Кин-но, да и только!

Он оказался здесь случайно. Даже ещё час назад не посмел бы и подумать, что будет сидеть за одним столом со столичными знаменитостями, и вот так, запросто, хлестать за их здоровье и слушать разные «заэкранные» приключения. Именно «заэкранные», потому что все, кто здесь собрался, кроме, естественно, его, Никодима Пулякина, инженера с полным институтским образованием, принадлежали, или – вернее – были причастны до очаровательного мира кинематографа. Правда, для полного «букета» не хватало хотя бы одной «звезды»; но эту пустоту заполняли вполне правдивые истории с их жизни не менее правдивых деятелей этого прекрасного вида искусства.

Пулякин кинематограф любил. Не так, чтобы до последней клетки, но «серенький» фильм все же мог отнести к разряду низкопробных. Причем, он всегда имел собственную точку зрения и никогда не «поддакивал», когда в чем не был согласен с собеседником. Через то, в большей части, его или сразу же перебивали, или начинали перемывать косточки современным литераторам, где Никодим Пулякин «плавал очень мелко».

Поэтому вполне закономерно, что, попав в такое уважаемое и изысканное общество, он, как не желал принять участие в разговоре, сначала присматривался, делал выводы.

Никодим никак не мог раскумекать, кто такой «Элик», которого то хвалили за «итальянцев», то охаивали за «гусара». Охаивали, однако, порядком. И будь тот «Элик» невдалеке, от услышанного, без сомнения, он провалился бы сквозь землю. Пулякин даже начал радоваться, что не знаком с ним лично; а так как непризнанная актриса со знаменитой фамилией Распутина несколько раз выкрикнула «моменто», «грация» и «мамамия», инженер твердо усвоил: бьют иностранца!

Режиссер Венедикт Романович Тюрин был в центре внимания общества. Каждое его слово имело неимоверный вес. Поэтому раз по раз раздавались жиденькие аплодисменты. Особенно липла к нему Алиса Распутина. Казалось, пожелай Венедикт Романович чего-то сверхъестественного, она вылезет со своей пронафталиненной  кофточки, но желание выполнит.

Пулякин осмотрелся и узрел помощника звукорежиссера Серго Туманяна, который смотрел затуманенным взглядом куда-то сквозь стену. «Рождает сюжеты», – предположил инженер. Именно в ту минуту Серго повернулся к нему и растянул губы в доброжелательной улыбке.

– В-валяй сюда! – махнул рукой и потянулся за фужером. – Ком-па-а-ания… Пригласили человека…

Никодим только этого и ждал. Он быстро передвинул стул и поудобнее уселся возле помощника звукорежиссера.

– На, держи!

Пулякин осторожно взял фужер.

– Будем! – выдохнул Серго и высушил посудину до дна. Быстро засунул в рот сигарету, начал шарить по карманах в поисках спичек. Когда сигарета задымила, повернулся до инженера: – Тебя как?

– Никодим Евменович.

– Ой! – Серго наиграно сморщил носа. – Также язык поломать можно. Фамилия, уважаемый, она тоже звучать должна. Думаешь, по пачпорту я Серго Туманян? Хрена печёного! Я – Сергей Затуманный. Не-зву-учит… Но вот Туманян, да еще Серго, – звучит! Звучит?

Никодим кивнул головой. Но секунду подумал и, ёрничая, но на первый взгляд, вполне серьезно произнес:

– Как-то… на армянское радио больше смахивает. Вот если бы Серж Туманофэ-фэ.

– Эт как? С двумя фэ в конце, что ль?

– Естестно. Есть же марка Смирнофэ-фэ, Немирофэ-фэ…

– Надо… да… покупаю.

– Что покупаете? – по-взрослому разыгрался Никодим.

– Идею покупаю. Правда, денег у меня как-то… понимаешь, совсем не густо…

– Да ладно… продаю бесплатно.

– Эт как? Если продаешь, – значт, за деньги. Ежели бесплатно… какие могут быть деньги?.. Отдавай тогда!

– Отдаю! – согласился Никодим, и пожалел о своем благородном поступке, так как сразу же потерял собеседника. Ибо Серго утратил к нему всякий интерес, отвернулся и начал что-то объяснять начинающей актрисе у вытертых джинсах, заштопанных в нескольких местах грубыми белыми нитками (где еще провинциал Пулякин мог увидеть последний крик моды, когда с новеньких брюк и не без участия хорошего куска кирпича или обыкновенного бетонного столба шлифовалось это, с позволения сказать, произведение искусства?) Эмме Буц. Все объяснения сводилось до нескольких примитивных жестов. Девушка сначала внимательно следила за его движениями; потом ей, похоже, урвалось терпение.

Пялиться было непристойно и неинтересно.

В глубоком кресле, казалось, дремал сценарист с вычурной фамилией Петух-Касаткин. Редкие рыжие волосы едва прикрывали солидную лысину. Очки уверенно сидели на самом кончике носа. За весь вечер сценарист выпил самую малость. Поэтому Никодим с уважением подумал: это и есть именно тот человек, с которым можно достойно потратить время.

Петух-Касаткин сидел в глубоком раздумье. И когда инженер тронул его за плечо, не зразу понял, чего от него хотят. Некоторое время он внимательно всматривался в Пулякина, а потом устало улыбнулся:

– Прошу, коллега, прошу, садитесь…

Никодиму приятно было услышать из уст сценариста многообещающее слово «коллега»; поэтому быстренько придвинул стул и уселся напротив Петуха-Касаткина. Имени его не помнил, поэтому несколько раз прокашлялся – для годения.

– Ка-ка-я дрянь!

Пулякин оцепенел. Его бросило в жар; сердце подпрыгнуло и начало колотиться в груди, как сумасшедшее. В горле пересохло. Перепуганными глазами он ловил каждое движение этого «петуха».

– Я же пол-то-ра года над ним работал. Пол-то-ра го-да!.. Восемь раз переделывал!.. – сипел тот, эмоционально растягивая слова. – Какая дрянь!!! Так зарезать!..

Пулякин почувствовал, как душа медленно возвращается в тело. Все же – на всякий случай – попробовал степень сцепления рук со стулом.

– Вам, коллега, не нужно рассказывать, что значит для настоящего художника получить вето на вещь, в которую вложил всего себя? Сам великий Достоевский трудился над романом* менее тридцати дней, а я… полтора года… пол-то-о-ора го-ода-а… – Петух-Касаткин выбросил вверх указательный палец. – Где же тут справедливость? Было страшенное желание передать глубину титанической мысли писателя и, вместе с тем, по-новому, более глобально, эмоциональнее закрутить сюжет, привязать его к…


*Разговор идет о романе Ф. М. Достоевского «Игрок».


– А зачем вам Достоевский? – попытался сформулировать собственное понимание Пулякин; режиссер замолчал; замолчали и его собеседники, будто ждали интригующего поворота событий. Никодиму стало не по себе от общего внимания. Но отступать было поздно. – Понимаете, у Достоевского чувства… Нет, это сыграть невозможно. Я понимаю: вы скажете, что кинематограф – особенный вид искусства, и тоже имеет право на существование. Но должны же быть, если хотите, рамки элементарной пристойности. Посмотрите на молодежь. Разве они знают Пушкина, Достоевского, Гоголя в оригинале? Разве они знают Дюма, Конан Дойля или Шекспира? Только читаешь в титрах: по мотивах произведения… И посмотрите, что сделал кинематограф с д‘Артаньяном и трема мушкетерами? Не люди, а многосерийные паяцы! А Ильф и Петров? А Гоголь с его «Мертвыми душами»? Интерпретация, скажете? Нет-нет и еще раз нет! Каждый человек, когда читает произведение, сам себе и режиссер, и постановщик, и артист: рисует в воображении героев, декорации… Так зачем ему навязывать чуждое мировидение, которое на девяносто девять процентов хуже ее собственного?! И поверьте: никакое кино не сможет тягаться с воображением читателя. Спросите: почему? Отвечу. Да хотя бы потому, что это воображение живо, оно может меняться в зависимости от настроения, от душевного состояния. Снятое на пленку – мертво!

– Кто вам что-то навязывает? – подскочил на кресле Петух-Касаткин. – Дело тут добровольное: хочешь – читай свои книжки, хочешь – не читай! Мы только выпускаем на экраны…

– Вот-вот, – перебил его Пулякин, – и каждый начинает снимать что-то свое! А коль мало таланта…

– Зачем же вы так, уважаемый, – не выдержал режиссер, должность которого не позволяла смолчать, когда на кинематограф начинали лить грязную воду. – Для это есть определенный круг специалистов, которым позволено заниматься подобным делом: имеют определенное образование, большой практический опыт и, главное, вкус… У них – интеллект, если хотите. У них – чувство меры!

– Я вас умоляю! Какое там чувство меры! – вспыхнул Пулякин. – Было бы чувство меры, не ставили бы в титрах фамилию никому не известного сценариста рядом со всеми уважаемым Достоевским! Или же… делают винегрет: по мотивам произведений… Какое вы имеете право перекручивать классику, делать из вещей, на которых воспитывалось ни одно поколение, дьяволиаду? Может, вы умнее Чехова, Короленка? Собственный шедевр выдайте! По мотивам, понятно, легче… Это же прикрытый плагиат! Возьмите ваши комедии: просматривая их, плакать хочется! Могли же когда-то снимать и про Шурика, и про самогонщиков, и про брильянтовую руку… А сейчас что?! «Танцплощадка»*?


*«Танцплощадка» – «Мосфильм», 1986 г. Авторы сценария А. Инин и С. Самсонов, режиссер С. Самсонов. «Вечерами наиболее многолюдным местом в курортном городке была старая еще довоенной поры танцплощадка. Именно здесь и познакомились герои фильма: молодой инженер Костя, который приехал с областного города Ясногорска, со вчерашней школьницей Настей и ее сестрой Сашей. Для Насти каждый вечер на танцплощадке был будто первый бал для толстовской Наташи Ростовой, но Саша до этого относилась явно негативно и увлечение сестры не поддерживала: именно с танцплощадкой у нее было повязаны неприятности и горькие воспоминания.

Что же касается Кости, то он смотрел на танцплощадку, как на будущий производственный объект. Дело в том, что строительное управление, в котором он работал, собиралось строить на этом месте новый санаторный корпус. Работы по снесению танцплощадки должны были начаться со дня на день, и Кости только следовало уточнить некоторые детали.

Настя по-детски влюбилась в Костю, принимая его рыцарство за соответствующее чувство. Но ему нравилась резкая Саша. Образовался почти классический треугольник: Костя и Саша любят друг друга. Со временем они понимают, что сносить площадку нельзя, ибо для людей, которые живут в городке, с ним повязано слишком много. Сколько радостных встреч и горьких расставаний видел он за десятки лет, сколько слышал признаний и клятв, сколько было здесь пролито слез и прочитано стихов… Так герои постепенно становятся защитниками площадки». – Информационный сборник «Новые фильмы», «Союзинформбюро», июнь 1986 года.


– Вам уже и «Танцплощадка» не нравится?! – закатила глаза Алиса Распутина.

– Это вы про эту широко разрекламированную мерзость?

Лучше бы Пулякин промолчал, ибо его горячечная поспешность переполнила чашу терпения деятелей искусства.

Галдеж взорвался неимоверный. Каждый что-то кричал, доказывал, размахивал руками. Сценарист Петух-Касаткин выпрыгнул из кресла и мало не схватил инженера за грудь; но, наверное, оценив в последнее мгновение весовые категории, забавно затопал на месте. С перекошенного от злобы рта слетали заэкранные слова и слюна.

Серго Туманян медленно поднялся, разбуженный чрезмерным галдежом, и, несколько раз шатнувшись, уперся руками о стол. Промямлил что-то непонятное и, сначала медленно, а потом все быстрее, опустился на стул. Голова бессильно упала на грудь.

В этом вихре возмущения, галдежа и откровенного духовного стриптиза один лишь режиссер, Венедикт Романович Тюрин, держался уверенно и спокойно. Он презрительно смотрел на Никодима Пулякина и не спеша чесал небритый подбородок. Когда галдеж несколько затих, Венедикт Романович, бросая на инженера из-под густых чёрных бровей гневный взгляд, громко и чётко сказал:

– Почему вы называете цветную широкоформатную музыкальную комедию «разрекламированной мерзостью»?

Пулякин почувствовал в голосе режиссера угрозу. «Неужели культура может побить?» – промелькнуло в сознании. Он прикинул все «за» и «против» и сделал отрицательный вывод: сможет! Лучше уже рассчитывать на худшее. Молчать же не годилось: сказав «а», говори и «бэ».

– Я объясню. Разрешите лишь… Думаете, если комедия, то в ней все разрешено? Дудки! (На что Петух-Касаткин отреагировал сразу же и бурно: «Пр-рош-шу культур-рно!») Если комедия, то, получается, что я должен ухохачиваться, когда сестра родной сестре среди сборища разрывает платье, потому что ей тут, видите ли, когда-то подсунули свинью?  Или  умиляться с профи, который не знает, куда заносить показатели нивелирования? Зачем и откуда он припёрся на юг? И вообще: утвердили проект, выбили средства, сорвали людей, нагнали техники, а в финале начальник хладнокровно заявляет: будем искать другое место для строительства… За такое первый попавший прокурор, не моргнув глазом, шлёпнет статью – мало не покажется! Вы в зале были? Видели, как зрители реагируют на эпизод про войну: вот где настоящая комедия, вот где заливаются смехом. С самого святого хохотать? Я не говорю: может, режиссер и не желал подобной реакции зала, но он же, вы утверждаете, художник! Он формирует мысль. И фильм-то рассчитанный на подрастающее поколение… на наших с вами детей! Зачем же, я вас спрашиваю, эта нежелательная многозначность, когда речь идет о вполне конкретных вещах? Что и кто из них вырастет, с тех наших детей-то?..

Никодиму не хватало воздуха. Он поспешно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прокашлялся.

Режиссер молчал, потупив глаза в пол. Эмма Буц растерянно смотрела то на режиссера, то на декоратора, Павла Сидоровича, хозяина квартиры. Только Серго Туманяну было все до лампочки: он спокойно посапывал, небрежно бросив свою кучерявую голову между кушаний, бутылок и перевернутых рюмок.

Павел Сидорович был уже и не рад, что пригласил в гости своего институтского товарища, который именно сегодня приехал в командировку. Он очень хотел ввести Никодима в круг киношных знаменитостей, продемонстрировать, чего достиг за эти годы. Но главной целью вечеринки было другое: Венедикт Романович начинал снимать новый фильм, и ему, Павлу Сидоровичу, очень уж хотелось втиснуть свою жену, бухгалтера по образованию, но актрису в душе. Нет, она не претендовала на главную роль. Для начала ей хватило бы эпизодической. Теперь вот: финита ля комедия…

Никодим Пулякин читать чужих мыслей не умел. Но он понимал, что вечер испорчен окончательно. И испортил его он. Эти тоже, деятели: где напрочь отсутствует искусство, там лишь занудная болтовня, – подумал в свое оправдание.

Но легче от того не стало.

Его осторожно толкнули в плечо. Оглянулся: Павел. Тот поманил Пулякина пальцем.
 
– Понимаешь… – запнулся хозяин квартиры, когда вышли в прихожую.

– Ты уж извини меня, Павлуша… Нехорошо как-то получилось. Хочешь, я пойду и перед ними изви…

Павел Сидорович испуганно схватил Никодима за рукав рубашки.

– Понял. Хоть ты не обижайся. Нужно же было с этими деятелями срезываться! Кто бы мог подумать, что они такие тонкошкурые. Одним словом, – интеллиге-еннты… Сколько гонору и прыти! Вот так-то, Паша: кин-но, да и только! – И мгновенье подумав, грустно добавил: – По мотивам произведений.

1986 год.


Рецензии
Хорошая зарисовка, очень сочная и по теме.

Действительно, что-то серьёзное происходит с людьми богемных оттенков. И не только сегодняшними, сегодня лишь - логическое обострение самовыражающихся двуногих конвульсий.

На мой взгляд дело куда как серьёзней.
Когда то дух обязан отделиться от тела, даже в плане всенародном.
Но этот неотменимый процесс идёт с перекосами, так и положено, ведь даже дети не растут пропорционально, то руки, то ноги, то ум, то сердечко вырываются в развитии и перекашивают самосознание.
Со стороны подросток смешон, своеобразный гадкий утёнок.

В искусстве аналогия.
Есть люди, говорящие ЧТО-ТО, а есть и говорящие О ЧЁМ ТО и всего лишь. Карикатура творчества. Солидол в творческом вращении. Мошонки. Они тоже исполняют необходимую роль, они карикатуируют пошлость, делают её зримой, противной без нравоучений. Отвратительной. Воплощают лицемерие, облепляют им жизнь, чтобы люди возжелали вырваться из его липкости на воздух.

Есть и люди, в которых тело исчезает под натиском творчества, оно - шшлейф за летящей кометой духа. Великие подвижники, учёные, глядя на даже-немощь, которых видится таки горение, пламя поиска, движения, постижения в любви к людям.

Вы прекрасно показали это различие. Взаимное неприятие гостя и богемной тусовки.

Очень понравился начальный монолог...
"– А зачем вам Достоевский?
– Понимаете, у Достоевского чувства… Нет, это сыграть невозможно. Я понимаю: вы скажете, что кинематограф – особенный вид искусства, и тоже имеет право на существование. Но должны же быть, если хотите, рамки элементарной пристойности. Посмотрите на молодежь. Разве они знают Пушкина, Достоевского, Гоголя в оригинале? Разве они знают Дюма, Конан Дойля или Шекспира? Только читаешь в титрах: по мотивах произведения… И посмотрите, что сделал кинематограф с д‘Артаньяном и трема мушкетерами? Не люди, а многосерийные паяцы! А Ильф и Петров? А Гоголь с его «Мертвыми душами»? Интерпретация, скажете? Нет-нет и еще раз нет! Каждый человек, когда читает произведение, сам себе и режиссер, и постановщик, и артист: рисует в воображении героев, декорации… Так зачем ему навязывать чуждое мировидение, которое на девяносто девять процентов хуже ее собственного?! И поверьте: никакое кино не сможет тягаться с воображением читателя. Спросите: почему? Отвечу. Да хотя бы потому, что это воображение живо, оно может меняться в зависимости от настроения, от душевного состояния. Снятое на пленку – мертво!"

"никакое кино не сможет тягаться с воображением читателя. Спросите: почему? Отвечу. Да хотя бы потому, что это воображение живо, оно может меняться в зависимости от настроения, от душевного состояния" - мощно.

Хорошо передана в застольной встрече мысль автора, так надеюсь.

Анатолий, с уважением...

Владимир Рысинов   01.07.2017 17:46     Заявить о нарушении
Да, Владимир, дело очень серьёзное: складывается впечатление, что наша интеллигенция – при переходе в оную категорию – сразу же переступает порог небожителей. Это им так кажется.
Поэтому мнение их, родимых, самое главное и не подлежит никакому сомнению.
Но они забыли главное: кому много дано, с того много и спросится!
С признательностью за понимание и пожеланием добра, Анатолий.

Анатолий Кулиш   09.07.2017 15:04   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.