо, не вставай… Спи…
Затем она почувствовала укол и снова уснула.
Резкое, направленное свечение заставило девушку заслониться. Какое-то время, пока зрачки определяли в ярких сполохах очертания реальных предметов, она ничего не могла сообразить. Она всё воспринимала, но мозг не объяснял ей этих ощущений. Разрозненная мозаика мыслей, беспорядочно выбрасываемая вовне, никак не составлялась в желаемую композицию.
- Что со мною? -  прошептала она сухим ртом, приподнимаясь на локте и оглядываясь.
- Всё хорошо… Не вставайте. - худая усталых лет женщина с неубранными волосами и тёмными пятнами вокруг глаз зашуршала халатом, выйдя из тени. Выключив лампу, и щелкнув ручкой, женщина пометила что-то на извлечённом из халата блокноте.
- Как ты себя чувствуешь? - сказала женщина глухо. Девушка теперь увидела её. Женщина стояла возле белого металлического столика с какими-то склянками и пакетами.
- Я в больнице? - спросила девушка и тут же содрогнулась, как от горького - таким чужим показался ей её голос. - Что со мной было?
- Ольга, правда? Тебя ведь Оля зовут? - медленно проговорила женщина, глядя с внимательным равнодушием, как и всегда смотрят врачи.
Вместо ответа, та, что должна была быть Ольгой, с головой укрылась под одеялом. Хотя она по-прежнему не понимала, как оказалась на больничной койке, и у неё в связи с этим была сотня неотложных вопросов, разговаривать ей не хотелось. Может быть изуродованный медикаментами голос стеснял её, а может - слабость, которую она ощущала всем телом. Так или иначе, на вопрос она не ответила. Женщина не смутилась и не удивилась. Она вышла и осторожно прикрыла тугую, шаркающую дверь.
Под одеялом тепло и темно. Нет ни пространства ни времени. Ощущаемая пустота. На несколько минут Оля погрузилась в неё. Но скоро опять вскрикнула дверь, раздался шлёпающий, размеренный звук шагов, за ним - глухой алюминиевый звон; отвратительно запахло разваренным горохом и сыростью. Принесли обед. Аппетита к какой-либо еде Оля не испытывала, как не испытывала никаких повседневных желаний, но зато её знобило и как будто что-то стесняло.
- Что же случилось со мной? - подняв край одеяла, она уставилась в потолок. Недавно выбеленный в углу, там, где входила в бетон труба отопления, он уже успел проявить ржаво-коричневое пятно. Склонив набок голову, девушка сосредоточилась на предметных внутренностях нежилой палаты. Расшатанный, наполовину сгнивший, оконный блок пропускал внутрь волны морозного воздуха. Дешёвый, бледных оттенков линолеум со стёршимся до белизны рисунком, в углах комнаты, вблизи ножек кроватей, у тумбочек скопил черноту и пыль. Пять свободных кроватей были аккуратно заправлены казёнными покрывалами и разноцветные тусклые подушки без наволочек горными вершинами, единообразно возвышались в их изголовьях. Но самое мерзкое, что здесь было - эта решетка за окном, сделанная почему-то в виде солнца. Унылый пейзаж. И за окном - не лучше. На другой стороне улицы покачивалась одноглазая фонарная голова, а за ней, сквозь белую призму метели, на фоне еле заметных очертаний реки, вырисовывалась завьюженная крыша пятиэтажки, утыканная «тарелками» и опутанная проводами.
- Наверное, этаж третий... или четвёртый. - сказала Оля вслух, и почему-то разом вспомнила, всё то, что предпочла бы не вспоминать, если бы могла управлять своей памятью.
В сентябре она вновь поссорилась с мужем. Ссора, как это часто бывает, произошла из-за  какой-то мелочи, вобравшей в себя всю полноту внутрисемейных противоречий. Он в сотый раз ушёл от неё, ушёл навсегда и, уходя, клялся больше не возвращаться. До того, - каких бы значений на термометре эмоций не достигала очередная их ссора, - они, расставаясь, знали, что вскоре опять будут вместе. Но в тот день всё пошло иначе и Ольга сразу это почувствовала. Случилось что-то важное, исчезло какое-то необходимое условие без которого уже никогда не могло быть того, что теперь она называла счастьем. Неприятие друг друга проросло и созрело в обоих, и ядовитые плоды его погубили и чувство и долг, и даже обыкновенное человеческое уважение. Не ощущая после расставания ничего кроме душевной пустоты, принимавшей иногда облик ненависти ко всем составляющим жизни, Ольга перестала верить окружающим. Сначала знакомым, затем подругам и наконец - матери. Знакомые или не знакомые, все они стали теперь одинаковыми: лживыми и злыми.
Девушка приходила на работу и прошлые подруги, замечая новые изменения в ней, старались развлечь её, или поддержать нежным заботливым советом.
- Вау! Ольга! Классная кофточка! - стонали они лживыми голосами. Или - Олька, привет! Безумно рада тебя видеть! - и девушке казалось, что участие с которым произносились эти слова нарисовано косметикой поверх пустого белого овала, кажущегося лицом. Ольга отвечала что-то невпопад и сразу стремилась сесть за работу. Но и работа, сулившая раньше если уж не удовлетворение от чувства собственной востребованности, то хотя бы неплохую доходность, теперь казалась ненужной. Вместо работы Оля вспоминала как совсем маленькой девочкой стояла она в крохотной кроватке, исследуя жёлтый столб света, когда мать, оставив ей кефир, уходила на фабрику; как засыпала она под сердцебиение ходиков, и в каждой проходящей за окном машине слышался ей Камаз. И то детское одиночество, казалось ей счастьем. Или же представлялось ей, какое должно быть счастье в том, чтобы, став пылинкой, ползти по предгорьям планеты; тысячелетиями пробиваться сквозь монолиты вод по дну океанов; нестись по дорогам меж людей безучастных к ней, и ничего о ней не знающих…
Ольга, никогда не имевшая склонности к бесплотным мечтаниям, очнувшись от подобных фантазий, удивлялась самой себе и несколько раз даже собиралась пойти к психотерапевту. Но потом успокоилась, решила, что ничего странного в этом нет и всё больше и больше стала бывать одна. Она могла не спать до утра, могла целый день бродить по городу а потом остановиться и надолго замереть прямо посреди улицы. Приходя по вечерам домой, Оля ложилась на софу. Не снимая верхней одежды, бесстрастная и безмолвная, она заcыпала, часто в неудобной, неживой позе. Мать будила её, плакала и долго уговаривала раздеться. Дочь вяло её успокаивала, а с течением времени и вовсе перестала замечать притворных, по её мнению, слёз матери. Утром, еле прибрав волосы, Ольга уходила в офис. Так прошла вся осень.
Во второй понедельник декабря Ольга проснулась совершенно безвольной и отрешенной и с какой-то мрачной ясностью открыла, что больше ни чего хочет. Ни есть, ни спать, не любить, не работать… Ничего.
Всё это ложь и бессмыслица. Нет ничего, есть лишь сплошная пустота, думала она, слушая стоны ветра за окном…
Позвонили с работы. Трубку сняла мать. Путаясь и запинаясь, она рассказала о кишечном расстройстве дочери и добавила, что «сегодня она не придёт».
- Доча, что происходит? - шептала мать пересохшим в волнении голосом минутой позже.
- Не хочу ничего.
- Как же это, Олюшка. Господи-и-и...
- И ты тоже врешь… Но теперь меня не обманешь… Плохо врёшь… - медленно и равнодушно выговорила Ольга, и казалось, что она разговаривает сама с собой.
- Что же я вру, Олюшка? —  от сказанного у матери перехватило дыхание и она еле-еле шептала, сдерживаясь, чтобы не зарыдать.
- Думаешь, не знаю я, что ты бросить меня хотела, а теперь плачешь…
- Доча… Милая… Ведь бредишь ты. Не хотела, не думала никогда… - заикалась перепуганная мать.
- Отец говорил оставить меня в детдоме. Я знаю. И ты пошла уже… Бабушка тебя остановила - продолжала Ольга.
- Олюшка, девочка моя… Так ведь молодая я была совсем, глупая… Думала, лучше тебе там будет… - причитала мать, прижимая к своим влажным щекам холодные руки дочери.
- Сердце, думать не умеет. Ни в какие годы - не в молодые… и не в старость… Оно не для этого нужно… Хотя, не важно это… и нет ничего важного. Всё - глупость, всё - пустота.
Ольга замолкла, выстраивая мысль, и спустя минуту прибавила, - Понять бы, для чего я нужна здесь? Хотеть бы понять… А то глупо как-то вокруг, и всюду здесь ложь и люди все поддельные… И едят все, и рожают, неизвестно по какому поводу. И любви и счастья нет, и нет ничего настоящего. Слова одни фальшивые, да суета вокруг них… Та же самая пустота, что и там… Так лучше бы и не рожала меня… - неторопливо рассуждала Ольга, хотя мать её уже не слышала, потому что ушла за успокоительным.
К полудню Оля запросила мандаринов и мать, обрадованная, проснувшимся вдруг, аппетитом, убежала в универсам… Ещё Оля смутно помнила взъерошенный блистер без таблеток, какие-то бумаги полетевшие в форточку, горький, приторный запах или вкус, и истерику матери, и рассыпанные мандарины…
А теперь она здесь, в холодной и пустой палате. Возвращённые воспоминания Ольга пережила так же безучастно, как если бы все эти события были очередным выпуском нелюбимого телесериала. Занятая ими, девушка и не заметила как стемнело. Зажглась голова фонаря напротив её окна. Не двигаясь, она смотрела в его единственный глаз и старалась ни о чём не думать. Просто лежать. Бездействие это отчего-то уверило её в том, что ночью, пока нет солнца, ветви деревьев тянутся к его, солнца, заместителю - фонарю…
На этаже то и дело слышались голоса. Лохматые, спешащие на процедуры, шаркающие тапочками старики надменно глядели в небольшое окошко, сделанное в двери для того, чтобы наблюдать пациентов. Из гулких глубин коридора доносилось дребезжание советского телевизора. Ольге подумалось, что будь она уже мёртвой, ей никогда не пришлось бы стареть, и лежать потом по различным холодным больницам с хроническими болячками. Она вновь вспомнила, как проваливаясь в тёмную тишину, видела истерику матери…
- Не верю… Врёшь… - шептала мать, растворяясь во мгле…
Среди ночи в палату вошла медсестра. Она разбудила девушку; проверила её зрачки и запястья.
На другой день пустили мать. Мать, отягощённая сумкой, растерянно вошла в палату и застыла. Узнав в бледной, ослабевшей девушке родное дитя, вновь наполнились горькой влагой, мёртвые, казавшиеся навсегда вылитыми, глаза её. Поспешно утираясь тылом свободной ладони, она присела возле Ольги, и нескладно заговорила о чём-то. Оля не слушала. Спокойно глядя в лицо матери, постоянно прятавшей воспалённые веки за крошечным платком, она думала о том, что всё теперь предстаёт в ином свете. Если прежде глядя на мать, общаясь с нею, Ольга чувствовала теплую заботу, защиту и утешение, то сейчас она видела перед собой лишь слабую, старую женщину, в коей едва ли можно узнать нежный, пробуждающий лавину эмоций, образ.
- Неужели у всех так? - спрашивала она себя.
Мать просидела у неё до темноты и ушла лишь после нескольких требовательных замечаний лечащего врача.
Процедур ей не назначали, только прописали таблетку для сна. Раз в два дня приходила девушка-психолог. Недавняя выпускница института, она робко просилась в палату и двадцать минут усердно рассказывала о прелестях земной жизни, пользуясь приёмами вычитанными в специальной литературе. Когда же она о чём-либо спрашивала, Ольга не отвечала ей…
Наступила третья неделя декабря.
В один из вечеров, когда смолкли голоса в палатах и в коридорах, Оля подошла к окну. Город по ту сторону реки похож был на залп дешёвых праздничных фейерверков. В окнах, то затухали, а то вновь разгорались огоньки чьих-то жизней, в каждом из них совершалась чья-то судьба. Одни горели ровно, иные едва мерцали, но все казались сейчас лишь отражением огня настоящего, неиспытанного глупыми поверхностными людьми. (Странно, но эта мысль теперь не тревожила Олю и она продолжила также стоять у окна, опустив холодные руки на трубу отопления, напитываясь теплом, пытаясь думать.) Горение сотен огней и сотен судеб. Словно бы сердце не сжатое в тисках тьмы, торжествует над смертью… «И свет во тьме светит и тьма не объяла его…»
Затаив дыхание, она слушала, как от узкой, угадываемой по свечению фар, кривой моста, неслись, с трудом пробиваясь сквозь оконное стекло, звуки работающих моторов, крики сирен. По ту сторону улицы, под фонарём, поочерёдно поднимая дрожащие лапы, лаяла худая дворняга. Проехал, визжа, как самолёт, готовый к взлёту, старый троллейбус, а параллельно, по набитой на снегу стёжке, утомлённые долгой рабочей неделей, скользили прохожие. Город жил…
Для чего это? Ради какой светлой цели, ходят по Земле лживые люди? Говорят друг другу о любви и преданности, а потом забывают или отрекаются от своих слов? Для чего рожают, а затем бросают детей в детдомах, или винят их в не состоявшейся жизни? Нужно ли, удлинять эту цепь из смертей и рождений?
Ольга вдруг подумала о том, что за те двадцать три года, что провела она возле матери, в их семье почти что не возникало отвратительных грубых сцен; о том, насколько доверчива и терпелива могла быть мать в общении с нею; о том, как сложно жилось им иногда, и сколько нежности и ласки, несмотря на это, дарила ей родительская любовь… Настоящая любовь… Да… Та самая любовь, которая так дёшево была обманута любовью к мужчине.
- Вот и я среди них стала. - выдохнула она, глядя в чёрную толпу горожан, рвущихся к дверям автобуса.


Рецензии