Забытый епископ

ЗАБЫТЫЙ ЕПИСКОП

«Без смирения ничего нет в человеке, как только одна тьма...»  -  Серафим Саровский

К пустому колодцу за водой не ходят, жаждущее сердце тянется к источникам животворным. Я пришел к этому «странноватому», как его называли, пастырю, когда он уже не мог самостоятельно передвигаться; говорили, что слаб старик очень и что готов к переходу; говорили также, что благодать излучает этот пастырь, и что исцеляющую правду говорит каждому. Церковь уже давно забыла о своем «странном» епископе, но мое сердце жаждало благодати, и правды…

Давным-давно отстранили вольнодумного пастыря от проповеди в церкви - за «уклон» в вере и за смущение народа церковного хоть и правдивыми, но слишком уж откровенными, по мнению руководства общины, изречениями. Ходили слухи, что странный он, и слишком уж думающий, и что отделился он в мышлении своем вольнодумном от братства церковного. Некоторые вспоминали, что, когда его называли учителем и пророком, он сильно смущался от этого и даже извинялся: «Не учитель я вовсе, и не пророк я, и не сын пророка... Христов ученик я, и только - это и есть мое священное звание. А без Бога - я очень грешный, очень. Нельзя человеку жить без Бога на свете, никак нельзя».

«Вы называете себя очень грешным, но почему же многие люди считают вас святым?» - по выражению лица пастыря мне показалось, что вопрос мой какой-то неправильный, мелкий, приземленный. «Я очень стар и слаб, недолго мне жить осталось, и незачем мне перед Вами фальшивить. Люди, нравственно разборчивые, никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются, - неожиданно для меня, старец вдруг процитировал Пастернака, - никогда не забывайте об этом, иначе душевно засохнете. Смертный соблазн, который нам всем преодолевать нужно, есть ни что иное, как прелесть превозношения и гордыни духовной. Всем нам, особенно служителям Христовым, нужно осознание своей бренности и ничтожности перед Богом. Духовный цинизм поражает особенно нас, священников, мы утрачиваем благоговейное отношение к другой жизни, судьбе и боли. Церковная политика и карьеризм, желание почестей и похвал - погубили многих пастырей…».

«На свете совсем не много людей, в присутствии которых можно плакать" (Генрих Белль). Слушая этого «странного» пастыря, я вдруг осознал, что душа его родственна мне, и что то, о чем он говорит, очень близко мне и понятно. Я окунался в священную атмосферу чистого братского доверия, я вдохновлялся на смиренное и незаметное служение. А ставший уже моим пастырь, вспоминал о Григории Богослове. «В конце IV века христианство росло и умножалось, повсюду открывались новые помпезные храмы. Однако внешний расцвет не мог утешить Григория, переживавшего за внутреннее состояние Церкви и выстрадавшего свою духовную позицию: «Одни из нас, спорят о священных престолах, враждуя друг с другом, навлекая бесчисленные бедствия и сами становясь их жертвами... Другие же, разделившись на партии, возмущают Восток и Запад: начав Богом, кончают плотью. От этих борцов и у прочих появляются имена и начинается битва… Невежественные епископы, вчерашние пахари и матросы, учащие других и одновременно запрещающие заниматься науками другим, гонители классического образования, дабы не обнажилось их собственное невежество, ссылающиеся на необразованность апостолов, но сами не имеющие и тысячной доли духовных дарований; молодые люди, поставленные на кафедру без должного испытания, у которых и бороды еще нет и на уме одни плотские дела...  лицемеры, интриганы, карьеристы, занятые только собственной семьей и доходами, превратившие служение Богу в личный бизнес, интересующиеся только развлечениями и не читающие, и не изучающие Священного Писания, беспринципные в делах веры... Укоряешь меня в лености и в нерадении; потому что…  не увлекся епископским духом... и думаю, что, если бы все подражали мне, то не было бы беспокойств Церквам, не терпела бы поруганий вера, которую теперь всякий обращает в оружие своей любопрительности» (Григорий  Богослов).

«Папы и патриархи, епископы и архиепископы, владыки и преосвященства - много их, пленников властных амбиций, высокомерно превозносящихся своими званиями не Христовыми, и алчущих присвоения им сана еще более «святейшего». Божьих людей и рабов Христовых, живущих скромно, честно и по совести - совсем немного осталось их. Знал я одного такого служителя во время гонений, так он себя не то, что епископом, а и пастырем никогда не называл - только братом во Христе. В беседах наших сердечных он говорил мало, тихо и кротко, зато проповедовал всегда пламенно, горячо... и постоянно сокрушался, и каялся принародно в немощах своих никому незаметных. Я в меру служения его так и не пришел…» - глаза старца увлажнили слезы, и он замолчал...

Молчал и я, и мне казалось, что молчание наше совместное - не напрасно; что это и есть невыразимое словами таинство единения учеников Христовых. В простых речах ослабевшего плотью пастыря, и даже в его загадочном молчании было больше тепла и смысла чем в высокопарно-формальных лозунгах современных знаменитых проповедников духовно дремлющей церкви. О чем думал непризнанный духом времени, умирающий служитель Божий? Что переживал пастырь перед своей смертью? О ком он молился в свои последние дни?

«С первым страданием, и с первой болью - пробуждается душа… Жгучий стыд ощущает душа христианская, соблазнённая миром… Только в тени великой любви исцеляется душа, падшая...» - перед моими глазами лежит дневник уже отошедшего в Вечность пастыря. “Человек, рожденный женою, краток днями и пресыщен печалями” (Иов. 14, 1); И будет Господь прибежищем угнетенному, прибежищем во времена скорби (Пс. 9, 10). «Я окружен мраком болезни, ничего не вижу перед собою, но протягиваю свою тленную руку и хватаюсь за Твою руку, Господи, а потому даже если и «пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мною». В очередной раз, с жаждой просматриваю его записи-размышления, а когда дохожу до конца изношенной временем тетради – трепещет сердце... Последние страницы – это предельно аккуратный список имен людей, за которых он молился в последние годы. Среди множества имен – его родных, соседей, знакомых, верующих, неверующих, вдов, сирот, миссионеров… - стоит и мое имя, рядом имена моей жены и детей. Течение болезни старца-пастыря (паралич ног, боли в спине, истощение организма…) - можно проследить по ухудшающемуся с каждой строкой почерку. На последних, «молитвенных», страницах дневника я вижу много пятен и… следы слез…

«Тот, кто призван быть епископом, призван не для того, чтобы командовать, но для того, чтобы совершать это служение с такой кротостью и таким смирением, чтобы оно было полезно и самому совершающему, и тому, на кого направлено...» (Ориген). От друзей умершего служителя и пророка церкви я узнал, что еще в бытность служения его старшим пресвитером по области, руководство братства решило рукоположить перспективного служителя на епископское служение, а он вдруг взял… и отказался. Кротко, но с неземной властью прозвучали тогда слова пастыря, обращенные к так называемым начальствующим епископам: «Один у нас Пастыреначальник, братья мои, я уже принял однажды благословение на служение епископа. Разве вы не читали в Писаниях, что пастырь, пресвитер и епископ – одно и то же служение, один и тот же духовный сан? Церковный карьеризм и дух соперничества поражает нас, братья! Не делайтесь рабами плотских амбиций, не ищите званий, признаний и похвал человеческих! На Соловках удостоил меня Господь послужить его овцам израненным, там и рукоположен был я, тайно, служителем гонимой церкви. Помню, совсем сил у него уже не оставалось, но он приподнялся, положил на меня свои немощные руки и молча молился. Не слышал я слов его тогда, но ощущал силу Духа; ни сертификата епископского, ни удостоверения пасторского – до сих пор не имею, Святым Духом запечатлел меня Господь...

Помню также, как совершали мы тогда церковное причастие, как подносил я братьям-узникам совсем крошечные сухарики, и разбавленную красной ягодой воду в ржавой кружке... Но благодать стояла в бараке густая. Никогда не забуду и последние слова рукополагавшего меня епископа: «Ты должен полюбить последнее место, самое непочетное и незаметное - место слуги и раба, там всегда самые сильные, «первые и большие», подвизаются, там всегда Господь обитает. Церковь Христова – это Его стадо и Его овцы, а ты всего лишь пастух Божий…».

К изумлению многих, освободившись из заключения, рукоположенный в узах пастырь постоянно отказывался от участия в церковных выборных кампаниях, голосованиях и избраниях, но от пасторского служения людям и проповеди Евангелия никогда не отделялся! С тех пор и прозвали его «странным» пастырем. Только, почему-то, про Соловки и «густую благодать» в лагерных бараках – упоминать всегда забывали. В церковных же архивах сохранилось много почетных фотографий служителей церкви, на которых «странного» пастыря нет…

«Душа исцеляется рядом с детьми», - писал Достоевский. Душа моя исцелялась рядом с непризнанным духом времени, умирающим пастырем - забытым церковью истинным епископом и пророком. В нем я нашел не только своего пастыря, но и старшего духовного брата. Ему я открыл свою душу, и ушел от него совершенно потрясенным и… исцеленным. Святую простоту и Божью благодать излучал смиренный епископ; исцеляющая сила исходила от него без слов, невидимо. Правду говорили о нем, что странный он служитель. Не от мира сего был епископ тот, не от мира нашего...