33

                Штеффену Требсу и Михаэлю Руддеку
                – моим немецким камрадам

                «Кто убьет какого-либо человека,
                тот предан будет смерти».
                (Лев. 24:17)

III

1

– Scheisse, Kamerad , – сказал Штеффен, выйдя из-за стола. – Die verfluchte Sauhunde .
Я кивнул.
Чего-то такого я и ожидал.
Я приехал сюда быстро, еще быстрее мы оформили брак с Миллой, я поселился у нее.
Наши отношения, начавшиеся вечером того дня, когда я спас женщину во время теракта, не сильно изменились, чувственного отклика с ее стороны я так не ощущал.
Но мне было с ней хорошо – насколько может быть хорошо хоть с кем-то нормальному человеку, отправившему к праотцам три десятка и еще одного собрата по биологическому виду. Во всяком случае, я чувствовал себя лучше, чем когда жил с женой, которая в последние годы перед моим отъездом меня лишь кое-как терпела.
Правда, к жене я чувствовал нечто, тянущееся еще со времен, когда я познакомился с ней курсантом четвертого курса на Елагином острове; во всяком случае, мне так казалось до сих пор. По отношению к Милле я испытывал благодарность за то, что она позволяет пользоваться своим телом и пытается скрывать, что это ей в тягость.
Сама она до сих пор находилась в шоке после смерти близких – и, возможно, не имела перспектив вернуться в состояние, пригодное для чувственного отклика, какой рано или поздно настигает любую женщину с любым мужчиной.
Однако ей было со мной не одиноко. Мы много разговаривали о простых вещах: и на кухне за столом и ночью в постели – временами она даже переходила на свой родной язык, потом спохватывалась и снова говорила по-русски. И при этом улыбалась так, что во мне начинала теплиться надежда на ее внутреннее выздоровление.
Новая семейная жизнь у меня сложилась быстро.
Но с работой ничего не получалось.
Добрый Штеффен, конечно, сильно переоценил свои возможности.
Южнославянская восточноевропейская страна представляла собой симбиоз простодушной лишь на вид Рязанской губернии и коварного исламского социума, привычного в моем родном городе. Когда здесь приходилось чего-то добиваться, возникало ощущение, будто мы пытаемся пробить ватную стену – мягкую, но непреодолимую.
Бывший напарник пытался устроить меня снайпером в отряд антитеррора, он собрал все протоколы об операциях с моим участием, добавил к ним записки от своего имени, из которых становилось ясно, что жизни заложников спасал я.
Заставив меня надеть старый офицерский мундир, который сейчас стал велик и нацепить все регалии, включая орден «За беспорочную службу России», Штеффен повел меня к местному начальнику полиции, от которого в этом городе зависело все.
Местный полицейский шеф был жирен до такой степени, что нынешний муж моей бывшей жены рядом с ним показался бы не сильно упитанным. Манерами он напоминал турка: улыбался ласково, старался не глядеть в глаза, говорил округло, кивал, со всем соглашался, многое обещал… и ничего не делал.
Во время первого визита говорил в основном Штеффен.
Сам начальник полиции владел только местным языком, по-немецки знал лишь несколько фраз, но каждую минуту называл моего напарника «герром гауптманом», а меня – «госпОдином майором». Он согласился со словами Штеффена, сказавшего, что хороший террорист – мертвый террорист и если его не убить на месте, то он выйдет из тюрьмы и возьмется за старое. Проведя с нами почти час, пролистав все бумаги под бормотание офицера из «Голубых касок» и напоив нас кофе, он велел прийти через неделю, чтобы решить вопрос с моим немедленным устройством на работу в качестве снайпера-антитеррориста.
За эту неделю в городе произошли два теракта.
Во время одного из них бандит сдался, устав ждать требуемых денег. Второй пытались разрешить вооруженными средствами, имевшийся тут снайпер, тоже посторонний, сработал плохо – террориста обезвредили, но два заложника погибли.
Через неделю шеф полиции сказал, что лично он двумя руками «за» – и даже поднял обе руки – но вопрос сложный и его нельзя решить без решения префекта республики. Я не стал уточнять, кто это такой, хотя мне казалось, что префекты есть только во Франции: Штеффен не стал возражать, а он знал все. И мы согласились прийти через две недели, поскольку даже в такой маленькой стране – которую, пожалуй, могла превратить в лунный пейзаж одна дивизия ракет «ОТР-22» – решение на уровне высшего государственного чиновника не проходило быстро.
Сколько терактов произошло за две недели, я не знал. Возможно, братья-славяне ненадолго угомонились и их не было, но, скорее всего, Штеффен просто ничего не мне рассказывал. Как не рассказывала и Милла.
Ответ префекта республики мы не узнали, поскольку начальник полиции с порога сказал, что теперь надо сделать запрос в Министерство Обороны РФ, чтобы оттуда пришли официально подтвержденные документы относительно моей службы.
Этот запрос я сделал, послал с помощью Штеффена по официальным каналам. Но сам я не верил уже ни во что.
Я не сомневался, что даже если из Минобороны через полгода придет ответ о возможности произвести меня в фельдмаршалы и присвоить звание Героя всех стран, зарегистрированных в ООН, то шеф полиции предложит выпить кофе, а потом скажет, что для оформления на работу к досье нужно приложить мое селфи на фоне обратной стороны Луны.
Я махнул рукой на все; пачка евро, которую я не отдал жене, еще не закончилась полностью, и совсем нищим я себя не чувствовал.
Штеффен тоже как-то сник; ватная стена оказалась непробиваемой и для него.
Про снайперскую винтовку, которую я сдал ему на фальшивую утилизацию, он не вспоминал, и я его не спрашивал, не желая расстраивать.
Не спросил я также ничего и даже не поздравил бывшего напарника, когда увидел на его груди новенький крест, которого перед моим отъездом не было. Я не сомневался, что Штеффена отметили за операцию по спасению Миллы, и он не был виноват, что меня оставили за кадром.
Я вообще старался не досаждать ему своим обществом, поскольку подозревал, что каждая встреча со мной является для него немым укором. Ведь он делал все, что мог и даже больше. Да и вообще никто не делал для меня по жизни больше, чем этот немец.
Как никто не проявлял ко мне такого женского участия, как южная славянка Милла.
Сегодня Штеффен позвонил и попросил прийти к нему на службу.
За это время камрад пошел на повышение: он перестал метаться в голубой каске по операциям, стал начальником местного штаба миротворческих сил и имел отдельный кабинет.
Я догадался, что вряд ли бывший напарник собирается обрадовать хорошими вестями и по тому, что он сразу стал грубо ругаться, понял свою правоту.
– Скажи лучше «еб твою мать», Штеффен, – сказал я, усаживаясь к чайному столику. – И объясни, в чем дело. Хотя и так ясно. Полицайская жаба велела сделать запрос президенту США.
– Хуже, Алекс, – покачав головой, начальник штаба сел рядом со мной. – Голубые каски уходят из этой verdammte  страны, оставляют их самих бороться со своими террористами.
– И хер с ними, – я вздохнул. – Я имею в виду террористов. Буду поменьше ходить в супермаркеты, отовариваться в мелких лавочках.
– Но ничего не выходит с твоей работой, Алекс.
– Да ладно…
Я отмахнулся еще раз.
На самом деле я почувствовал какое-то облегчение.
Решение больше не убивать почти оформилось, отказ от карьеры снайпера почти радовал.
– Деньги еще не кончились, потом куда-нибудь устроюсь. У Миллы в супермаркете собираются набирать новых охранников. Меня, я думаю, возьмут. Не туда, так в другое место. Без языка, конечно, ничего хорошего не найду, но для начала пойдет.
– Насчет охранника, Михаэль… – проговорил Штеффен, быстро взглянул на меня и замолчал.
То, что бывший напарник снова назвал меня вымышленным именем, сказало, что он нырнул куда-то в воспоминания о нашей совместной антитеррористической деятельности.
Не договорив, Штеффен рывком поднялся, шагнул к своему столу, нажал кнопку на селекторном блоке, что-то очень быстро проговорил по-немецки. Я не понял ничего, кроме того, что он обратился к какой-то фройляйн Мюллер.
Потом он снова сел рядом со мной, потер затылок и закрыл глаза.
Я отметил, что камрад даже за это время еще сильнее спал с лица.
Минут через пять в кабинет вошла молодая женщина, состоящая из одних ног и с таким бюстом, что оставалось гадать, как ей удается удерживать равновесие. Не говоря ни слова, она опустила на наш столик поднос с большой  бутылкой «Доппелькорна» и двумя стаканами. Когда женщина склонилась, показав в не до конца застегнутой белой блузке все, что до этого момента виделось лишь снизу, я еще раз понял, что мужчина во мне еще не умер.
Но снайпер, кажется, почил.
– Danke schoen, Fraulein Mueller,  – сказал Штеффен.
– Bitte sehr herr Hauptmann!
Сделав что-то вроде книксена в интернетском варианте, владелица полутонного бюста вышла вон.
– Это твоя секретарша? – поинтересовался я, проводив глазами ее зад, обтянутый черной юбкой.
И отметив, что у Миллы эта часть тела все-таки аппетитнее.
– Нет, не моя, – ответил бывший напарник, с хрустом сворачивая крышку с бутылки. – Но попросить ее об услуге я ее тоже могу.
– О любой услуге? – усмехнулся я, переводя нашу встречу во фривольное русло. – Или не совсем?
– Это не Россия, Михаэль, – серьезно сказал Штеффен, поняв вопрос. – Тут все иначе.
– В России, камрад, теперь тоже все стало иначе.
Я вздохнул, вспомнив толстого Виталия.
Вряд ли моя бывшая жена была счастлива с ним в каком-то плане, помимо денежного.
– Ни у кого ни на что такое уже нет сил.
Штеффен кивнул, явно думая о чем-то своем.
Мы молча выпили по три стаканчика подряд, потом он взглянул в потолок и заговорил:
– Твой Gewehr , камрад, пропал. Не могу сказать, куда. Думаю, ушла кому-то из местных.
– Да и черт с ним, – я махнул рукой. – Я об этой винтовке давно забыл.
Я и в самом деле переключился от прежней жизни.
Два месяца размеренного существования, без подъемов и отбоев и с постоянной женщиной в постели каждую ночь затуманили прошлое. Мне уже казалось, что лежал на позициях и безжалостно убивал террористов не я, а другой человек.
Вероятно, в том заключалась соль бытия.
– Но я все-таки имею для тебя кое-что.
Поднявшись, бывший напарник прошел в угол к сейфу, со звоном отомкнул, открыл дверцу, порылся в глубине, потом вернулся к столику и положил перед мной пистолет в оперативной кобуре и два магазина патронов 45-го калибра.
– «Кольт», – сказал я, взглянув на форму курка.
– Genau so , – ответил начальник штаба «Голубых касок». – Ты его узнаешь?
– А я должен?
– Это тот пистолет, из которого угрожали убить твою жену Миллу, но ты помешал. Теперь ты можешь с его помощью помешать еще кому-нибудь.
– Ты его заныкал после операции? – догадался я.
Штеффен уставился непонимающе, этого слова он не знал.
– Ну, утаил?
– А, ну да, это было просто. В этой стране все просто, что незаконно, и наоборот.
Он долил по стаканчикам остатки двойной хлебной водки.
– Бери этот пистолет, Михаэль. Он может тебе пригодиться.
Я молчал.
Кажется, я уже не был уверен, что смогу опять взять оружие.
Долгий перерыв в работе меня успокоил и отстранил.
По сути, я устал убивать и больше убивать не хотел.
– Номер ist gefr;st,  – сказал бывший напарник. – То есть спилен. Ствол нигде не фигурировал, можешь не быть беспокоен.
– Штеффен, я не о том, – возразил я. – Как я буду носить этот «Кольт», не имея на него разрешения? Или ты его получил?
– Нет, Михаэль, не получил. Но это никого не волнует. Это дикая страна. Ты нашел пистолет в своем почтовом ящике и идешь сдавать в полицию. Еще раз, он не фигурирует, ни с кем не связан.
– Для такого случая в России надо каждый день писать заявление о сдаче новой датой и иметь при себе. Jeder Tag .
– Так в России, а тут Нероссия. Лишних бумаг не пишут. Я тебе подобрал кобуру, сможешь носить под пиджаком незаметно. Обыскивать тебя никто не будет. Начальник полиции – der Schei;kerl , но в городе каждый полицейский тебя знает, ты великий шарфшутце и спасатель жизни.
– Ты уверен?
– Да, уверен. Возьми и носи с собой. Может быть, спасешь еще кого-нибудь.
Я кивнул.
В самом деле, спасать кого-то я уже привык.
Взглянув на опустевшие стаканы, Штеффен опять вызвал длинноногую фройляйн Мюллер, которая показалась еще более заманчивой, и она принесла нам вторую бутылку «Доппелькорна».
Наша прощальная встреча с начальником штаба миротворческих сил закончилась тем, что на улицу Драгана ****овича меня несли два миротворца.
Правда, это я помнил смутно.
Утром Милла не стала меня ни ругать, ни просто расспрашивать. Видимо, жизнь с русским мужем приучила ее ко многому до меня.

2

Штеффен уехал в Германию – я был искренне рад за камрада, который, как мне казалось, был уже почти неживой от работы в этой стране.
Я устроился на работу – охранником, как и собирался.
Но в супермаркет, где работала Милла, я не попал, там успели набрать штат охраны..
Мне удалось устроиться в только что открывшийся магазин одежды «H&M».
Меня приняли туда без проблем.
Я не собирался больше участвовать в операциях, да меня бы до них и не допустили, но на дежурство брал «Кольт». С ним мне было как-то спокойнее.
Несмотря на тяжесть, пистолет был удобен для ношения, я к нему быстро привык и даже перестал замечать на себе.
Так прошло некоторое время – я не считал дней, потому что никуда не спешил и ничего не ждал.
И в общем уже не верил, что «Кольт» когда-нибудь мне потребуется.

3

-...I’ll kill her! I’ll kill her!!!
Истерический крик, взорвавшийся над негромким гомоном магазина, вырвал меня из состояния, которое казалось равновесным.
Я вздрогнул, но успел остановить движение руки, автоматически потянувшейся за левый борт пиджака.
Помимо того, что я ничего не видел и не знал, что делать, у террориста могли быть сообщники. Вторым, третьим, десятым бандитом мог оказаться любой человек, стоящий в толпе поблизости от меня.
Любой мужчина и даже любая женщина, любой крепкий подросток. Раскрываться раньше времени было нельзя, я подумал об этом мгновенно, хотя никогда не оказывался в подобной ситуации.
Оказываться я не собирался, судьба решила за меня, и привычка решила дальше.
В гущу событий я попал впервые и в какой-то миг растерялся.
Но местные жители были привычны ко всему самому плохому, что могло случиться. Никто не закричал, не забился в истерике, не застонал в голос, не бросился к выходу. Люди в одно мгновение потеряли цвет, онемели и перестали шевелиться, и каждый пытался слиться с обстановкой.
На фоне обезличившейся массы я, вероятно, выглядел скалой, выросшей на болоте. Но я был официальным охранником, о чем говорил бейдж, прицепленный к нагрудному карману пиджака, я имел право узнать все, что нужно – это, вероятно, понимал даже террорист.
Кроме меня, тут вообще не было никого из сотрудников, кроме продавцов и менеджера.
Очень осторожно, держа рацию на виду и подняв перед собой пустую руку, я пошел месту, откуда раздался крик.
По мере того, как я продвигался, толпа редела, наконец иссякла.
Передо мной открылся закуток – отдел женского белья. На стене раскинулись обильные гроздья бюстгальтеров, слева рядами висели трусики, справа, как лианы, извивались образцы чулок и колготок, разбавленные чулочными поясами и еще чем-то, мне непонятным.
Ближе стоял прилавок, на нем горел светодиодным табло отдельный кассовый аппарат, который имелся тут в дополнение к нескольким основным, около него, бледный как смерть, стоял знакомый продавец лифчиков по имени Константин – бритый наголо, в клетчатой шляпе и с деревянной серьгой в виде креста в одном ухе.
За прилавком, облокотившись стоял еще более бледный длинноволосый парень из покупателей: видимо, ситуация застала в момент, когда он перебирал грации, полуграции и бюстье, и он тоже застыл в ужасе.
А перед прилавком – на пустом месте, выжженном страхом из толпы, стоял мужчина лет тридцати, в рубашке навыпуск и кожаном жилете.
Одной рукой он прижимал к себе черненькую девочку-подростка в майке и таких же коротких шортах, как у Миллы, в другой, у самого ее горла, сверкала опасная бритва, каких я не видел в реальности уже лет сто.
Все это промелькнуло так быстро, как будто я не обозревал всю картину сразу, а фрагментами разглядывал ее в винтовочный прицел, и тут же меня обдал ледяной ужас.
Потому что это могло оказаться концом всего.
Я был снайпером-самоучкой, освоившим винтовку Мосина на французском стрельбище, меня никто нигде не учил борьбе с терроризмом, не посвящал в детали.
Я всего лишь прочитал пару интернетских книг, прочитал там про «33-33», хотя такие знания мало что давали для реальной работы.
Даже со Штеффеном я действовал на ощупь, а не по правилам – возможно, потому и сработал тридцать один раз без проколов.
Но я был бывшим офицером и настоящим мужчиной, я умел обращаться с оружием.
И потому, не зная теории, мгновенно подумал, что бритва в тысячу раз опаснее всего остального.
Видя террориста, угрожающего пистолетом, можно было надеяться, что он игрушечный.
Или незаряженный.
Или не взведенный, даже будучи самовзводным.
И любой патрон всегда мог дать осечку.
Опасная бритва была опасна, как сама смерть.
Она не могла оказаться игрушечной и не могла дать осечки.
И даже при случайном движении руки наносила смертельное ранение.
Мне стало плохо.
Но всего на секунду.
Я служил тут охранником, я – хоть и незаконно – носил пистолет.
И, кроме того, возможно, единственный в этом магазине я имел опыт и знал, что все-таки могу без колебания убить человека, своим поведением не заслуживающим ничего, кроме смерти.
Правда, к смерти и всему, что ее оправдывало я еще никогда не оказывался так близко.
Когда я лежал на позиции, все было проще.
У меня имелся Штеффен, мои глаза и уши, источник информации, который позволял принимать единственное решение: как стрелять, если стрелять разрешалось.
Прежде, чем дело доходило до оттянутого двумя пальцами тяжелого курка «трехлинейки», внизу шла рабочая суета. Антитеррористическое начальство Штеффена оценивало обстановку, прорабатывало варианты исхода, приходило к решению. Террориста подолгу держали на грани, ублажали обещаниями, подсылали переговорщика, иногда даже давали требуемые деньги, чтобы он отпустил заложников и его можно было обезвредить без риска для других людей.
До моего выстрела над ситуацией работала система.
Здесь я оказался один на один с бедой.
Самым разумным сейчас было бы осторожно ретироваться, связаться с полицией и ждать указаний. А дальше действовать по обстоятельствам – скорее всего, отойти в сторону, поскольку я был без винтовки, без Штеффена, без прав, без чего ничего вообще.
Но я знал, что в этом городе с уходом миротворцев не осталось снайпера, вся полиция вместе взятая не могла помочь чем-то существенным.
Я не знал, что делать.
-…Who’re you, fucking bastard?
Террорист все решил за меня, смотрел в упор.
Наверняка он был подкован в вопросе; на такие акции отморозки шли, предварительно насмотревшись фильмов про бравых дебилов из ФБР, способных двумя пальцами поймать летящую пулю.
Он, конечно, ждал переговорщика и, скорее всего, принял меня за него.
– Ты говоришь по-русски? – спросил я.
Я слышал от Штеффена, что опытные переговорщики задают подобные вопросы, чтобы сбить преступника с мысли и нарушить схему, составленную им в голове.
– I’ll kill her!  – опять закричал он. – Who you, chunk of shit?!
Бритва около девочкиного горла блеснула.
Террорист сделал угрожающее движение.
Теоретическая схема не сработала.
– I’m a guard here , – ответил я. – My boss kills me if I permiss any disorder .
Я не стал ему врать.
Я не знал, что кому известно. Менеджер мог уже позвонить в полицию, за моей спиной в любой момент мог возникнуть настоящий переговорщик.
Этот тип со своей бритвой вселял в меня ужас. Он был опаснее всех самых опасных, его не стоило нервировать даже одним лишним словом.
Мне еще повезло: негодяй говорил по-английски.
Если бы он знал лишь немецкий, мне пришлось бы туго. Ведь при разговоре со Штеффеном я вставлял в речь немецкие слова, которые приходили в голову, но связные фразы строить не мог. И уж точно не смог бы понять его речь.
А знай террорист лишь местный язык – похожий на русский, но разбавленный непонятными словами – и я бы оказался тут беспомощен, как двухлетний ребенок.
В детстве я учился в английской школе, когда-то говорил по-английски почти так же хорошо, как по-русски, хотя в жизни это мне ни разу не пригодилось; в армии я говорил на другом языке.
Кажется, сейчас настал момент истины: стоило учить чертов английский хотя бы для того, чтобы спасти девочку, трясущуюся от страха.
Мне повезло в одном, по существу в главном – стоило надеяться, что повезет и дальше.
Я перевел дыхание.
Мне до смерти хотелось обрушить на голову этого человека – если его можно было назвать человеком – весь запас известных английских ругательств, присовокупить еще несколько очень грязных немецких, которым я научился у Штеффена, а в заключение покрыть вперехлест несколькими накатами русского мата. Но увы, простая брань не могла вырвать у него бритву.
Да и вообще я сразу понял, что этого типа ни в коем случае нельзя нервировать.
Если бы у него просто дрогнула рука, могла наступить необратимость.
– Don’t kill her yet , – заговорил я как можно спокойнее. – Tell me what do you want .
– Ten millions dollar and chopter to Acapulco .
Он ждал вопроса, выдал ответ мгновенно, как говорящий попугай.
Я кивнул, давая понять, что понял.
А сам подумал сразу о многих вещах.
Прежде всего, в очередной раз убедился, что все подобные идиоты помешались на вертолетах.
В том, что этот ублюдок именно идиот, сомнений не возникло: лишь идиот всерьез мог требовать доллары в стране, где ходят евро.
И, наконец, окончание «s» у числительного «миллионы» сказало, что английский он знает чуть выше уровня «твоя-моя» и разговаривать с ним нужно очень аккуратно, чтобы он не понял неправильно.
– Or I kill her .
Попытавшись улыбнуться, я спросил очень мягко:
– Why Acapulco ?
– There is place where I can have drugs and girl as much as want .
Пожелание террористом дури и девочек для себя в единственном числе вселяло надежду, что он тут один.
Но уточнять было нельзя; он каждую секунду повторял угрозу и мог ее выполнить.
– What chopter do you need ? – уточнил я. – A big one or a small ?
– A very fast chopter for one man.
Хотелось верить, что он не врет насчет одноместного вертолета.
Впрочем, ничего другого не оставалось.
Я лихорадочно думал, что мне делать, и не мог решить.
Стоило тянуть время.
– But no one chapter can go to Acapulco , – примирительно сказал я. – It’s too far from here. The fuel will go out and you’ll drown. Only some «Boeing» can go there.
– Give me «Boeing»!  – в ответ террорист почти закричал. – Or I’ll kill her. But all hostess must be naked and I’ll fuck by the way all of them.
Требование голых стюардесс в «Боинге» до Акапулько окончательно говорило, что тип неадекватен.
Осторожность, которую требовалось проявлять, взлетела до небес.
– Well, I’m a little man , – ответил я. – Wait for a while. I must go and contact my patron .
– Contact here. Or I’ll kill her .
– I can’t contact with this device!
Повертев перед собой рацию, я бросил ее на пол.
– I need to call on him by phone .
Террорист молчал, бритва сверкала.
– Otherwise I can’t provide you the «Boeing» with naked girls to Acapulco .
Разговор напоминал беседу двух сумасшедших в палате для буйных, но сама ситуация была безумной.
Я тянул время, хотя и не знал, зачем это нужно.
Не имелось высших сил, способных прийти мне на помощь и спасти девочку.
– Well go and call your boss , – неожиданно согласился террорист. – But if you shall bring police I’ll kill her .
Осторожно повернувшись, я пошел через толпу.
Мне казалось, что ремни и пряжки кобуры проступают через пиджак на моей спине, и старался отойти как можно скорее.
Я не собирался никуда звонить.
Я мог сделать это на глазах у негодяя, который держал опасную бритву у горла девочки. У меня имелся мобильный телефон, я мог достать его и позвонить. Поднять обе руки вверх и попросить, чтобы какая-нибудь посторонняя женщина вытащила его из бокового кармана, это он мог разрешить, переговоры относительно требований были в его интересах.
Но я не видел смысла звонить в полицию, объясняться на ломаном немецком, ждать, пока соединят с начальником, потом слушать его бессвязный лопот. Они не могли ничем помочь, не имея снайпера, могли лишь навредить грубым вмешательством.
Помочь мне сейчас мог только Штеффен со своими миротворцами, но он был далеко и не здесь.
Тут я остался один.
И, по большому счету, все это было не моим делом. В мои обязанности входило стоять у магнитных ворот и следить, чтобы кто-то не проскользнул мимо, отцепив на ходу бляшку «антивор». Или какая-нибудь девица не вышла в серьгах за один евро, оторвав их от картонки, к которой была приклеена магнитная полоска.
Остальное оставалось на совести местной полиции, которая не умела бороться с террором.
Но тяжелый «Кольт», подаренный Штеффеном, оттягивал плечо и говорил другое.
Наверное, можно было перестать служить, но нельзя было уйти в сторону.
Я прошел в туалет для персонала, спрятанный за перегородкой, заперся в кабине, снял пиджак, вынул пистолет из кобуры, взвел курок, сунул оружие сзади за пояс.
Я никогда не любил голливудские боевики, сейчас остро подумал, что эти киноподелки – сплошная ложь. Ведь «хорошие» парни в пустых фильмах всегда носили пистолеты за поясом, ходили так часами, ловко выхватывали оружие и лупили без промаха. На самом деле держать пистолет за ремнем оказалось неудобно; железо давило на позвоночник, мне сразу стало больно. Но все-таки я подумал, что доставать «Кольт» из кобуры, сунув руку за борт пиджака, окажется дольше и рискованнее.
Удобнее, конечно, было бы держать пистолет на спине со спущенным курком, но я ни разу из него не стрелял, не знал, насколько туг его самовзвод. Относительно случайного выстрела я не опасался: «М11» имел нажимной предохранитель на рукоятке, спуск разблокировался лишь когда пистолет плотно сидел в руке.
Сбрую с кобурой я снял и повесил на стену: пустая, она мешала.
Пиджак мой был достаточно длинным; надетый, он скрывал пистолет сзади. Впрочем, оборачиваться к террористу спиной я не собирался, опасаться следовало лишь его сообщников в толпе.
Хотя, конечно, хотелось верить словам насчет одноместного вертолета.
Казалось, что я проделал все очень быстро, но все-таки я опасался, что времени прошло много, сюда успела нагрянуть никчемная полиция и наркоман зарезал девочку.
Выйдя обратно в торговый зал, я понял, что ничего страшного еще не случилось.
На меня смотрели с ужасом и надеждой, дорога к отделу белья была почти свободной.
– Listen to me, buddy , – как можно беспечнее сказал я, снова оказавшись перед террористом. – They adopted your claims .
– Take off your jacket , – ответил тот.
Он был разумнее, чем казался.
– In some five minutes here will come a police jeep with money,  – продолжил я.
– Take off your jacket, or I kill her .
– It’ll take you to the airport where a «Boeing» will fly to Acapulco .
– Take off your jacket, you fucking son of a bitch.
Бритва сверкнула остро.
Я стащил с себя пиджак, пытаясь не делать резких движений, чтобы пистолет не выпал из-за ремня, и бросил его к ногам террориста.
– But listen to me. Your life is under danger…
– Turn around.
 -…They will kill you in jeep to airport. Free this girl first! 
– Turn around, you bloody bastard, or I’ll kill her!
Он, конечно, насмотрелся боевиков.
И знал, что за спиной любого, стоящего лицом, может оказаться гранатомет.
– Turn around!! Turn, fuck you!!!
Реальность сгустилась, превратилась в огромный кусок свинца и ударила мне в грудь.
– Shit! What a chunk is climbing up your leg?!  – не двигаясь, выкрикнул я.
Вздрогнув, террорист подался назад, бросил лихорадочный взгляд на свою ногу, по которой, конечно, не ползла никакая гадость.
«Кольт» застрял; киношный Стэйтем доставал его, как пробку из бутылки с маслом.
Левой рукой я оттянул ремень, правой схватил рифленую рукоятку, вырвал пистолет с треском брюк.
Он оказался очень тяжелым, но спуск был куда более мягким, чем у винтовки Мосина и сработал от одной мысли.
Я ничего не видел и даже слышал, только вдруг обнаружил,  что рядом с девочкой никто не стоит, а она забрызгана красным и розовым, и даже по тонким голым ногам стекает кровь.
Три шага отличались от сотни метров и круглая пуля сорок пятого калибра действовала иначе, чем заостренная винтовочная в три «линии». Террорист лежал, отброшенный к прилавку, от его головы остался только подбородок, рука с зажатой бритвой подрагивала в конвульсии, но на лезвии не было ни капли красного.
– Here you are, you bloody motherfucker!  – наконец закричал я. – =твою сраную = Тридцать второй!
Пистолет дымился. Я аккуратно спустил курок, хотел вернуть его на место, не сразу понял, что кобура осталась в туалете, сунул спереди за пояс.
И только сейчас понял, что вокруг звенит тишина.
– That’s all , – сказал я, повернувшись к людям, которые стояли немыми фигурами. – Das wer Alles. Zwei und Dreizig.
Кто-то что-то сказал, фигуры ожили, придвинулись ближе.
Девочка выскользнула из-за моей спины, рванулась к кому-то в толпе.
Какая-то женщина подошла, горячо заговорила, глядя мне в глаза.
Я провел рукой по лбу.
Мне было плохо; не верилось, что я только что провел самую страшную операцию в своей жизни, убил террориста, почти не имея шансов.
Мне захотелось сесть на пол, закрыть глаза.
И позвонить Милле, чтобы она приехала и забрала меня домой. Сам я не мог даже шевелиться.
-…Hey, man here is a bomb! ..
Вздрогнув, я обернулся.
Парень, которого я принял за безобидного покупателя, скалился из-за прилавка, повернув ко мне что-то вроде нетбука, на котором быстро бежали, убывая, большие красные цифры.
– Here you are!
Я где-то читал, что устройства с мигающими светодиодами и выразительным обратным отсчетом – еще одна голливудская фальшивка, не имеющая реального обоснования. Что на настоящей бомбе нет ни огонька: это просто несколько шашек взрывчатки, грубо смотанные скотчем, с торчащими оттуда проводами, один из которых уже подсоединен к какому-то ободранному аккумулятору, а второй держат в руке над свободной клеммой.
Этот длинноволосый дурак перенервничал, глядя на происходящее, и выход эмоций оказался в том, что он нашел в Интернете какую-то программу для дебилов, имитирующую виртуальную бомбу, и решил тупо пошутить над людьми, которые только что пережили мысленную клиническую смерть.
– Dumkopf , – сказал я почему-то по-немецки.
Цифры бежали, убывая все быстрее, наконец на мониторе вспыхнули пять прямоугольных нулей, раздался грохот, в искрах разрыва закривлялся какой-то диснеевский уродец.
– Geh du nach Scheisse, Schweinenhund,  – сказал я.
И повернулся, чтобы поднять с пола свою рацию.
В самом деле, я устал до такой степени, что мысль о том, как отработать смену до конца, казалась невозможной.
Я хотел вызвать старшего по охране, одного на весь торговый центр, где приютился этот «Эйч энд Эм» – сказать, что я ухожу и попросить прислать замену с другого объекта.
Я нагнулся, пальцы дрожали, рация выскальзывала и я никак не мог ее ухватить.
И вдруг за спиной раздался щелчок.
Потом – удар железным по деревянному.
Выпрямившись, я оглянулся.
В руках длинноволосого была зеленая граната «Ф-1», кольцо с чекой валялось на прилавке.
– Here you are .
Кажется, в голове у него переклинило.
У меня тоже что-то заело: я пытался вспомнить радиус поражения осколками, и никак не мог сообразить, чему он равен: двумстам метрам или ста – хотя люди стояли в каких-то трех.
Пистолет, выскользнувший из-за ремня, провалился в штанину и ударил меня по коленке.
Но сейчас он все равно бы не помог.
– Ложись! – по-русски крикнул я.
Прилавок оказался очень тяжелым.
Загремев, покатилась по полу касса.
Я навалился всем телом, коробка из прессованных опилок закачалась и упала.
Через несколько секунд где-то внизу раздался взрыв, меня подкинуло вместе с ней.
Когда стих стук падающих вещей, я понял, что вокруг никто не кричит так, как могут кричать раненые.
И тут же ощутил боль в левой части живота.
А по телу потекло тепло.

4

Глаза упорно не хотели открываться.
Но я почувствовал, как мою руку сжимают.
– Милла, – пробормотал я.
– Ты разве видишь меня? Саша? У тебя глаза закрыты.
– Я знаю, что это ты. Откуда ты тут?
– Мне позвонила полиция. Почему у тебя такие холодные пальцы?
– Потому что у  тебя… горячие.
Я ощутил внезапную перемену.
Тепло исчезло и мне стало холодно.
И я почувствовал, как из меня вытекает жизнь.
– Тридцать три, Милла, – выдавил я. – Тридцать три.

5

Сквозь туман в моих ушах Милла страшно ругалась на своем языке.
Я не понимал ни слова, но ощущал яростный напор.
Потом я куда-то провалился, потом снова вынырнул обратно, нашел себя на чем-то очень холодном, каким-то образом понял, что это каталка.
Не открывая глаз, я ощутил присутствие людей.
Не тех, что стояли,  около убитого мною террориста, а каких-то других.
Мужской голос произнес одно слово:
– Iver .
Потом женский сказал по-русски:
– Сколок.
По тому, что меня не спешили никуда катить, я понял, что дела безнадежны.
Хотя сам не чувствовал почти ничего, кроме холода.
Не было даже боли, хотя она должна была быть.
–…Ты, мерзкий ублюдок!..
Я с усилием разлепил веки, которые налились клейким свинцом.
Вокруг сгрудились люди в белых халатах.
Одного из них держала за шиворот Милла, в ее белой руке сверкал «Кольт».
– Милла… – прохрипел я. – Откуда…
Я облизнул губы, каждое слово давалось с таким трудом, словно я в одиночку толкал по грязи тягач «Ураган», а на нем лежала ракета, пуском которой я должен был командовать в случае какой-нибудь войны.
Должно быть, это было не со мной.
А с другим Александром Ворониным, в другой его, счастливой жизни.
-…Откуда у тебя пистолет?
– Он выпал у тебя из брюков.
– Милла…
– Я умею стрелять.
– Милла…
Я хотел сказать ей, чтобы она бросила оружие.
Что мне уже все равно ничем не помочь: я чувствовал это каким-то ненужным прозрением, хотя никогда в жизни не бывал ранен, ни разу даже не ломал руки. Но, кажется, я так устал от жизни, что внутри не осталось сил бороться.
Я убил слишком много людей, хоть они и не могли считаться людьми – но, видимо, количество перешло в качество и тридцать третий означил мою собственную смерть.
А Милле было еще только тридцать три года, у нее что-то оставалось впереди, она могла жить.
Но если бы начала тут стрелять, кого-то ранила – то ее саму посадили бы в тюрьму, а толстый начальник полиции, не решившийся взять в свой штат единственного снайпера-террориста, потирал бы руки и спокойно пил кофе.
Однако говорить это не осталось сил.
– Саша, я потеряла одного мужа, – ответила Милла. – И не дам им отнять  второго. Эти…
Выброшенное ругательство прогремело, как очередь из автомата.
–…Не хотят делать операции. У них нет того и другого. И лекарств и доктор в отпуске. Но я заставлю их…
– Милла…
–…Тебя отвезут в аэропорт, потом в…
Название города, которое она произнесла, ничего не сказало.
Все города тут назывались одинаково, они и были одинаковыми. И вряд ли хоть в одном из них могли помочь мне, уже готовому проститься с жизнью.
Она пролетела как-то слишком быстро и не могла повториться заново и по-другому.
Милла извергла очередной водопад слов, обращенных к соотечественникам.
Я закрыл глаза – точнее, они закрылись сами.
Моей жене возражали мужские голоса, сразу несколько – она рявкнула в ответ, потом прогремел выстрел.
По тому, как сверху что-то посыпалось, зазвенело и застучало, я понял, что Милла стреляла в потолок.
Никто, конечно, не был ранен, но омерзительно завизжала какая-то девица.
– Sve ;u vas upucati , – спокойно крикнула жена и выстрелила еще раз.
Мужчины заговорили все одновременно, я несколько раз услышал слово «Морфилонг», но не знал, лекарство это или какая-то их местная столица.
Мне было все равно.
В моих закрытых глазах плыли странные картины.
В голове тряслись непонятные мысли.
Я ни с того ни с сего вспомнил, что у одного моего приятеля по военному училищу была девушка-латышка. Ее звали Аушра, только я не помнил на какую из «А» падало ударение.
Эта девушка едва говорила по-русски, но относилась в моему русскому сокурснику так же, как ко мне относилась Милла, готовая перестрелять всех, чтобы вытянуть меня с того света.
Хотя я не был уверен, что сам я этого хочу.
Тот парень, которого любила белокурая Аушра, хорошо играл на гитаре и пел разные песни.
Сейчас вспомнилась одна из них, непривычная для романтико-туристического репертуара.
Там были страшноватые слова:

«Ангел стоял возле кровати,
Как санитар – в белом халате.
Ангел воздел белые руки
Жизнь не берет нас на поруки…»

-…Саша, держаться, держись!..
Я опять ощутил обжигающее прикосновение Миллы.
-…Я отдам тебе кровь… Всю кровь, какая у меня есть. У меня группа донора … Ты останешься жить…

«А над Москвой трубы дымили,
Стыл эскадрон в пене и мыле,
В тысячный раз шел образцово…»

Что и куда шло, я забыл.
В годы молодости слушать песню о том, как кто-то умирал и об этом рассказывал, казалось диким.
Сейчас она, наверное, пришлась бы кстати.
Милла опять крикнула что-то по-своему и выстрелила в третий раз.
Я отстраненно подумал, что в магазине «Кольта» израсходована ровно половина патронов.
И если она не станет стрелять в людей, а лишь разгромит больницу, или где там я сейчас находился, то ее привлекут за хулиганство, которое можно списать на состояние аффекта.
Пока я думал об, прогремел следующий выстрел.
У Миллы осталось всего три патрона.

«И притомясь, с летней эстрады
Мучили вальс те ж оркестранты…
Что это: гнев или немилость?
В мире ничто не изменилось.»

Что-то все-таки изменилось: Милла больше не стреляла, но меня куда-то покатили.
Как мертвого, ногами вперед.
Впрочем, вероятно, в этой стране были другие законы.
В гаснущем сознании звучали остатки песни:

«Я уходил в белой сирени,
У трубачей губы серели.
Это опять мамина странность –
Я же просил без оркестрантов…»

Раздался еще один выстрел.
Потом еще.
Последнего не прозвучало.
Один патрон Милла оставила про запас.
Меня катили все быстрее.
Музыканты опустили трубы.
Они устали играть.




*******************************************
ВЫ ПРОЧИТАЛИ ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ.

Полный текст можно приобрести у автора –

обращайтесь по адресу victor_ulin@mail.ru

*********************
АННОТАЦИЯ

Библейские заповеди запрещают убивать. Но является ли убийцей человек, который обезвреживает террориста, но спасает при этом десятки жизней заложников, вовлеченных в экстремальную ситуацию? Снайпер-антитеррорист живет над заповедям, поскольку охраняет мир, даже если не носит голубую каску. Но он тоже человек, ему хочется покоя и любви, он ищет их, хоть и не всегда находит. Эта книга не основана на реальных событиях, место и действие достаточно условны, но проблемы не становятся менее острыми.

******************************************

                2015-2019 гг.


© Виктор Улин 2007 г.- фотография
© Виктор Улин 2019 г.
© Виктор Улин 2026 г. - дизайн обложки.

http://ridero.ru/books/33_4/

90 стр.