В ночи и нужде - к звездам! ч. 1

      Это портрет П.И. Попова
 

 УЕЗЖАЮ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ...

      Глухая ночь нехотя отступала, светало. Притихло на улицах сановитого Петербурга, когда из мрачной Петропавловской крепости вывалились десятки экипажей с решетками и сумрачной конной стражей. Вслед летело с комьями грязи:      
     - Окаянных  революционеров-нечаевцев везут судить… Сволочи, замышляли учинить  переворот на царя!    
      - Вешать смутьянов без суда!..   
      - Убивцы,  они и своего друга кокнули! Насмерть! И реке утопили, кирпичи привязав...
       По экипажам забарабанил дождик. Среди серых узников, стиснув зубы, позванивал кандалами молодой студент Петр Попов, вспоминая станицу свою Скуришенскую на речке   Медведице… Ох, придется ли ему увидеть родительский курень в белом цветении груш, батю среди ульев, матушку у летней печки с пирогами. И милую голубоглазую девчонку, с которой   летом целовались. Странно, когда мимо них, влюбленных, по пыльной дороге пронеслась полицейская карета, она вдруг испуганно вскрикнула:
        - Петя,  мне страшно, померещилось, будто вижу тебя в арестантской одежке…
       Он тогда  звонко рассмеялся:
       - Забудь об этом  призраке…

         Произрастал он в семье дьякона-казака, и во сне не помышляя о бунтарском  поведении. Закончил успешно Усть-Медведицкое духовное училище и Воронежскую духовную семинарию.   
       Однако не прельщала его духовная стезя. Петра, уезжавшего «на собственный риск в далекий и страшный Питер, оплакивали родные, особенно мать, зная, что у него не было там ни родных, ни знакомых, некому, значит, было о нем позаботиться в случае болезни или какого-либо несчастья,- вспоминал он. - Пропитанный идеальными взглядами на жизнь,.. утешал мать. 
       - Не беспокойся за меня: ведь я еду в академию, где профессора будут заботиться о студентах, как о родных детях, так как им правительство поручает приготовить знающих и здоровых слуг царю и народу». О, святая наивность юности!

      Петр с воодушевлением поступил в Петербурге в Медико-Хирургическую академию, дабы врачевать не души грешные, а тела людские, искалеченные болячками да хворями. И что  же дальше?   
        Он вспоминал: «Студент начал усердно заниматься своим делом. Но вскоре был поставлен в глубочайшее недоумение. Пока профессора читали лекции, явились люди, которые увлекали студентов на сходки. Шла молодежь десятками, даже сотнями, открыто, чуть не на глазах у начальства; устраивались, так сказать, частные аудитории, где горячо доказывали, что теперь не время учиться, в нужно идти «в народ»…
        - Непонятно, - чесал затылок  Петр,- бросать академию и шагать в народ? Что я могу толком сказать людям, если ничему еще не научился.
   
      Раздираемый сомнениями, он благополучно сдает экзамены за первый курс и переходит на второй. За что некоторые студенты стали косоротиться на него, как на изменника народным интересам, и не против были намять ему бока.
     О, как они жаждали немедля видеть лапотную Россию свободной от тупоголовых властей и процветающе-счастливой. Ну почему не быть  в ней демократическим свободам, как в сытой и культурной Европе? Или Америке? Волна за волной прокатывались шумливые студенческие  сборища. Петр писал, что «В течение второго курса, было, кажется, больше сходок, чем лекций».

       Горячее студенческое вольнолюбивое движение захватило-таки помыслы провинциала Петра Попова. И тут, как из-под земли, возникла зловещая фигура жесткого, коварного и умного революционера Сергея Нечаева.

        Из досье Нечаева.
      «1868-1869-август. Живет в Петербурге, служит в приходских училищах,  преподает  Закон Божий. Активно участвует в студенческих волнениях. Знакомится с известными народниками П.Ткачевым, В. Засулич  и другими.      
      Выезжает в Западную Европу, проживает в Женеве, устанавливает контакт с  революционерами М.Бакуниным, Н.Огаревым, А. Герциным и другими русскими эмигрантами.   
      Приезжает в Москву и основывает конспиративное революционное общество «Народная расправа».

      В сети этой «расправы» и  попал  наивный, простодушный в  казуистике социализма  Петр Попов. Он очутился, как десятки подобных ему, в ежовых руках и под влиянием   фанатика Нечаева, прогремевшего  на весь мир. Этот одержимый свободолюбец учинил жесткий кодекс революционера с тем, что сильная личность имеет право во имя высших целей  бесцеремонно преступать, попирать мораль и закон. 
      В «Народной расправе» продуманный Нечаев внушал сподвижникам, что во имя  торжества революции все средства хороши, вплоть до совершения  тяжких уголовных преступлений! Его идеи запугивания и насилия оказали громадное воздействие на сознание революционно настроенной молодежи. Вспомним только, что народоволец Степан Халтурин пытался взорвать весь Зимний дворец со всеми его многотысячными обитателями и обслуживающим людом.

        Так начались превратности судьбы Петра. Он  с увлечением день-ночь  участвует в тайной просветительской деятельности в Санкт-Петербурге. Крах «нечаевщины» наступил, когда члены «Народной расправы» зверски убили  своего заартачившегося соратника студента Иванова, заподозрив в предательстве идеалам общества.
     По возбужденному делу начался кропотливый поиск. Академия была закрыта и опечатана! Завертелось колесо расследования, подгребая под себя сотни подозреваемых и невинных!

      Из досье Нечаева.
     «1869-декабрь-1872. Бегство Нечаева за границу, в страны Западной Европы. Попытка продолжить пропагандистскую деятельность среди русских эмигрантов.
      Шантаж семейства Герцена. Вояж во Францию и Англию, попытка создать общество  из земляков в Цюрихе».

      Метелями завьюжило, запуржило снегами город на Неве. Каменные душные мешки Петропавловской крепости  переполнили «нечаевцы», околевающие от холода. 
     Жандармские чины неусыпные  ухмылялись:
     - Этот прохвост Нечаев бросил  своих и дернул за кордон!
     - Далеко от нас не убежит,  дерьмо собачье, из-под земли вытащим…
     Петра,  не успел и глазом моргнуть, как его внезапно запопашили, и кинули  в стылые казематы  Петропавловской крепости. 
      - Пересчитывай скользких мокриц, латрыга, коли скучно! Гы-гы-га!
       И грохнул металлический  засов.

      Два года подряд высидел он в одиночном заключении, не получая ни единой весточки со свободы. Солдат приносил  похлебку, возле дверей камеры околачивался надзиратель. И никто не сказал ему за это время ни слова, и следствию, казалось, не было видно конца. Одолевали думы… Живы ли, здоровы родители? Помнит ли его та девушка, первая любовь с черной косой… Может, для нее близким стал уже другой…
      Он томился в одиночном заключении, коченея от холода и лучика солнечного не видя, клопов со стенок смахивая. Сам император Александр Второй не спускал глаз со смутьянов  и бдел за расследованием. Стуча кулаком по столу, хмуро потребовал от суда строгой кары подсудимым.

      Суд над ярыми революционерами привлек внимание не только в России, но и в просвещенной Европе! И судьям пришлось учитывать сие, не перегибая палку репрессии.

     Золотисто-багряный день 22 августа 1871 года. Петр с замиранием  слушал, как за столом, крытым красным сукном, судья с каменным лицом зачитывал обвинительный приговор. Строгому наказанию, ссылке в Сибирскую глухомань, (волков морозить!) были подвергнуты десятки человек. А что же уготовлено ему?

       В казенных бумагах дела так значилась его вина. Из доклада министра юстиции:
       «Привлечено было к делу в качестве обвиняемых 152 человека, из которых по строгой оценке всех данных дела, должны быть обвиняемы лишь 79 человек.
      …Петр Попов, 22 лет,… Прохор Дебогорий-Мокриевич, 23 лет,… Владимир Лихутин, 19 лет, по собственному сознанию обвиняются трое в насильственном взятии с Колачевского векселя, причем выдавали себя за жандармских офицеров, и кроме, того, два первые  в знании о существовании в Москве заговора,.. с целью ниспровержения существующего в государстве правительства и перемены образа правления…».

         Уже оглашалось судом, что за недостаточностью улик  иные оправдываются и выпускаются из-под стражи. Судья зачитывал имена, и  вдруг Петр со вздохом облегчения  услышал  свою фамилию.
        Его выпустили из крепости тот же день! Как сладко веял свежий ветер с Невы!   И казалось, что улыбались ему даже каменные львы на набережной реки. Он с трудом верил в  невероятное освобождение! Больше его никакими калачами  к шантажу и террору социалистов не заманишь! И он, паленный, никогда более не возвращался к этой коварной  деятельности!

       Ну а что выпустили его с волчьим билетом и запретили получить высшее образование в России, то переживет! Прощай, двуличная Академия! Ибо сунулся он в неё, дабы наверстать упущенное, а заработал в ответ злобное:
          - Очухался, студентик! Получай свои бумажки и катись хоть к черту на кулички!   
         Петр возмущался:
         - Попробовал  поступить в университет – отказали, в технологический институт – отказали, в лесной институт приняли условно, но через четыре месяца возвратили бумаги.
          - Какой же это оправдательный приговор, когда от оправданного все отпихиваются, как от прокаженного цыгана!- негодовал  он. 

        Однако выбить его из седла  было не так-то просто! Разве он не казак, которому по плечу и не такие напасти!      
       - Я поеду туда, - решил он, - где не ставят молодежи препятствий учиться, где никому не мешают пробивать дорогу в жизни. Где лишним считают только тех, кто ничего путного не делает. Наперекор  злопыхателям и на радость родителям, я непременно    закончу высший курс медицины!       
        Кипучая  молодость, несломленная отсидкой в стылых казематах, и вера в свои  нерастраченные силы направила его путь за Великий океан… Его неумолимо манили дальние берега!

      Он покидал Россию отчаянно, на свой страх и риск! Не имея разрешения властей на выезд за границу. Судьба его свершила поворот,  но не вывалится ли он, изгой, лицом в грязь на этом крутом ходу?!
    Петр держался за поручни парохода, глядя на удаляющийся берег. И вдруг показалось ему, что с пристани, в лучах солнца, машет ему косынкой его милая девчонка… А может, это просто чайка взмахнула белым крылом…
   На  палубе эмигранты хмурятся, женщины рыдают, хныкают мальцы...Суждено ли увидеть им дорогие лица, оставшиеся на берегу, и найдут ли они свое счастье там, за Великим океаном?..
   Прощай, родная земля! Не не забыть тебя, Родина!Ни широких полей, ни раздолья степей твоих, ни шири твоей необъятной... Истомленные и отчаявшиеся, уходили они в неведомую чужую страну. 
     О том, что за бурными морями-океанами ждет его необычная жизнь, Петр Попов  не предполагал даже в своих несбыточных грезах.   
 
             Из досье Нечаева.
     "1872г. 2 августа. Начался крах его карьеры революционера. Нечаев арестован агентами в Цюрихе и заключен под стажу. Решается вопрос о принудительном направлении его в Россию. 10 октября конвой русских жандармов доставил Нечаева в Петербург".
      
         КАЗАК В  АМЕРИКЕ

       Надеждой Петру Попову на обитание в чужедальней Америке было то, что  эмигранты и переселенцы из России, в том числе народовольцы, основывали земледельческие, религиозные и иные общества. Очевидец отмечал, что староверы,  духоборы  и молокане  эмигрировали   из-за религиозных притеснений, крестьяне и городские рабочие загнаны беспросветной
 нуждой. Среди эмигрантов большинство  мужчины и  ничтожно малая часть женщин.

    Кто же оказался самый крепкий и упорный, несломленный чужестранной средой, те становились фермерами, лекарями, правоведами, инженерами, писателями… Значит, и он, Попов, может там освоиться! А если взять донского казака И. Турчанинова, тот отважно сражался в кровопролитной Гражданской войне в Американских Штатах и стал известным генералом!   
   
       Зябким зимним утром 1872 года в Нью-Йорке Попов с разноликой толпой эмигрантов сошел с океанского парохода на пристань. Он приплыл почти без гроша в кармане, зато в ореоле политэмигранта! Но скоро понял: 
         - Здесь мы никому не нужны! Надо надеяться только на собственные силы!
 
        Проявляя настойчивость, он добивается зачисления в Нью-Йоркский университет! Да, непросто было ему начать  учиться без знания английского языка!
       На завтрак он уминал ломоть черствого хлеба с селедкой. А на ужин оставлял   кусок заплесневелого сыра с луковицей. О, как прекрасна жизнь! Впереди ждут благодатные дни открытий и свершений! Он взирал на мир юным и веселым! 

      Однако требовалась постоянная оплата за дорогое обучение в университете? Ну и что?!   И наш студент вкалывает то чернорабочим в порту либо на стройках небоскребов, а то на  жарких плантациях, аж хребет трещит. И молодость не сдавалась!
       К счастью, это продолжалось недолго! Петр неплохо владел пером и быстро освоил английский язык! Сам был начитанным и литературу весьма любил.

      Будучи студентом, начал писать для здешних газет, усердно вникая в колоритную местную жизнь. Тут осенило его - и стал посылать статьи  на жгучие американские темы в русские издания, как  известные «Санкт-Петербургские ведомости».   
     Читатели залпом поглощали его искрометные зарисовки о малоизвестном им Новом свете из первых уст. Каким видится, например, громадный Нью-Йорк растерянному, с выпученными глазами, сирому русскому переселенцу?

     «Шум, гвалт, непрерывное движение многотысячной толпы,- ведь в Н-Йорке считается 3 200 000 жителей! - свист локомотивов воздушных железных дорог, стук вагонов, бесконечной вереницей мчащихся по железному подземному канату; грохот тяжеловесных фургонов; дома в 20 и более этажей, соперничающие по высоте с церквами; тысячи пестрых вывесок, на всех этажах домов и даже на крыше; гигантские политические плакаты, там и сям перетянутые через всю улицу, - все это производит, особенно на первых порах, подавляющее впечатление. Нужно сначала отдохнуть и успокоиться и потом уже разобраться в новых впечатлениях.

       Жизнь бьет ключом, ваши глаза разбегаются невольно при виде тысячи новых живых картин и трудно сосредоточит все внимание на одном каком-нибудь явлении в этом жизненном круговороте. Но вы невольно замечаете, что это город граждан, - всюду виднеются люди в приличном гражданском платье; военной формы нигде не видно; не видно также ни нищих, ни пьяных. Нью-Йорк, значит, город особенный, не похожий на города Старого Света».
 
       Петр Попов становится постоянным корреспондентом  газеты «Нового Времени». Трудно представить, но ее журналистом он был в течение целых 20 лет! А печатался под псевдонимом… «Казак»! Вот так!  Он помещает  статьи о  бурной политической жизни, бойкой печати и вездесущих репортерах, культуре и быте, традициях американцев. 
       Он смело берется за переводы больших повествований, обучает страждущих русскому языку. Дела пошли на лад!

        Проснувшись глубокой ночью, и глядя на чужие, блистающие созвездия, он предаваться размышлениям: 
        - Над мечтой моей насмехаются, играя на моей гордости и нужде. Ну и пусть! На  слезливые переживания у меня нет времени. И я буду твердить себе, как мои деды: Крепись казак - атаманом станешь!

        А затем пришла пылкая любовь к землячке, русской девушке. И жизнь вдвоем  засверкала красками радуги! Нередко игла в руках молоденькой жены была  единственным средством к их существованию…

          Раздумывая над замысловатой судьбой Попова, я, как не продирался сквозь дебри   архивов, так и не смог ответить на заковыристые вопросы. На какие средства смог он купит билет в Америку, который был весьма не дешев… На какие гроши он ел-пил во время  длительного  проезда через океан и кто встретил и поддерживал его, неимущего, материально и духовно, все годы обучения  в Нью-Йорке… Загадки на этом не заканчивались…

     Почему Попов так твердо и упорно идет к своей высокой, прямо-таки сумасшедшей, цели – добиться знаменитости в Америке и известным и богатым вернуться в Россию? На что он опирается?.. И это в стране, которая кишела нищими эмигрантами, где более крепкие, чем он, шли на дно, а то сводили счеты с жизнью, бросаясь с высотных мостов,  вскрывая себе вены… 
        Из досье Нечаева.
      "1873г. 8января. Состоялся суд над Нечаевым в Москве. Он приговорен к 20 годам  каторжных работ в руднике".
            
        Петра порою посещали мысли, а как сложилась судьба его сотоварищей  по Петропавловской крепостной отсидке. Взять того же неугомонного Генку Енишерлова.
       Удивительно! Вначале он был другом, но стал врагом одержимого Нечаева!        Происходил, ого, из дворян и обучался Петербурге в Технологическом институте. На одной из сходок и познакомился с Нечаевым. Геннадий разделял его политические взгляды,  хотя   относился к тому настороженно.
        Енишерлов уже скрывался от полиции. Однако сам явился к московскому обер-полицмейстеру. Его арестовали и выслали под надзор к бате в Харьковскую губернию.   Однажды разъяренный отец велел лакеям скрутить сына и донес в полицию, что сын   «намерен взорвать нитроглицерином Зимний Дворец».

     В «Народной расправе» Геннадий стал кровным единомышленником Нечаева, помогал тому  бежать за границу. Заявлял, что когда «понадобится человек, готовый стрелять в государя, он может обратиться ко мне, и я это исполню».
      В Петербурге строчил прокламации, протестовал супротив самодержавия вместе с народниками В.Засулич, З.Ралли, студентами, с ним, Петром Поповым. Геннадий тоже привлекался по «нечаевскому» делу по обвинению в подготовке заговора с целью свержения существующего строя. Содержался в той же крепости.   
 
       И вдруг из неё Енишерлов направляет в III Отделение два драматических заявления, когда узнает об убийстве нечаевцами студента И.Иванова. Писал, что его оскорбленная честь «требует смерти Нечаева». Заявления те держались в секрете, и были известны только высоким жандармским чинам.
        Мне,  автору, долго не удавалось разыскать в архивах эти уникальные документы. Но все-таки обнаружил их. Читаем негодующее заявление Енишерлова 5 марта 1870 года.
   «Вдумавшись в обстоятельства дела, я пришел к неизбежному заключению, что моя честь требует протеста против Сергея Нечаева: вред, им нанесенный, я никакими средствами исправить не могу…  Я протестую делом; злоба требует смерти Нечаева, которым я оскорблен втройне.
   …Смерти его достигнуть легко: стоить только взять меня как средство. Обида, им мне нанесенная, глубока и может быть смыта только моей или его кровью; если он будет убит, правительство лишится довольно опасного врага, который в силах вредить ему многие десятки лет. С моей же смертью я получу с лихвою следуемое мне воздаяние.
    Если я останусь жив, я возвращусь в каземат для получения следуемого мне воздаяния… Я знаю Нечаева: он не побоится поставить свой лоб под дуло. Если я ошибаюсь, я убью его как собаку!».

      На следующий день Енишерлов торопливо пишет второе заявление.   
      «Сообщенное известие об убийстве слушателя Петровской академии Иванова не составляет для меня неожиданного известия: о нем или о чем-либо подобном говорил мне Сергей Нечаев до своего побега… Вот сущность слышанного мною: для политической организации необходима тайна; ее надо удерживать всеми способами, а главным образом страхом.
    Шпионов и агентов, людей по большей частью трусливого десятка, должно время от времени устрашать смертью (убийством) кого-либо из них. Отличительным признаком, как бы печатью,  должен служить род смерти: всякий шпион будет сперва задушен, и потом будет прострелена ему голова.
     Это сущность слов Нечаева…»

      На суде Енишерлова оправдали за недостатком улик, как Попова и  других.  Не исключено, что свою роль сыграл и его контакт со следствием, и пресловутые заявления.

     И тут пути  его и Попова полностью разошлись. Печальный конец жизни своего  сподвижника  Попов, разумеется, не знал.
       А  Енишерлова выслали на малую родину, но за самовольную отлучку в Петербург           сослали в знойный г. Царев Астраханской губернии (ныне с. Царев Волгоградской  области).   
      В Цареве содержался ссыльный подполковник Генерального штаба, демократ и писатель Н. Соколов, который совершил побег в Швейцарию.
         Вот и Енишерлов в августе 1873 года  тоже бежал из Царева за границу. Но затем вернулся в Россию. Его повязали, выслали под надзор полиции к башкирам в Уфу.  Он   внезапно скончался за три года до окаянного Октябрьского переворота.
   
       А мы, читатель, возвращаемся в  Нью-Йорк, в  1875 год. Представьте радость Попова и его жены! Наконец желанный диплом доктора медицины в его руках!      
       Петр тут же поступает ассистентом в госпиталь для усовершенствования в  практике.     Однако супруги наивно считали, что теперь он на коне и помчится за госпожой Удачей!     Уже в первые годы им пришлось горько разочароваться!       
       - Медиков в Нью-Йорке  тьма и конкуренция страшная! Будем выбиваться во врачи  в лесной глухомани, это надежнее, - решили неунывающие супруги. 
   
      Петр с  горечью писал: «Мне приходилось видеть много бедствующих русских. Одни жили подаянием, другие пили горько, а были и такие, которые попадали в тюрьму. Большинство из наших туристов и эмигрантов скоро проживали русские деньги, не научились работать толком, что называется по-американски, сильно бедствовали, и поэтому, проклиная Америку, безжалостную к неумелым, они скоро возвращались на родину».
     Да, русскими странниками, прибитыми и пришибленными,  были переполнен дымный Питтсбург, их было много на вонючих бойнях Чикаго, в опасных  шахтах Пенсильвании и Колорадо, целыми эшелонами их отправляли на тяжелые  железнодорожные, туннельные и земляные работы, уборку хлебов и плантаций.

         В моих ушах звучит напряженный голос изгнанника Попова: 
        - В ночи и в нужде… через тернии – к звездам!

     Из досье Нечаева.
     "С 28 января 1873 г. он стал узником  Секретного дома Алексеевского равелина  Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге».

     Итак, что же ждет наших энтузиастов в дебрях Флориды? В глуши, в которую они  направляются со скудными пожитками на пароходике, шлепающим колесами по  волнам, и распугивая сладко дремлющих на солнышке аллигаторов.
       Тихие воды реки обрамлялись берегами с вечнозеленой растительностью. В зеркале вод отражались стройные пальмы с громадной зеленой кроной, роскошные магнолии и кипарисы, переплетенные цветущими лианами. Порхали разноцветные колибри и попугаи, красовались розовые ибисы и белоснежные журавли…

      - Какая красота, тишь и благодать,- восхищалась молодая чета Поповых,  угнездившаяся на палубе в деревянных креслах.
      Словоохотливый капитан, мистер Юнг, разрушил их очарование.

      - Когда-то эта сонная река и цветущие равнины были свидетелями бурных и ужасных  сцен. Вот, на этих деревьях, - ткнул он рукой - висели трупы испанцев, французов, индейцев…
       В старые времена французы-гугеноты поселились при устье реки, мирно жили и молились по своей совести. Но испанцы, считая этот полуостров своим, напали и истребили их до последней души. Над телами повешенных прибили надпись: «Убиты не за то, что были французы, а за то, что были еретиками и врагами Бога».

      Приехавшие из Франции гугеноты воспылали местью. Истребили  испанцев в Сент-Августино, трупы  их привезли на место варварского избиения французов, недалеко отсюда, и повесили на тех самых деревьях, на которых были повешены гугеноты. Французы тоже прибили надпись над телами своих врагов. «Убиты не за то, что были испанцы, а за то, что были изменниками, грабителями и убийцами».

   Капитан улыбнулся замершей с широко раскрытыми глазами жене Петра Ивановича.
   - Не волнуйтесь, милая, сейчас это все в далеком прошлом! А что было потом?..

        После велись долгие войны между испанцами и англичанами за обладание Флоридой, этой «страной цветов». Здешние туземцы, краснокожие, сражались века против всех пришельцев-европейцев. Но куда там... Наши войска истребили их почти всех. Во время гражданской войны Севера против рабовладельческого Юга здесь пролилось немало крови белых. Так что эта «страна цветов» не раз обагрялась кровью.

     Представьте, эти тихие воды рассекали  суда и лодки разных наций. Добирались сюда испанские рыцари в доспехах, падкие в погоне за златом. Наезжали англичане, жадные до захвата земель. Неслышно скользили по водной глади мелкие пироги краснокожих, настоящих хозяев этой земли. А вот теперь плаваем мы на пароходах…

    Продолжение: ч.2 В ДЕБРЯХ ФЛОРИДЫ...