О необоснованном вдохновении, о необоснованных вле

О НЕОБОСНОВАННОМ ВДОХНОВЕНИИ, О НЕОБОСНОВАННЫХ ВЛЕЧЕНИЯХ И О НЕОБОСНОВАННОЙ РЕВНОСТИ ДО И ПОСЛЕ ЖИРНОЙ ЧЕРТЫ

Прошла целая неделя моей горькой, одинокой жизни. Такой горькой и такой одинокой, что, просыпаясь каждое утро, удивляюсь тому, что еще живу. Но должен ли я умереть теперь, если не умер в тот день, самый черный день моей жизни, когда ты сказала мне, что любишь другого? Тебе было жаль меня, по твоему задумчивому лицу было видно, что ты хочешь, но не решаешься сказать что-то важное. Когда же решилась, мир перестал существовать для меня. Я не перебил тебя, спокойно выслушал до конца, даже заставил себя улыбнуться. У меня не дергались щеки, не дрожали губы. Я только хотел быстрее расстаться с тобой, убежать от всего, что напоминало о внезапно обрушившемся горе. Я еще раз улыбнулся, выдавил из себя что-то о невозможности запретить любить сердцу. И только когда ты, довольная собой, исчезла в толпе, мир перестал существовать для меня. Все, что раньше интересовало и радовало, потускнело и поблекло. Я никого не обидел, не сказал никому недоброго слова, не пнул с досады пробегавшую мимо кошку. Да и как я мог обидеть, если вряд ли был способен внятно произнести хоть одно слово? Как я мог кого-то пнуть, если был не в состоянии что-то увидеть? Я не могу вспомнить, по каким улицам бродил, на каких лавочках сидел и в каком часу ночи завалился наконец на кровать, едва найдя силы снять обувь.
Утро следующего дня началось с того же, чем закончился день предыдущий, с мыслей о последнем разговоре с Ольгой, которой больше не будет для меня никогда. Раньше, когда я просыпался, тоже всегда думал об Ольге, о том, как ее увижу, что скажу веселого, чтобы услышать ее звонкий смех. Теперь другой будет смотреть на нее и слушать ее звонкий смех. А для чего жить мне?
Буду вести дневник, дневник сладких воспоминаний и горьких размышлений, никому кроме меня не нужный. Не нужный, впрочем, и мне самому. Что толку вспоминать и размышлять, если это ничего не изменит? Но может быть, я смогу в чем-то разобраться, понять, как жить дальше, чтобы снова научиться радоваться жизни?
7 февраля, хотя какое это имеет сейчас значение.
Научиться радоваться жизни, увы, не удается. Удается только вздыхать и страдать, не желая ни есть, ни пить, ни лежать, ни ходить, ни читать, ни писать. Да и как может быть по-другому, если в Ольге – вся моя жизнь? А теперь ее у меня увели! Интересно, кто он, ее новый избранник? Наверное, красавец и спортcмен. А может, наоборот, урод какой-нибудь? Кто их разберет, этих женщин! Но обижаться на Ольгу не имею права. Ее душа, ее тело. Кому захочет, тому и отдаст. Пожелает, и этого заменит. Или выгонит без замены. Но мне от этого не легче!
13 февраля
А когда-то на тринадцать мне везло.
Настроение потенциального алкоголика продолжает преобладать. Хорошо, только потенциального. У меня есть то, что может заменить алкоголь. Книги. С ними легче страдать. Только читаю их я сейчас очень медленно. К каждой прочитанной странице прибавляется еще несколько об Ольге.
25 февраля
За окном сказочная природа. Как любил я раньше белый пушистый снег, падающий на мягкий, такой же белый и пушистый воротник любимой Ольги!
Упорно продолжаю «сидеть на камне все в той же позиции», как тот доблестный рыцарь. Им, рыцарям, в средние века легче было. Кто был ловчее и сильнее всех, кто лучше шпагой владел, тот и получал свою любимую. А что толку от того, что я могу, скажем, отжаться от пола пятьдесят или подтянуться на перекладине шестнадцать раз, если Ольга позволяет себя целовать тому, кто до этой перекладины, может, и вовсе не допрыгнет?
3 марта
Теплее. Снег падает, тает. Грязно и мозгло как и на душе.
Встал на весы и узнал, что похудел после расставания с Ольгой на пять килограммов. Конечно, никому не интересны мои прежние и настоящие габариты, но я свой дневник и не собираюсь никому показывать. Кому он нужен, мой дневник, да еще с указанием изменения в весе? На земле каждый день грабят, убивают, взрывают... И мне сейчас нет до этого никакого дела. Почему же кто-то должен беспокоиться за мой вес? Я и не прошу беспокоиться. Но интересно другое. Врачи советуют воздерживаться от питания, худеть. Но если все время худеть, от человека ничего же не останется!
8 марта
Помню, в этот день я подарил Ольге один из многих стихов, сочиненных для нее, но большей частью от нее спрятанных, как недостойных адресата. Попробую вспомнить.
Можешь быть ты непреклонной,
Грубой и бесцеремонной;
И как хочешь, называй,
Но надежды не лишай!
Можешь ты молчать, смеяться,
Быть лукавой, потешаться...
Но других ты не мани
И меня ты не гони!
Можешь все себе позволить:
Мучить, гневаться, позорить,
Быть заносчивой, скупой...
Только будь всегда со мной!
– Неужели я такая? – сердито спросила меня тогда Ольга.
– Какая? – поиздевался я, притворясь дурачком и желая услышать от нее то, что и услышал.
–Грубая, бесцеремонная, заносчивая, скупая! Мучаю, гневлюсь, позорю!
– Нет, конечно же, Ольга. – тайно торжествовал я. – Ты – нежная, добрая, умная. Да что умная? Мудрая! Но я готов тебе все позволить и все разрешить. Быть глупой, грубой, жадной, потому что...
Я опустил глаза и не решился закончить. Впрочем, она и так видела, что я любил. Я любил слишком сильно, чтобы это скрыть.
Паршивый получился стих, в высшей степени паршивый! Еще бы надо было на колени встать и кепку протянуть: «Не гоните меня, не лишайте надежды!» Выбирать — ее право, а мне надо мужиком быть!
Пока писал, началось 9 марта. Но спать не хочется. Хочется думать об Ольге, вспоминать все, что было у меня с ней. Хорошо, когда влюбившись, хочется «до ночи грачьей» рубить дрова, «силой своею играючи», как у Маяковского. Плохо, когда не то, что дрова, побриться нет ни сил, ни желания. Но зато мне кажется, я могу сказать, что такое любовь. Хотя многие считают, что этого не знает никто. Никто не знает, а я знаю. Любовь – когда тянет к человеку, хоть лопни!
Что, думается, в Ольге особенного? Да, красивая. Да, веселая. Да, гордая. Но одна она такая? Куда ни глянь, везде веселые, гордые и красивые. Но тянет к Ольге! И ничего я не могу с собой поделать, хоть ты меня танком раздави!
Мои губы, черствы, грубы
На руках своих вожу.
Мои руки – твои губы:
Видно, я с ума схожу.
В городе, в деревне, всюду,
Где я только не брожу,
Я ищу тебя повсюду:
Видно, я с ума схожу.
Я веду с тобой беседу,
Будто ты со мной сама;
Шепчу мнимому соседу:
Видно я сошел с ума.
Но не буду я лечиться,
От тебя ведь болен я.
Нет желания лечиться,
Завлекла болезнь меня.
Любовь для меня – как армия для ленивого: кратковременная вспышка активности между обломовщиной. На какое-то время подъем, полет мысли и фантазии, когда все можешь, когда на все хватает сил, но потом, увы, сердце зажимается в тиски. Уже ничего не можешь, перестаешь понимать, что говорят вокруг, потому что везде – только ты! От тебя никуда не спрятаться! Горе тому, чье сердце попадает в такие тиски.
Наш поэт один известный,
Всем нам нужный и полезный,
С рубкой дров связал любовь.
То когда вскипают силы,
Усиляешь чувства лирой,
То когда клокочет кровь.
В силу странности своей,
Как, не знаю, у людей,
У меня иное мненье:
То – сплошное ослепленье,
То – дурман, кошмар и бред,
И подчас не мил весь свет!
В голове когда нависли
О любимой только мысли,
Тут какая колка дров?
Был бы мозг чист и здоров...
23 марта
Стало теплее, но не у меня на душе.
А может, это и хорошо, что ты освободила меня от себя, дав возможность освободить от тебя когда-нибудь и мое сердце? Если меня осаждают мысли о тебе, когда тебя нет со мной, то что же было бы, если бы ты всегда была со мной? Я бы перестал говорить с тобой о прочитанном, не понимал бы, о чем идет речь в фильме, потому что всегда был бы занят любованием тобой. Зачем тебе это было бы нужно! Да и мне тоже! Я бы ничего не смог сделать в жизни. Может быть, ты, как самая умная и добрая, специально дала мне свободу?
Признаться, я и сам, когда был с тобой, частенько подумывал о том, чтобы убежать от тебя, спрятаться от любви к тебе, чтобы придти вновь, когда она немного остынет. Но горе мне: любовь моя не остывает! Но если бы она и опустилась до нужной для общения температуры, то мне все равно нельзя уже придти к тебе. Что ты сделала со мной, Олечка!
2 апреля
Опять завернул холод, да такой, что пока шел по улице, окоченели руки, в апреле-то месяце! Руки-то отойдут. Эх, не надо мне никакой весны, если со мной нет Ольги.
Что бы я ни делал, продолжаю думать о тебе, внешне напоминая умалишенного и приближаясь к этому состоянию и внутри. Продолжаю вспоминать наши встречи. Я помню их все и все, что во время их у нас с тобой было.
Ты как-то сказала, что у меня хорошая память. Бред! Я не в coстоянии запомнить и четырех строчек, потому что не хочу запоминать ничего, не связанного с тобой.
Говорят, время лечит. Но сколько же его надо, чтобы забыть тебя? Думаю, не хватит и десяти моих жизней!
10 апреля
В этот день, ровно год назад я пригласил Ольгу в цирк.
Смутно я припоминаю:
Звери прыгали, играя;
И кружили хороводы
Толпы шумные народа...
И под куполом под самым
(Выше б можно, но куда?)
Кто-то сильный и отважный
Вытворял там чудеса.
Смутно... Кто-то...
Делал что-то...
Говорю так потому,
Видел что тебя одну.
Мне немного легче от того, что я понимаю тебя. Ты – сильная, и тебе нужен сильный человек. А я – слюнтяй и тряпка! Сильным я тоже бываю, но почему-то тогда, когда тебя нет со мной рядом. Когда я тебя вижу, меня будто парализует, и я забываю, что хотел сказать. Я знаю, что мужчина должен быть сильным, но ничего не могу с собой поделать и потому презираю себя! Хотя во время наших первых встреч, ты должна помнить, я был шустрым, веселым, даже наглым. Но чем больше я в тебя влюблялся, тем, увы, меньше у меня оставалось сил. Так, конечно, не должно быть у нормального человека. Но то у нормального. А я потому и приходил к тебе редко, что не хотел передавать непонятно по каким причинам охвативший меня пессимизм. Мне хотелось видеть тебя чаше, но я дал себе слово никогда не приходить к тебе в плохом настроении, как некоторые алкоголики дают слово не являться на работу пьяными. Но они нарушают слово и в конце концов теряют работу, как я потерял тебя.
Я все ждал, когда у меня появятся силы, и... дождался! Впрочем, я не только ждал. Чего я только не делал, чтобы вновь стать сильным, веселым, жизнерадостным. Отжимался от пола, приседал, бегал по улицам. Но мне не удавалось избавиться от мыслей о тебе, и они делали меня вялым и ни на что не способным. Ты права, сколько же можно терпеть такого! Я только хотел сделать тебя самой счастливой девушкой, но не сделал ничего. Я даже так и не решился тебя поцеловать. Один раз, помню, все-таки решился, но сделал это настолько нелепо, настолько не так, как положено, что ты только нахмурилась и сказала: «Не надо!» А я обрадовался, что не надо. Я всегда боялся, что тебе не понравится, потому и не предпринимал больше никаких попыток. Зато, когда тебя не было со мной, я мог долго целовать твое лицо на фотографии, подтверждая свое отклонение от нормы.
Поцелуй, да что поцелуй, любое прикосновение к любимой девушке всегда было для меня проявлением чего-то божественного, окончательного в установлении отношений. Как оказалось позднее, увы, только для меня.
Однажды, когда тебе, видимо, надоело дожидаться от трусливого меня повторной попытки божественного проявления моей любви, ты сама поцеловала меня. Нежность этого поцелуя никогда не забудут мои губы. Но, как это ни удивительно, в то мгновение он не вызвал во мне бурного всплеска чувств: слишком напряжены были мои нервы.
От первого поцелуя с Ольгой я не испытал особенной восторженной радости, какую ожидал испытать. Но вряд ли мне удастся передать и то состояние, которое охватило меня, когда я остался один. Не вычислить, на каком небе я оказался, внешне напоминая бездомного пса, которому только что удалось получить огромную кость. Я несся по улицам, удивляя погруженных в будничные думы прохожих, но стараясь все-таки никого не задеть и на всякий случай беспрерывно перед всеми извиняясь.
Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что поцелуй для Ольги далеко не всегда был проявлением чего-то божественного и окончательного в установлении отношений. Чаще он был для нее обыкновенным незначительным мероприятием, таким, как, например, чего-нибудь съесть или с кем-нибудь поздороваться. Когда здороваются, часто целуются. И нельзя же каждый раз усматривать в этом что-то серьезное. Это понимал даже я. Но если одним лицом из здоровающихся была Ольга, а другим – представитель мужского пола, к мероприятию взаимного приветствия я относился очень серьезно, попросту говоря, ревновал, безуспешно пытаясь скрыть это.
И вот когда я пребывал под гипнозом ольгиного поцелуя, когда во мне проснулись силы необыкновенные, и мне казалось, что я могу все, тут-то мне и был нанесен удар, от которого я долго не мог придти в себя. Я рассказывал Ольге что-то из специально прочитанного для нее. Рассказывал необоснованно вдохновенно. Необоснованно потому, что излагал мысли, не принадлежащие мне. Необоснованное мое вдохновение было напрочь пригашено визитом некого Саши, парня ольгиной подруги. Не помню, зачем меня отправили в магазин, но хорошо помню, что парень и Ольга страстно целовались, когда я вернулся. Даже сейчас, когда я вспоминаю это, кровь приливает к моей голове. Что же творилось со мной тогда, передать невозможно. Я не устроил Ольге допрос, старался сделать вид, что ничего не случилось, но не думаю, что мне это удалось. Мир перестал для меня существовать.
Когда Саша уехал, Ольга пыталась уверить меня, что она только хотела проверить его верность ее подруге, которая сама попросила Ольгу об этом. Я не посоветовал ей продолжать проверять верность кавалеров своим возлюбленным, уйдя навсегда. Я не представлял свою жизнь без Ольги и продолжал приходить к ней. «Она – красивая, ей можно все», – говорил я себе каждый раз, когда меня мучили сомнения. Я продолжал необоснованно вдохновенно трепаться, удивляясь способности Ольги поддерживать разговор, каких бы тем он не касался. Я видел, что ей тоже было нелегко. Она всячески старалась загладить свою вину, была ласковой и нежной, как никогда. Когда я почти пришел в себя, и жизнь вновь стала для меня радостной и прекрасной, Ольга предложила мне выдержать еще одно испытание, не менее сложное, чем первое, с той лишь разницей, что в этом случае она не была свидетелем, как я буду его выдерживать.
Я шел по улице, улыбаясь ясному дню, чистому небу, яркому солнцу, которое хоть почти и не грело, но светило так сильно, что заставляло прищуривать глаза, словно обещая в недалеком будущем согреть эту грешную землю и всех живущих на ней со всеми их радостями и бедами. Я шел и, как всегда, обдумывал, что скажу Ольге, когда снова ее увижу. Но мне пришлось увидеть ее сейчас же и, о горе, не одну. С ней шел парень, модно одетый, в ботинках на высоком каблуке, из чего я заключил, что он хочет казаться выше, чем есть и что он, наверняка, человек легкого поведения, как, впрочем, и моя Ольга. Я твердо решил забыть ее. Но это мое твердое решение просуществовало не более нескольких секунд, потому что от одного только слова «забыть» мне стало не по себе.
Я пошел за ними, выдерживая должное расстояние, чтобы не быть замеченным, и ругая себя за поспешные выводы: «Ну и что же, подумаешь, с парнем! Может, за конспектом, может, за книгой. Да мало ли что по учебе! Им, в юридическом, намного тяжелее, чем мне в политехе!» Они дошли до частного дома, квартиру в котором снимала Ольга, и скрылись в нем. Надо ли говорить, что полчаса, проведенные ими в квартире, а мною около дома, показались мне вечностью. К окнам я подойти не решился, но если бы даже и подошел, ничего не увидел бы через плотно завешенные шторы. Разные мысли лезли мне в голову, и я не мог дождаться, когда же этот тип выйдет из дома. Меня не очень беспокоили плотно завешенные шторы: уже стемнело, и их пора было задернуть. К тому же меня радовал горящий в комнате свет, который в отличии от темноты, как известно, другом молодежи не являлся. Но я знал, что за перегородкой была еще маленькая комнатушка, куда свет из большой комнаты не поступал и где стояла кровать... Мне захотелось ворваться в дом, застать Ольгу на месте преступления и гневно произнести:
– Ну вот, Олечка, когда-то милая и скромная! Теперь, когда твоя сущность стала для меня яснее ясного, ищи себе нового друга жизни, а меня забудь!
Но подумалось: «Ну, ворвусь. Ну, произнесу. Пошлет она меня, куда подальше, и чего я добьюсь, кроме того, что потеряю ее навсегда? Нет! не хочу! Я буду бороться за ее любовь! Я никогда не скажу ей об этом типе на высоких каблуках, и сам постараюсь забыть!»
И я боролся за любовь, и я старался забыть, но, наверное, за любовь не надо бороться. Любовь должна быть сама по себе. А бороться за любовь – не значит ли любить только себя? Может, я слишком много любил себя, и моя ревность была лишь следствием этого? Если любить девушку по-настоящему, значит, желать чтобы ей было хорошо! Но, с другой стороны, получается, я должен радоваться, если ей было хорошо с джентльменом на высоких каблуках? Бред какой-то!
17 апреля
Думал об Ольге целый день. Да и как могло быть по-другому, если сегодня у нее день рождения! Ровно год назад я подарил ей строчки:
Почему ты, кукушка,
Почему ты так мало
Для любимой, болтушка,
Семь годков скуковала?
Я весь лес обойду,
Но тебя изловлю
И заставлю в саду
Скуковатъ сто «ку-ку»
И еще, что «люблю»!
– Ну-ну, – засмеялась тогда Ольга, – излови, излови. Только на медведя не наткнись.
А все-таки хорошо, что ты нанесла мне решающий удар, выйдя замуж. Я – не для тебя. Кажется, сейчас я это, наконец-то, окончательно понял. От такой определенности мне стало намного легче. Я начинаю приходить в себя, оглядываться вокруг, замечать, что кроме любви к тебе еще есть что-то в жизни. Конечно, я еще много думаю о тебе. С этого начинается каждое мое утро. Но мне уже не так тяжело. Верно говорят: время лечит.
27 апреля
Сегодня – первый день последнего месяца весны. Я провел в своем дневнике толстую, жирную черту, означающую, что я начинаю новую жизнь. В самом деле, сколько можно! Сколько можно канючить: «Оля, ты помнишь наши встречи?» Мужик я, в конце-то концов или эскимо на палочке? Если в таком же духе продолжать, то крыша, заметно пошатнувшаяся, съедет окончательно! И никакой доктор не поможет.
Отныне каждое утро я буду начинать со слов: «Все будет хорошо!» За каждую пришедшую мне в голову мысль об Ольге я буду заставлять себя отжиматься от пола! Не поможет, – приседать! Не поможет – бегать по улицам! Заставлять себя отжиматься и бегать буду до тех пор, пока не онемеют руки и не сделаются ватными ноги.
Отныне каждое утро я буду смотреть на свои ручные часы с надписью «Победа», с изображением льва на циферблате и говорить себе: «Я становлюсь сильным как этот лев и могу все!»
Отныне каждое утро я буду подходить к зеркалу и, как советуют психологи, внушать: «Я – умный, симпатичный, во всяком случае соответствую требованию, предъявляемому к современному мужчине: быть хотя бы немного симпатичнее обезьяны. У меня все получится! Свет клином на ней не сошелся! Я еще встречу прекрасную девушку!»
Но все-таки любопытно советуют психологи. Если все каждое утро будут подходить к зеркалу и говорить себе: «Меня ждет большой успех, я обязательно стану великим артистом, художником, писателем...», то кто же тогда будет стоять у станка? И если все мужики будут мечтать встретить только прекрасных девушек, то кому же достанутся менее прекрасные?
1 мая
Знакомиться с кем-то и тем более с кем-то встречаться нет никакого желания. Напротив, больше хочется быть рядом с незнакомыми: они тебя еще не обидели и, главное, с ними не надо общаться. Во всяком случае, не обязательно.
5 мая
Вышел, наконец-то, на время из себя, отвлекся от дум, приподнял голову. Все уже расцвело, распустилось, зазеленело! Как? Когда? Как живем? Бегаем, мельтешим, суетимся! Никого не видим, ничего не замечаем! Приподнял голову, уже весна! Опустил, засуетился, забегался, приподнял... А уже нет листьев на деревьях! В школе хоть календарь природы вести заставляли.
21 мая
Сегодня подошла соседка Клава, бывшая одноклассница. На занятиях она сидела впереди меня, маленькая, худенькая, застенчивая. Я никогда не обращал на нее внимание. Подошла и сказала тихим, но приятным голосом:
– Сегодня в кинотеатре фильм идет неплохой. Не желаешь меня пригласить?
– А почему вдруг я должен желать?
– Не должен, конечно, но мне кажется, в последнее время тебе очень плохо. Раньше ты был такой веселый...
– Почему раньше? Я и сейчас веселый, если есть чему веселиться.
Я вспомнил про жирную черту, расправил плечи и приветливо улыбнулся:
– Ладно, приглашаю.
– После того, как я сама напросилась?
Всю дорогу когда-то застенчивая Клава беспрестанно болтала о вещах, совершенно мне неинтересных. О каких-то нарядах, конкурсах, своих знакомых и родственниках. Я поддакивал, соглашался, для приличия что-то вставлял в разговор и не мог дождаться, когда он закончится. Так бывает, когда в гости приходит человек, не очень вам приятный, без конкретного дела, просто потрепаться, а у вас как раз много дел или их даже и вовсе нет, но просто очень хочется побыть одному.
27 мая
Опять гуляли с Клавой. Она много болтает о том, что когда-то видела, слышала и читала. Все это мне не очень интересно, но и не очень мешает. Главное, что Клава ни о чем меня не спрашивает, не лезет в душу.
29 мая
Первый день лета. Клава вспомнила, что лето любил бы Пушкин, «...Когда б не пыль, не зной, не комары да мушки».
Клава учится на филологическом и часто говорит о литературе. Когда она рассуждает о бессмертных произведениях Грибоедова, Пушкина и Лермонтова, мне становится неловко за ее стремление казаться умной. Но чем больше она говорит, тем меньше мне становится неловко и смешно за ее стремление казаться умной и тем больше становится неловко за свои скудные филологические знания. Всячески стараюсь скрыть это за короткими фразами, произносимыми мною с показной равнодушной небрежностью, имеющей целью показать, что все в этом мире мне давно уже известно.
1 июня
Часто ловлю себя на том, что люблю говорить Клаве что-нибудь с ее мнением несовпадающее. Когда Клава оживленно рассказывала о влиянии Чацкого на формирование взглядов Софьи, сказал, сам не поняв, серьезно или в шутку:
– А зачем Чацкому потребовалось влиять на формирование взглядов Софьи? Нравилась же она ему как женщина! И будет с того!
Выслушав настойчивое растолковывание Клавы особенностей композиции «Героя нашего времени», я рассудил по-своему:
– А может, и не думал Лермонтов ни о какой композиции, а писал как писалось? Может, и не для того поместил он печоринский дневник в конце, а «Белу» – в начале романа, чтобы, как долдонят критики, лучше показать характер героя? Может, просто захотел сначала написать «Белу», не думая ни о каких «чтобы», и написал?
Клава расхваливала Онегина, а я за свое:
– Ну и пусть «неподражательная странность», ну и пусть «мечтам невольная преданность» (кстати, на каком основании Пушкин позволял себе переставлять ударение в словах, пусть даже и для рифмы?), ну и пусть «резкий охлажденный ум»! Ну и что с того? Он же кроме своих желаний ничего и никого знать не хотел. Ему же Татьяна ясно говорит, что «замужем»! А он стоит как «громом поражен», будто и не имеет она права никого кроме него полюбить.
Критикуя Онегина, я с некоторым удивлением обнаружил нечто онегинское и в себе и ожидал, что Клава рассердится на мои спорные высказывания, противоречащие ее мнению, но она только улыбалась. Она была довольна тем, что ей удалось ввязать меня в разговор, и мне почему-то было приятно от того, что Клава была довольна.
7 июня
Вспоминаю Ольгу и невольно сравниваю с Клавой. Во внешности, конечно, обнаруживаю преимущество первой. Но чем больше общаюсь с Клавой, тем реже об этом думаю. Встречаясь с Клавой, я не испытываю кипения чувств, у меня не так напряжены и натянуты нервы. И даже вовсе не напряжены и вовсе не натянуты. Но нужно ли им быть напряженными и натянутыми? И обязательно ли чувствам кипеть? С Клавой мне дышится легче и свободнее. Мне можно больше молчать, потому что больше говорит Клава, в то время как с Ольгой должен был больше говорить я, потому что Ольга больше молчала. А мне это, лодырю от природы, на руку. С Клавой я чувствую себя более сильным, отчего моему больному самолюбию живется лучше.
Думаю, вдвоем с Клавой, если посмотреть на нас со стороны, мы выглядим духовно богаче и интереснее, чем выглядел я вместе с Ольгой. У нас с Клавой больше мыслей, в основном, правда, благодаря Клаве, а раньше с Ольгой было больше охов и вздохов, в основном, увы, благодаря мне.
Клава не смотрит на меня тем требовательным взглядом, каким смотрела Ольга, от которого, мне казалось, будто я все время ей чего-то должен. А если на меня смотрит Клава, мне кажется, она смотрит не на меня, а куда-то вдаль, в век девятнадцатый или восемнадцатый в зависимости от того, каким художественным произведением занят в данный момент ее филологический мозг. И я, помня свое отражение в зеркале, за это Клаве очень благодарен.
Рассуждения Клавы о литературе каждый раз я слушаю все с большим удовольствием. И хотя с еще большим удовольствием стараюсь вставить, где только можно, что-нибудь едкое и вредное, Клава не сердится, воспринимая с юмором. А когда ее выступления мне надоедают, я могу сказать: «Да ладно, будет тебе философствовать, уважаемый профессор! Слушай лучше анекдот...» Представляю, если бы я так перебил Ольгу!
Когда мы идем с Клавой по улице, то даже длина шагов у нас одинаковая, и нам легче идти в ногу. Конечно, улица – не армейский плац, где нужно идти в ногу. Но если потребуется тащить за две ручки громоздкую ношу, нам будет легче, чем другим.
15 июня.
Сегодня спорили с Клавой о гончаровском Обломове. Стал бы он меньше есть и спать, если бы женился на Ольге или же кричал бы ей так же, как когда-то Захару: «Подай мне... и заодно пыль вытри!»
Вдруг Клава прекратила спорить и спросила:
– А если бы я кого-нибудь полюбила, ты ревновал бы меня?
– Еще чего! Я выше этого!- ответил я, а про себя подумал: «Давно ли я так высоко поднялся?» И еще отметил, что если бы Клава надумала спрятаться от меня с кем-нибудь за плотно завешенными шторами или проверить на себе чью-нибудь кому-нибудь верность, я бы перенес это довольно спокойно. Но если бы узнал, что она с кем-то оживленно болтает о литературе, было бы тяжелее.
19 июня
Как и советуют психологи, сегодня утром подошел к зеркалу. Грудь – колесом, в глазах – уверенность, если и не как у льва на циферблате моих часов, то хотя бы как у Наполеона (самого наглого кота во дворе соседнего дома, вора и прощелыги).
Таким Наполеоном и вышел на улицу. А у подъезда увидел Ольгу. Внутри меня что-то оборвалось. Из наглого кота я вмиг превратился в жалкого котенка, которого мог обидеть любой. Глаза мои уставились в землю и, так и не найдя в себе силы их поднять, с трудом выдавил банальнее некуда:
– Как живешь?
– Сначала худо, зато потом.., – Ольга выдержала паузу, – хуже и хуже.
– Но хоть на троечку тянешь?- попытался пошутить и я.
– С большой натяжкой. Я знаю, ты сердишься на меня.
– За что, Ольга?
– Не перебивай! Я и сама...
Ольга не сбилась, но с трудом перевела дыхание. Я увидел, что ей было тяжело, в то время как мне вдруг стало легче, отчего вспомнилось народное: «А все-таки приятно, что у соседа корова сдохла!»
– Я хочу извиниться перед тобой, хотя вряд ли, конечно, такое прощается. Я только недавно поняла, как я была не права. Скажу честно, был у меня в жизни такой период, когда я часто увлекалась, необоснованно считая, что жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо легко и интересно.
– Почему необоснованно? Обоснованно!
– Необоснованно! Потому что нельзя никогда, никому в этой жизни делать больно!
– Так не получится!
– Но хотя бы не предавать получиться должно!
– Даже если сильно полюбишь?
– Дале если сильно полюбишь! Сделаешь больно, к тебе же вернется.
Ольга опустила глаза, и я догадался, что к ней «вернулось». Я предположил, что ее новый друг придерживался таких же необоснованных взглядов, от каких только что отказалась Ольга.
– Знаешь, за что я не люблю рязановскую «Иронию судьбы...»? – продолжала Ольга.
– Христос с тобой, все же любят! Как Мягков выдавал в ленинградской квартире, а Яковлев – в ванной! Прелесть!
– Все любят, а я больше не люблю. Помнишь, как переживала Галя в Москве у новогодней елки? Что с ней стало? В фильме об этом ничего.
– Это жизнь, что поделаешь!
– Я не могу больше спорить, потому что плохо соображаю. Я пришла к тебе, чтобы спросить: ты меня больше не любишь?
– Люблю, Ольга, очень сильно люблю и всю жизнь любить буду! Никуда от тебя не денешься, и никакое зеркало не поможет!
– Какое зеркало?
– Это я так. Но понимаешь, познакомился я с девушкой...
– Ты любишь ее так же сильно, как любил когда-то меня?
– Не так же сильно, но как-то по-другому. Извини, мне пора.
23 июня.
Жара невыносимая, ученые говорят, скоро на земле будет еще теплее. Мы-то выдержим, а каково им, в Африке? Но пусть африканцы сами разбираются. Я во всем разобрался, поэтому выбрасываю свой дневник за ненадобностью в мусорное ведро, которое отношу в контейнер, чтобы никто никогда мои дневник не увидел.
* * *
Но как бы не так! Нашелся тот добрый кочегар, который собирал бумагу для растопки своей печки к зиме. Хороший кочегар, сознательный, не какая-нибудь крыловская стрекоза, которая «лето красное пропела»... Подобрал, прочитал и принес нам с вами. И мы прочитаем. А поближе к зиме вернем назад доброму кочегару для растопки: не ахти чего, чтобы навсегда у себя оставлять.