Одинокий город

                Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
                Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
                Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
                Что такое тёмный ужас начинателя игры!
                Н. Гумилёв.

Седьмой класс. Весна.

А Витёк с Наташкой Ряженцевой замутил. Во даёт! Любоff у них. Офигеть! Он до этого с Люськой лупоглазкой встречался, так Люську теперь побоку. Та злится на Наташку, девчонок против неё подговаривает. Довыёживалась. То я с тобой пойду, то я с тобой не пойду, то ты мне то, то ты мне это. Это она Витьку. Думает, если у неё глаза большие и голубые, так это уже и всё. А про Наташку Витёк говорит, что она красивая,  похожа на эту, как её, ну, жена президента ещё такого известного, американского, нет, по чесноку-то, я о нём и не знал ничего, это Витёк мне рассказал, и что убили его тоже, потому что он за нас был, а жена у него… вот,  вспомнил – Жаклин Кеннеди, то есть, он –  Джон, а она –  Жаклин. Нет, сейчас-то она страшная, Жаклин эта, старая, я фотографию в инете видел, жесть; то есть, её сейчас вообще нет, кажется. Это когда он был президентом, сто лет назад. А он её не любил, изменял всё время, так Витёк говорит, а если он говорит…  Я все уроки на Наташку проглядел – Витёк даже окрысился – так и не понял, чего в ней такого? Да и в Жаклин этой тоже. Хотя, по правде если, Люська против Наташки совсем не катит, даже со своими глазами, чё обижаться-то?

После уроков спрашиваю у Витька: - Ну что, мяч принёс?  А он мнётся: - Да нет, мы с Наташей в кино.  Я прямо таки присел. Нет, а как теперь в футбол играть, без мяча?  И фильм какой-то беспонтовый, для семейного просмотра, Наташка ехидно так говорит: «сами играйте в свой футбол,  а мы идём мелодраму смотреть, семейную», я заржал, а Витёк лицом закаменел на эти её слова и скулы у него порозовели,  семья тоже ещё нашлась, но промолчал.  Нет, чтобы там триллер какой или дюдик, я бы тоже пошёл.

Не понимаю я Витька –  футбол променять на какую-то мелодраму, семейную, блин? Это ж только для девчонок. Футбол – это да! Самая мужицкая игра. А тут ходи, как дурак, за ручку держись, и сумку её таскай, мало тебе своего рюкзака.  А все вокруг над тобой пристёбываются. Не, над Витьком, конечно, не сильно-то, попробовали бы – у него вон уже усы растут. И, вообще, он бешеный.
 
Я тоже попытался с Викой из параллельного затусить. Интересно, всё-таки, что Витёк в этом находит. Два дня выдержал. Такую пургу несёт. Я тебе нравлюсь или я тебе не нравлюсь? А я такие тени купила, отпад. А как тебе моя юбка, правда, классно? Девчонки, они какие-то… глупые, все на любви помешаны  и на шмотках.

Мама, когда я ей рассказал про Вику и про Витька, улыбнулась, и  улыбка у неё была такая … противная, будто она знает обо мне что-то, чего я не знаю, или будто я недоразвитый какой, и она меня за это жалеет. И папа улыбнулся: - Женщины…  Я психанул и дверью хлопнул. Не буду больше рассказывать.
 

Восьмой класс. Весна.

Наташка, как они с Витьком разругаются, ко мне приходит и жалуется на него, и ревёт. Я как жилетка-маломерка, почему маломерка – не знаю, так, к слову пришлось, это я в прошлом году был маломерка, ниже всех в классе, мама даже переживала - "что ж ты, мой мальчик, не растёшь совсем?", даже к врачам меня таскала, а они что: - "наберитесь, мамочка, терпения, у мальчика всё в норме", вообще-то, мне тоже было немного стрёмно , хоть и виду не показывал, а потом за лето так дёрнул, даже Витька обогнал, оказывается, он не такой уж и высокий, только я худой очень, мама называет «говорящий тростник» и смеётся – так вот, в общем, пытаюсь и её успокоить и Витька замазать, друг всё-таки. Как тот – слуга двух господ, Труффальдино его звали, я спектакль видел, смешной очень.
Мы с ней чай пьём у нас дома или в парке гуляем, один раз даже в кино ходили. Но ей не понравилось, говорит, о любви мало. А еще я ей о книжках рассказываю – сейчас  Лукъяненко читаю, вот чел здорово пишет, или о музыке – но Наташке это тоже не очень, она больше любит о Витьке поговорить.  А чего о нём говорить? Витёк он и есть Витёк.  А она: - Да нет, ты не понимаешь, он хороший, просто характер у него сложный.  Это я-то не понимаю?  Да мы с ним с нулёвки кентуемся.
А потом она меня просит: - Ну, поговори с ним. Ну, пожалуйста. Вы же дружите.
Как я должен поговорить? Если бы о футболе или о дивайсах каких, а тут… Я один раз попытался, так, издалека: - Как у вас с Наташкой? – спрашиваю.
А он: - Да ну её!  Достала со своей любовью.  Все они одинаковые. Да фиг с ней, не грузи, мы сегодня с бэшками играем, в защиту пойдешь?
Короче, отмазался. Вот и поговорили.
Мама сказала: любви не прикажешь.
Далась им всем эта любовь.
 
Потом я её провожаю, Наташку, мы едем на метро и ещё на автобусе, она далеко живёт, зачем в нашу школу ходит, у них там что, школ рядом нету, ну и что, что языковая, лучше бы математическая была. И почему-то время так быстро проходит, так бы всё ехал и ехал.
 
Потом они с Витьком мирятся, и Наташка ко мне не подходит, даже не замечает. Что я не делай. Однажды на спор от двери до классной доски на руках прошёл, думал, всё, козец  – отвалятся, девчонки визжали и хлопали,  парни потом пробовали – ни у кого не вышло. И что? Наташка как смотрела на Витька своего, так и продолжала смотреть. И улыбалась, как дурочка. А я до конца дня зазвездился. Софа, как назло, контрольную устроила.
- Макс, ты почему не пишешь? – спрашивает.
А девчонки:  хи-хи-хи, ой, Софья Борисовна, он не может, он на руках на перемене ходил.
- Ах, вот оно что? Ну, пусть попробует теперь писать ногами. Коль он руки с ногами путает.
Девчонки опять: хи-хи-хи. Придурочные какие-то!
Ну, нацарапал что-то. Что «что»? Банан, конечно.
Хоть бы они быстрее поссорились, что ли.

Мама спросила: - Вы что, с Наташей дружите?
- Нет, - говорю, - то есть, да. Но мы просто дружим. А так она с Витьком. Только они ссорятся всё время.  А я их мирю. То есть, нет. Я их обоих… слушаю. И понимаю.
Мама взглянула на меня как-то задумчиво, и глаза отвела, и взгляд у неё был… как на Рижском взморье, когда она ногой воду холодную пробовала. 
- А… - отвечает, - ну, хорошо, - а глаза совсем другое говорят,  наоборот.
Я покраснел, как варёный рак, аж вспотел, и слился к себе.  Зачем такие вопросы задавать… дурацкие?
               

Девятый класс. Весна.

На дачу, называется, выехали, на шашлыки.  День рождения у Витька был. Ну и оттопырились по полной – ага, все поперецапались. Витёк… он же если чуток примет, так и всё – пока не уйдёт в аут. А тут Наташка решила… не знаю, что она себе там вообразила: - Витя, не пей больше, отдай мне стакан.  Он ей и сказал, чтоб она отвяла от него навсегда  (он другими словами сказал, но смысл тот же). Он же, когда пьяный... папа  говорит, что таким не то, что пить – нюхать нельзя.   Меня к тому времени тоже малёк разобрало, короче, если б парни не удержали, подрались бы, хоть и друг. Наташка в истерике, девчонки её утешают, на мальчишек злобятся, те: – да пошли вы, задолбали уже! - за пиво и к мангалу, а там уже и шашлыками пахнет. Наташка вещи пошвыряла и на станцию. Я за ней – натворит ещё чего.
Не понимаю я Витька – вот если бы она на меня хоть разок так посмотрела, то я бы… я бы… даже не знаю! И Наташку не понимаю.  Таскается за ним, как привязанная, а он… а она… ко мне прибегает и ревёт. Должна же быть какая-то гордость.
 
Уже и не рад был, что проводить взялся – оно  мне было надо? ел бы шашлыки со всеми - а так она  мне весь мозг выела из-за своего Витька. – Все вы, - говорит, - козлы такие.  Здрасссьте!  Я-то тут причём? Да и Витёк не козёл - он умный, с ним поговорить… да о чем угодно, пить ему только нельзя. Просто… не выходит у них. Но я спорить не стал, ну, если человек не в себе, ладно, думаю, потерплю до дома, недолго осталось. Да и жалко её было, хоть и обидно, и зло берёт.
А у дома она: - Пошли ко мне, я не могу сейчас одна, мне так плохо.
Предки её, оказалось, тоже куда-то свалили, на дачу, что ли.

Так всю ночь у неё и провели, но она недолго ревела, часа два только, а потом просто болтали, даже не о Витьке, об одноклассниках, ёлки, столько нового узнал, кто, с кем, когда – девчонки, всё-таки, ужасные сплетницы –  потом на фильмы перешли, книги, музыку – всё вперемежку;  не такая уж она и тупая оказалась, это Витёк зря  говорит,  потом кофе пили и омлет готовили, с поджаренной колбасой и гренками, вот вкуснотища, шашлыки-то обломились, один только запах в носу и остался. Мы этот омлет – прямо со сковороды схомячили, в бер секунд, у открытого окна, так есть хотелось, что даже уже и не есть, а жрать, а в окне такой дождина был – атас просто, ливень, так гремело и сверкало, и брызгалось, мы хоть и не рядом стояли, а доставало, я потом смотрел - до середины комнаты доставало, во как! Наташка взвизгивала и отпрыгивала,  я тогда кусок побольше в рот засовывал, а она кричала: - так нечестно, а мне? – и  вырывала у меня сковородку.   А утром, рано совсем, ещё не рассвело даже, гулять пошли, улицы пустые, ни души, даже собак с кошками нет - эти-то куда подевались? - улицы гулкие, только шаги наши и голоса эхом разносятся,  воздух…  вот говорят, промытый, я раньше не понимал, как это, а вчера понял: это будто родниковую воду пьешь – мы однажды в горах пили –  вот такой вкус, только самой воды нет, и небо… я на акварелях такое видел,  в размытых розово-лиловых   пятнах будто,  думал, развод это художественный,  и месяц… у нас в буфете пластинка лежит такая, тонкая, из камня, но как стекло, папа говорит, что это опал, вот такой месяц был, как эта пластинка, полупрозрачная  и голубовато-серая, у Витька глаза такие – а  чего это я о нём вспомнил? – и две крохотные звёздочки.

И вдруг Наташка останавливается и спрашивает меня: - Я вот совершенно не понимаю, как ты ко мне относишься? - И глаза такие… подъё**стые, гадючные.  Не понимает она! Конечно!  Все уже знают, даже Витёк.  Тут я не выдержал: - Знаешь что, домой мне пора. Не понимает она!
А Наташка: - Да постой, - говорит, - чего ты злишься? Давай мы с тобой встречаться будем. Ты хороший. И взаимопонимание у нас... смотри - полное.
Я где стоял, там и примёрз: - А Витёк?
- Да пошёл он, твой Витёк. И не люблю я его больше.


Как попал домой, даже не помню, словно по воздуху перенёсся. Лёг, а заснуть не могу, всё лечу и лечу.

Днём мама говорит: - Максюш, что-то ты аж светишься весь. Уж не влюбился ли? Кто она?
Вот ёщё – светишься! Что я, лампочка? Не хочу об этом говорить. Это моя жизнь, личная. Кому какое дело?

Вечером мы с Наташкой в кино ходили. Я её в Иллюзион потащил. Она там ни разу не была, да и никто из наших  не был. А я с родителями ходил несколько раз, но давно, в прошлом году ещё, сейчас-то с ними уже не хожу, что я, маленький. А кинотеатр запомнил, он хоть и не фановый, зато фильмы там идут… ну те, которые навсегда. В общем, выпендриться хотел, типа, какой я умный и продвинутый. Выпендрился. «Рокко и его братья». Кто же знал, отзывы были нормальные – три брата, семейная драма, любовь трагическая, всё такое…  Как раз для Наташки, думаю, ей же о любви подавай. А я что, драм не видел, или любви трагической? Потерплю. Наташка сначала шипела «что это за отстой дремучий? ты бы меня ещё на немой фильм повёл!»  - а потом до самого конца… аж всхлипывала. Я бы тоже ревел, но нельзя. Вышел мокрый весь. Итальянский неореализм называется. Ну его, такой реализм, не для девчонок он. Нет, в следующий раз – только на комедию. А то у неё скоро воды в организме не останется.

Всю неделю мы с Наташкой сидели за одной партой.  А народ вокруг кучковался, как чумной,  девчонки   шушукались, оглядывались и хихикали,  парни, те молча взгляды кидали –  Витёк хоть и ушёл в игнор, но дурных нарываться не было. На футбол я не ходил. Какой футбол, если и тела своего не чувствуешь. Да и перед Витьком как-то…

А на выходные Наташка уехала с родителями на дачу. Ни на звонки не отвечала,  ни на смс-ки.  Так скучно мне ещё никогда не было. Хотел было в танки поиграть, так несколько раз подряд промазал – всё к мобиле прислушивался и подпрыгивал – что это за игра, ну на фик, бросил. В  контакт залез –  там такую муру перетирают. Слонялся  по дому, как ни пришей кобыле хвост, всё вокруг кухни – глаза родителям мозолил. «Максим, тебе что, делать нечего? Помоги маме пропылесосить и вынеси мусор». Это папа. Ну, вынес. «Макс, сбегай за хлебом». Это мама. Ну, сбегал. «Максюш, будешь чай пить? Я пирожки принесла».  Это бабушка пришла в гости. Ну, выпил. А день такой длинный, всё никак не закончится.
 
В воскресенье мама заволновалась: - Максюш, ты чего такой, случилось что?
- Да нет, нормально всё.
А у самого аж язык чешется.
- Мам, а как за тобой папа ухаживал? Как, вообще, за девушками ухаживают?
- Папа? – мама оглянулась и бровь подняла, она всегда одну бровь поднимает, если удивляется, я пробовал, у меня не получается. - Ой. Давно было. Как ухаживают? – и задумалась, будто я о биноме Ньютона спросил, вытерла руки о фартук.
- Ну… помогают им во всём, руку подают, из троллейбуса если – или  у вас уже не подают? – вперёд пропускают в дверях, вещи тяжёлые помогают носить… ой, что это я? – и засмеялась, - ты  спросишь тоже.
Точно –  ерунду какую-то несёт, я вон помогаю ей,  и бабушке, вещи ношу, руку подаю, дверь придерживаю иногда, и что с того?
- Вот.   В моё время в кино приглашали, в театр, в кафе, но это редко – денег-то у нас не так чтобы много было, это сейчас… а мы в парках гуляли, по улицам тоже, - мама улыбнулась, - с милым и в шалаше рай, можно мороженым угощать, конфетами – девочки тоже сладкое любят, не только мальчики, - она опять засмеялась и взъерошила мне волосы - блин! вот не люблю я этих телячьих нежностей, себя за волосы дёргай, если тебе нравится, пригладил их назад пятернёй, и так посмотрел  - хорошо, хорошо - не буду, - мама выставила ладошки, вроде как сдаётся, - вот чёрт, как же? ну, цветы,  в конце концов,  дарят, мелочи всякие…
Ага, уже ближе к телу.
- Ладно, мам, пойду я, надо мне.

В понедельник я нёс в школу букет роз, красивых таких, кремовых, на длинных ножках, всю неделю деньги копил, на выходные, не пригодились. То есть, наоборот, пригодились. Лучше всего цветы покупать, знаете где? На Рижской. Там они самые свежие. И выбор! Я даже растерялся, когда увидел. Да и самые дешёвые. То есть, это не важно, конечно, я бы всё равно купил, но всё таки… Оказывается, их туда каждое утро завозят фурами – это я в инете узнал. Главное – пораньше приехать, а то по магазинам растащат. Ну… я приехал очень рано.

И вот… всё равно мне было, в смысле, взгляды эти и улыбки – раньше бы я ни за что –  даже наоборот:  гордился собой, чувствовал … ну, не знаю… мужиком, то есть, нет… как бы это сказать… мужчиной, как папа, взрослым и… сильным? нет, не сильным – уверенным, вот как. Разница? Ну… мужик – это, когда воевать надо, или защищать, или строить там, или слово держать,  сила в общем, крутняк,  а мужчина – это когда с женщинами,  как бы  рыцарь,  он сильный, но добрый, так мне кажется. Папа, когда маме цветы дарит, он другой становится, не как всегда, он таким становится… даже выше как-то, как будто он!.. и глаза у него улыбаются, а мама… наоборот, словно уменьшается, или молодеет, и смущается, как школьница, смешно так, не умею я объяснить, непонятно выходит.

А Наташка почему-то не обрадовалась, рожу кислую скрючила, взяла его неловко, как-то брезгливо даже, будто веник грязный, и не взглянула, на парту пристроила, глаза отвела и говорит:  - А мы с Витей помирились, ты не обижайся, я с ним сидеть буду.
У всех уши, как у овчарок, столбикам встали, но вид делают, что не при делах. Витёк сидит себе за партой и в окно  смотрит скучно так, знать мол, ничего не знаю, ведать не ведаю.
Один я стою, как дурак с наглаженными шнурками, то есть, рядом с цветами этими дурацкими, как на сцене, вокруг одни глаза, вроде и не смотрят, а всё секут, и морды такие… и не знаю, что делать
Сгрёб я букет этот несчастный и вон из класса, думаю, сейчас в первую же урну суну, а в дверях Софа уже, мне навстречу: - Макс, ты далеко собрался? Сядь на место. И кому такие цветы красивые?
-  Да вам, - говорю, - Софья Борисовна,  - и улыбаюсь криво.
- С чего это вдруг? А ты хорошо себя чувствуешь?
- Всё нормально, Софья Борисовна. Да просто так, захотелось.
- Ну, спасибо, удивил. Замечательные розы, –  и нос туда сунула, - надо же, пахнут. Давно мне цветы никто не дарил, да ещё просто так, - улыбнулась, как девчонка, она, оказывается, молодая ещё совсем. – Но на поблажки не рассчитывай. И садись ты уже!
Я за ближайшую  парту упал не глядя,  а там Алёнка Ненашева, подружка Наташкина – вот же непруха! – и глядит на меня жалостливо, я в ответ её аж возненавидел – не надо меня жалеть! я никого об этом не прошу! не нужна мне ваша жалость! – она глаза опустила и отвернулась.

Не знаю, как до конца занятий выдержал, на одном только самолюбии, наверное. Скакал и ржал на уроках, как лошадь Пржевальского, типа мне всё по барабану. Софа даже в кабинет вызвала: - Ещё одна жалоба, Макс, и вызову родителей. И цветы твои не помогут.
После уроков Гмырь спрашивает: - Ну что, по мячу? Меня спрашивает, а сам на Витька косится, тот плечами передёрнул: - Да пусть, мне то что, только этот лузер всю игру нам обломает, он же через раз мимо мяча мажет.
- Ещё неизвестно, кто лузер, Витёк, - сплюнул ему под ноги и ушёл.

Я лузер.

- Максюш, ты же в школу опаздываешь, давай поторопись. – Это мама постучала в дверь. Я не хочу вставать, и в школу не хочу, меня ломает от одной только этой мысли, я хочу тупо лежать целый день, и два дня, и неделю, и месяц, просто лежать, накрывшись одеялом и никого не видеть.
Я лузер.
Я пойду в школу. Потому что не хочу быть лузером.


На большой перемене Вика подплыла – мы  с ней  в седьмом слегка помутили, так, ни о чём, но с тех пор всё друг друга подкалываем –  и спрашивает, с издёвкой так: - Ну что, верный паж, дождался? Глупый паж – верный страж, - пропела и захихикала. -  Она из тебя верёвки вьёт, а сама за Витьком бегает. А что, классно устроилась, я бы тоже не отказалась.
- Не про вашу это честь, сударыня, – усмехаюсь. -  А что, получил. И мне без разницы за кем она теперь бегает. Я щедрый – поюзал, дай товарищу поюзать.
У Вики глаза стали большие-большие, даже не знал, что они у неё такие большие, рот открыла, и молчит. Я спиной к ней повернулся, не стал дожидаться, пока она слова найдёт.

Если хочешь, чтобы все вокруг о чём-то узнали, скажи девчонке. И даже если не хочешь. И всё, такое начнётся.  Шу-шу-шу по углам, зашуршали, поглядывают с интересом таким подленьким –  у, крысы поганые! –  взглядами провожают, отслеживают, что да как, развития событий ждут.
Вот ты уже и звезданутый, к тебе запросто может подойти Олег – крутиков из одиннадцатого, половина девчонок за ним бегает, если не больше – и протянуть руку: - Здорово, Макс, говорят, ты мужиком стал? Натаху, что ли, трахнул? Поздравляю. Ну и как она?
А ты небрежно: - Да так себе. Бревно. Учить и учить.

А перед физкультурой в раздевалку влетел Витёк, глаза злющие, прищуренные, кулаки сжаты: - Чего-то я в непонятках, ты что это Вике сегодня гнал?
- А я в непонятках, чего ты не понял? Первоклашка что ли?
- Врёт он всё, врёт! - кричит Наташка из-за его спины, - не было у нас ничего!
- Ну да,  – говорю, - мы у тебя ночью цветочки нюхали. Пока они шашлыки на даче точили.
- Врёт! – кричит Наташка, - Врёт! Да я с ним на одном поле срать не сяду!
У меня в глазах аж потемнело, щас, думаю, брякнусь, вот смеху-то будет, но ухмыльнулся из последних сил.
А Витёк молчит, глаза с неё на меня переводит, желваками играет и кулаки у него аж посинели, а скулы, наоборот, белыми стали.
- Витенька, не верь, - заплакала Наташка.
Он ей: - Да пошла ты на **й, б**дь! И юзера своего с собой забери.
А мне всё фиолетово стало, швырнул мяч об стенку, пнул чьи-то кроссовки и ушёл.
И вот не жаль мне её ничуть, наоборот, когда вижу  зарёванной и опухшей, а его – с застывшим злым лицом, радуюсь.  Мне никого не жаль, даже себя, пусть мне будет плохо, пусть мне будет в тысячу раз хуже.

Я сижу на последней парте.  Один.
И в футбол играть не хожу. Ну и пофик, мне тренировок хватает.


В субботу собираю тихо вещи – все ушли, а мне куда торопиться? – и тут Олег из девятого «Б» заглядывает:  - Слушай, Макс, тебя там пацаны на спортплощадке ждут.
Чего это, подумал, может, у них команды не хватает. Ладно, схожу, раз приглашают, чего не отозваться, а у самого аж ноги свербят, сами собой подпрыгивают, так играть охота.
Меня, действительно, ждали. Я обрадовался, но виду не показал, иду не спеша, нога за ногу. А за мной круг замыкается, и стоят все молча, я в центре оказался,   напротив Илюхи из того же 9 «Б», он в последнее время всё возле Наташки трётся, а что, смена караула – пост сдал, пост принял – я ему: - Чего тебе? И не чтобы понять, даже удивиться не успел, как он меня приложил, и, пока я воздух хватал и разгибался –  ещё раз и ещё. Я и сложился домиком на асфальте.
– Сам знаешь за что, - сказал он,  тяжело дыша и откатывая рукава рубахи. –  А теперь фильтруйся отсюда.
Все стояли и смотрели, как я отдираю себя по частям от грязного, заплёванного асфальта, кровь капала на рубашку и брюки, я утирал её рукой и зажимал нос, а она всё никак не останавливалась и бежала по ладоням и капала под ноги. Не глядя ни на кого, ушёл.  Все стояли и смотрели вслед, и никто не проронил ни слова.


Лёхе по барабану общественное мнение, так же, как и футбол.
Он вернулся в среду, с соревнований. Даже выиграл там что-то. Ему тут же доложили, приплели всякого, пока я не появился, ну, чтобы он тоже. Но Лёха – он   пришёл к нам в шестом, не в струю, все места давно разобраны, но это все так думали, он-то так не думал и своё быстро отбил, мы с ним почти год притирались, и на кулаках, и на олимпиадах, потом мораторий установили и подружились, он классный, и дружит только со мной – так вот, Леха…   он всё равно остался на моей стороне. 
- Слушай, что за фигня? Чего они несут? 
Ну, рассказал я ему,  как было, правду, ну… почти, да нет, правду, только немного другими словами.
- Даааа… - сказал Лёха. – Крутой замес. Не провернуть. Блин, и что ты в этой Наташке нашёл? Вот уроды!


Лёхе плевать на общественное мнение, он его формирует.  И  Алёнка Ненашева, честь и совесть нашего класса – Софа её так называет –  лучшая Наташкина подруга, тихо подтвердила, опустив глаза, что да, было, я  провёл у Наташи ночь. Ещё бы она не подтвердила, если сохнет по Лёхе второй год. В общем, яснее не стало – кто  что хотел, тот то и услышал, но теперь никто никому не верит. А тут ещё Олег из одиннадцатого с друганами всю кодлу на площадке отловил: - Слушайте сюда, борцы, за нравственность, бля, ещё раз его тронете, уроем.

Когда Лёхи в школе нет… В такие дни я сижу один на последней парте и читаю. Или с утра ухожу в парк и слушаю музыку, только не в наш, там возле каждого дерева знакомые, тут же донесут, я ещё и домой дойти не успею. Я в Скворешневый еду.  Он красивый и дикий, мы там с родителями зимой на лыжах катаемся, а летом – на велосипедах, но я и не замечал, какие в нём огроменные ели и сосны, и тропинки не так, как в других парках, никакого тебе асфальта или плитки, вьются прямо по земле, а есть места – совсем дремучие, если не знать, что это парк, за лес принять можно, наверное, это и был раньше лес. Если в такие места зайти, то остаёшься совсем один, только ты, музыка и деревья, а больше мне  ничего и не надо.

Он шёл мне навстречу по переходу. Мы могли разминуться, как два незнакомца, или прикинуться, что не заметили друг друга. Но Илья вдруг широко улыбнулся и протянул мне руку: - Привет.
Я ударил его прямо в улыбку. Его удивлённое лицо с наливающимся арбузной мякотью застывшим оскалом отбросило назад и вниз.
Меня оторвали от него и скрутили какие-то парни: - Ты что, о**ел, пацан?
Я вырывался, выкручивался, кусался, царапался, матерился, рычал, плевался и всё старался дотянуться до этого растёкшегося мешка с костями, который пытались поднять двое парней, и пнуть его хотя бы ещё раз.
Невысокий, но крепкий мужик стиснул мои плечи железными  пальцами и увесисто приложил спиной и головой о бетонную стенку: - Охолонь, псих! Ты же чуть не убил его. Вот придурок! Давно на нарах не был?
На меня с холодным прищуром смотрели его глаза, оценивающе-стальные, с искринкой. Как у Витька. И эти глаза меня отрезвили. В висках ещё звенело, словно возле каждого уха пела голодная комариная стая, на глазные яблоки будто по булыжнику положили, в груди хрипело и рвалось, а в животе кто-то кишки в узел связывал, каждую по отдельности и все вместе, но я  медленно приходил в себя.
- Ну что, очухался?
Я кивнул.
- Тогда вали пока цел,- и  подтолкнул меня в спину.

На ватных ногах я поднялся по лестнице, сполз на парапет и поднёс к глазам трясущиеся, разбитые в кровь, костяшки пальцев. Я мог его убить. Никогда ещё мне не было так страшно.


Одинокий город.
Я живу в одиноком городе. Я брожу по нему, пустынному, поздним вечером, и даже тени в парках шарахаются от меня. А редкие прохожие отводят глаза и стараются быстрее проскользнуть мимо. И только Ария ревёт у меня в наушниках.

Я сижу на подоконнике и курю одинокую сигарету, и нигде вокруг, ни во дворе, ни в окне каком-нибудь не тлеет больше ни огонька. Только одинокая луна  висит в одиноком небе. И одинокая звезда холодно подмигивает из своего далека, проскользнув сквозь сплошную черную одинокую тучу. Так я провожу свои одинокие ночи.

Мои одинокие дни похожи один на другой. Одинокая немая парта в заполненном шумном классе в те редкие дни, когда я бываю в школе. Одинокий поручень в переполненном троллейбусе, отделенный от остальных пассажиров прочной невидимой стеной. Одинокая, проложенная пунктиром, видимым только мне, дорожка на тротуаре, по которому  спешат в разные стороны прохожие, и никто из них не наступает на мою невидимую дорожку и  избегает даже пересекать её. Одинокий столик в кафе, где официант молча берёт заказ и так же молча забирает деньги, я сижу в одиночестве и читаю. Никто не обращается ко мне, не заговаривает, не спрашивает дорогу, не шутит, не кричит, не просит возмущённо уступить место, никто даже не приближается.  Меня нет.  Я – безликий фантом одинокого города. Со мной только музыка и книги. Я глотаю их одну за другой и думаю, как мало в них радости и счастья – может, я читал раньше другие книги? – и сколько боли и надрыва в каждой мелодии. Почему я раньше этого не замечал?
Пересыщенная, набитая до отказа пустота, где никому ни до кого нет дела. Одинокий безразличный безликий город.
Ну и хорошо. Я никого не хочу видеть и слышать, ни о ком не хочу знать.  Я хочу быть один. Я живу в одиноком городе.

В одиноком-одиноком городе
На углу одинокой улицы
Стоит дом одинокий вроде бы
Я не нравлюсь ему, он хмурится

Одинокая-одинокая лестница
Упирается в одинокий чердак
Усмехаюсь одинокому месяцу
До полёта одинокого шаг.
 

Мама, как шпионский лазутчик, пытается пробраться в мой город и спрашивает, всё ли у меня в порядке, и смотрит беспокойными глазами, но в моём одиноком городе высокие глухие стены и прочные запоры, мой город закрыт для неё, все нормально, отвечаю я и ухожу, хлопая дверью, чтобы не видеть её глаз и не слышать тихих вздохов.

Но и в моём одиноком городе иногда случаются события.
Когда ужин закончился, и еда перестала застревать в горле, тяжёлую спрессованную тишину разорвал сдержанный папин голос: - Ну и что теперь будем делать,  сын? Ты ничего не хочешь нам объяснить?
Маме позвонила Софа и доложила, что в школе уже не помнят, как я выгляжу, что конец года и выпускной класс, что оценки оставляют желать лучшего, и вообще… Мама отправилась в школу.  А дальше, как снежный ком – она  зашла в музыкалку, позвонила тренеру.
- Что будем делать, сынок? – это уже мама.
Я молчал, глядя в пустую тарелку и катая пальцами катышек хлеба.
Лучше бы они кричали.
Я им пообещал.
Я не знаю, как это сделать.
Мышей прошмыгивая из ванной мимо кухни, услышал, как мама сказала папе: «В наш дом пришла беда, а мы с тобой её проворонили».
Я закрыл дверь, спрятался под одеяло и заплакал, подтянув колени к лицу и заткнув кулаком рот.


- Я не знаю, как это исправить.
- Никак, - выдохнула мама. – С этим придётся жить. И чем тяжелее тебе будет это нести, тем лучше.
Сказала - словно провела ласковой прохладной рукой по моему горячему воспалённому животу и со всей силы ткнула под дых. Дыхание перехватило, и слёзы брызнули сами собой. Хорошо, что она на меня не смотрела.
А мама помолчала… а потом добавила: -  Мальчик мой, я очень люблю тебя. Очень-очень. И всегда любила.  И папа тебя любит, поверь мне, просто он не умеет об этом говорить. Вы, мужчины, в любви на редкость неуклюжи, – она слабо засмеялась. - Знаешь, я ведь хотела девочку, а оказывается, с  мальчишками намного интереснее – то они коврик сожгут, то тюль клеем вымажут – конец и тюли и коврику – то по крышам лазят и провода какие-то протягивают, и никогда не знаешь, что тебя ждёт и как из этого выпутываться,  -  по  голосу было слышно, что она улыбается. – Правда, у меня так и не случилось опыта с девочками. Ну и ладно,  – она  замолчала.
Я тоже молчал.
- Сын, я знаю – тебе сейчас трудно и больно. Мне тоже трудно и больно. Но мы ведь справимся, правда?
Мне показалось, что она плачет, и у  меня едва хватило сил посмотреть на неё. Но она не плакала, только глаза глянцево блестели, как  застывшая смола на изломе, и мелко-мелко дрожал кончик носа, но мама прикрыла его ладошкой. И  показалась она мне маленькой-маленькой девочкой, только сильно постаревшей.


Десятый класс. Осень.

Я учусь теперь в другой школе, физико-математической.
- Ты же всегда этого хотел, - сказала мама, а я тогда только плечами пожал. 
Всё лето почти пришлось ходить на подготовительные курсы, потом ещё и экзамены сдавать.  Но хоть какое-то дело.
Потом, когда я уже поступил, мама рассказывала смеясь, как она подписывала договор. Невзрачный мужчинка с длинными сальными волосами, такой перезрелый подросток-недоросток субтильный - мама умеет сказать - в узких потёртых джинсах и такой же джинсовой куртке,  сидящий за столом напротив секретаря, ну, с очень умным и сосредоточенным видом, оторвался от ручного компьютера и спросил: - Как-как фамилия? А… помню-помню, беседовал я с ним, ни-ч-ч-чер-та не знает, но оч-чень уверенный в себе молодой человек!
Все вокруг рассмеялись, а мама растерялась и покраснела.
Это наш физик, он классный, и объясняет здорово. Это он настоял, чтобы меня взяли на летние курсы. А так бы и здесь пролетел.

А ещё мы переехали в другой район. Родители говорят, что давно собирались это сделать, но я им не верю.
 
Провожал меня только Лёха.
- Ну, будь. На связи, - сказал он, прощаясь и пожимая мне руку.

Я кивнул и подумал, что вряд ли мы когда встретимся в этом большом равнодушном городе, где никому ни до кого нет дела.
 
А в классе у нас одни мальчишки. Так получилось. Почти все поступили ещё весной, но некоторые вместе со мной, летом. Такие же, как я, особливо одарённые. Шучу я так.
Это хорошо. Что нет девчонок. Хотя… какая разница – мне нет до них дела.

А вчера в контакте мне написал Лёха, да, написал-таки. Говорит, что у них всё по-прежнему, только компания классная как-то вся рассыпалась, у девчонок начались выяснялки и мерялки непонятные,  мальчишки тоже… в общем, в футбол они больше классом не играют. А Натаху Витька бросил.  Ходят слухи, что она аборт сделала, и что-то не так было с этим абортом,  а, может, и нет,  но в больнице пролежала долго, почти месяц.  А сам Лёха завязал с  борьбой – хватит, говорит,  думает поступать на юрфак, в следующем году собирается на подготовительные курсы в МГУ. 
Спрашивал, что у меня да как.
Я не ответил. Не хочу ничего о них знать, не хочу, чтобы они обо мне знали, никто из них мне сейчас не нужен. Даже Лёха. Тем более Лёха.

А ещё, я всё вспоминаю фильм этот, о Рокко. О нас он,  обо всех нас.



В тему:  http://www.youtube.com/watch?v=g-UxipB2enU   (благодарю за ссылку Демьяна Трынкина).



© Copyright: Евгения Кордова, 2014


Рецензии
Здорово! Живой язык, ритм, динамика... В общем, все умные слова сказала.
Женя, как же я соскучилась! Спасибо, прочитала на одном дыхании. Как сама пережила...
Удачи!

Ольга Белоус   26.02.2018 09:15     Заявить о нарушении
Черт! Думала, думала, так и не придумала, что сказать.
И как описать свою растерянность: чем заслужила?

Спасибо)))

Евгения Кордова   01.03.2018 14:53   Заявить о нарушении
А просто - всё отлично! ))))

Ольга Белоус   02.03.2018 05:45   Заявить о нарушении
На это произведение написано 46 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.