Кресты и спины

        Дзинь, дин, дан-н-н... Вздрагиваю. Это шпатель... Упал на плиточный пол.
Поднимаю полоску стали. Рассматриваю, будто в первый раз вижу своё, искаженное  бликующей поверхностью, отражение:  громадный нос и очковые линзы с кучей диоптрий, белый колпак от бровей, белый халат, пеленающий тело.
Беспомощно оглядываюсь на белый потолок, в тон ему же кафельные стены, белые простыни, отгораживающие раздевальную кабину и душевую установку от мира, оставшегося там -  по ступеням наверх, и налево - по коридору. Его не видно. Его не слышно. Здесь подвал: без единого окна, лучика солнца, и кажется, надежды. Мертвенно-синий свет люминесцентных ламп пульсирует в усталых глазах, нагнетая призрачностью окружающую атмосферу. 
Стерильная чистота. Белая пустыня.
Если в раю так же, я не хочу в рай.

        У вас не лопались барабанные перепонки в ушах от тишины?  У меня лопнут: вот-вот.
        Бросаю шпатель на пол. Дзинь, дин, дан-н-н... На мгновение становится легче.
Сколько я работаю в этом склепе? Подсчитать? Не могу больше. Сойду с ума от этой тишины.
        Включаю душ. Струи воды выбивают дробь в жестяном поддоне. Имитация дождя и жизни в приёмном покое детского онкологического диспансера.

        Дзинь... Будильник. Закончилось время кварцевания.
        Плыву сквозь густую белизну. Открываю дверь. Медленно, чтобы насладиться скрипом несмазанных петель. Чувствую себя апостолом Петром - в женском обличье.

        Очередь, как в мавзолей. С любопытством и нетерпением - там. С отчаянием и болью - здесь. Где взять столько сил для сердца человеческого, изо дня в день, сопереживать каждому вошедшему сюда за последней надеждой?!
    
        Кричу поверх голов:
        — Следующий...
        Я умею не смотреть им в глаза.
        Бросить всё к чёрту, лучше торговкой на базаре!      
        Опять плыву сквозь молоко. Выключаю душ. Сажусь за белый стол.
        Куда же Люська запропала?! Санитарка и подруга по совместительству.

     Заходит. Лет тридцать. Высок ростом. Лёгок телосложением. Жёваные джинсы с пузырями на коленях. Блёкло-зелёный свитер на узких, костлявых плечах.
Копна белокурых волос, спаянных в мелкие завитушки. Причёска «взрыв на макаронной фабрике».  Лицо мученика, взносящего на Голгофу свой крест.
Подходит с опаской.
        Не боись, не покусаю. Сейчас намордник надену.
        Натягиваю марлевую маску на нос и подбородок.
        - Кто это там за папой? Ну-ка, покажись. Я снежная баба. Видишь - белая. И дом у меня белый.

        Мужчина, из-за спины, вытягивает за руку упирающегося малыша.
        Года четыре.
        Сердце сбивается с ритма, троИт как заезженный мотор. Знает, что ждёт их там, над подвалом.

        - Мальчик, девочка?
        - Павлик. Сын,- развеял мои сомнения папа, подвигая ребёнка за хрупкие плечики вперёд, будто воздвигая некий барьер между нами.

        Не сомневаюсь. Похожи, как две капли сгущёнки. Два одуванчика. Большой и малый.
       
        - Направление на госпитализацию, - мужчина кладёт на стол сложенную вчетверо желтоватую бумагу.
    
        - А развернуть слабо, что ли?! - повышаю голос, чтобы вызвать у него агрессивную реакцию. Ну, нельзя быть таким размазнёй с больным ребёнком. Того и гляди, в обморок упадёт.

        - Ты папу не ругай, - прикрывает отца тщедушным тельцем Павлик.
        - Значит, маму буду ругать. Почему, не она тебя привела?!
        Бабы – народ выносливый, не то, что эти….

        - Нет у нас мамы. Меня папа родил.
        - Ну да. Забыла. Одуванчики размножаются вегетативно: черенкованием.
        Лишние подробности – лишняя заноза в сердце.

        Смотрю диагноз. Лейкоз.
        Сердце ухает по рёбрам, норовит выпрыгнуть.
        Боже, за какие грехи наказание?!

        Тишина. Белая, безмолвная. Из подвала не докричаться.Раскисать нельзя. Пациенты чутко улавливают твой настрой.

     Люська – стерва! Ведь на пять минут отпросилась. Ребенка мыть пора. Придётся самой.
        Подхожу. Мальчонка зажмурился и кажется, перестал дышать. Папа - тоже.
    
        - Ой, какие у тебя рожки растут, - раздвигаю пальцами белокурую шевелюру на голове Павлика.
        - Нет у меня рожек! – улыбается бледными губами кроха.
        Рожек, вижу, точно нет. Зато педикулёз есть.
        - Папаша, ребенка стричь будем. Под ноль.
        Белокурые локоны опадают на пол с непонятной обречённостью.

        Павлик с удивлением рассматривает в зеркале свою лысую головёнку. Ещё не веря в случившееся, проводит ладошками по колючим останкам волос, виновато глядит на отца и заливается слезами:
        - Папочка, я теперь совсем не похож на тебя.
       
        У мужчины дрожат губы, растянутые в фальшивой полуулыбке. Одинокая слеза, искрясь в призрачном свете, прокладывает извилистую дорожку меж пеньков трёхдневной щетины. Он пытается что-то сказать... Глаза закатываются.

        Ловлю тело на лету. Кладу на кушетку. Помахиваю перед носом ваткой, смоченной нашатырём. Глаза возвращаются на место. В расширяющихся зрачках отражаются все мои - сто килограммов добродетели в белом.
        Я не злюсь. Навидалась. Включаю вентилятор, направляя упругий поток воздуха в его белое, как и всё вокруг, лицо.
        Уф, кажется, воскресила.

        Скрипнувшая дверь возвещает о пришедшей подмоге. Люська, с ходу оценив ситуацию, раздевает плачущего малыша и несет в душевую. Уже оттуда слышится её негодующий голос:
        - Что же вы папаша, болезнь-то запустили?! У ребеночка синяки по тельцу пошли.

     Павлик, захлёбываясь от попадающей в рот воды, истерично всхлипывает:
        - Не похож на папу. Не похож. Не бросай меня папочка.

        Мужчину прорывает, как рвёт плотину весеннее половодье:
        - Вы знаете, нас мама оставила. Два года назад. Ушла к художнику, состоявшемуся. Я писатель. Начинающий. Мотаюсь до ночи по издательствам. Всюду отказывают. Печатайся на свои. А где их взять? Пашку в садик пристроить не получилось. В частный - дорого, в муниципальный - очередь не подошла. Сидит на хозяйстве. Ему всё не могли диагноз правильный выставить. От чего только не лечили. А он - это всё, что держит меня в этой жизни. Как его успокоить?

        Молча накидываю пелерину на плечи папаши.
        Мерно жужжит машинка, прокладывая просеку в его дивных седых  волосах.         
        Готово. На бугристой лысине играют блики синеватого света люминесцентных ламп.
        В отцветшей до бела, великоватой по росту, пижамке, подбегает Павлик. Изумлённо вглядывается в лицо родителя. Порывисто обвивает ручонками отцовскую шею и, прижимаясь тощим тельцем к его груди, всхлипывает, роняя счастливые слёзы:         
        - Я снова похож на тебя. А ты на меня.
    
        Отворачиваюсь. Нюхаю нашатырь. Киваю Люське, чтобы «давала занавес». Пора уводить ребенка в  палату.

        Папа  и сын, взявшись за руки, идут к двери, отделяющей приёмный покой от стационара. Большой и малый - два лысых одуванчика. 

        Я не слушаю, о чем они говорят. Просто смотрю, и меня поражает несоразмерность их субтильных спин величине и тяжести, кем-то или чем-то, возложенной на них ноши.

        Закрывается дверь в стационар за малышом и Людкой. Затворяется с деликатным, как показалось, скрипом входная дверь за отцом Павлика.
        Смена закончена. Пора домой. Туда, где нет ненавистного белого цвета. В квартиру, с окнами и распахнутыми настежь форточками, сквозящими терпким ароматом распускающихся тополиных листочков, солнечными зайчиками по кремовым обоям, и фотографиями двух пятилетних внучат на комоде. 

        - Ой, Тамара! У нас сегодня ю-би-лей! Тридцать лет, как здесь прописались! Я чо опоздала-то?! Искала шампанское. Настоящее. Не будешь же славную дату шипучкой фруктовой отмечать. Во! Смотри, -  голосит Люська, появляясь в воздухе чертиком из табакерки.

        Ой-ё! Как я могла забыть?! Тридцать лет жизни в белом коконе, без малейшей надежды обрести крылья! 

        - Не по теме напиток! Оставь для подходящего случая.
        - И чо теперь, на пенсию поди? – интересуется Люська.
        - Да уж, мечты... Видимо доля такая, переть этот крест покуда сил достанет. И спины у нас пошире, нежели у этих...за дверью.

        Спирт перекрыл дыхание, тёркой заскрёб по горлу, выдавил слёзы из глаз.
Хоть так поплакать, если по-другому уже не получается.


Апрель 2015 г.