Затерянное племя, продолжение

Проходила серая ночка.
Из сумы выпала медная монета.
Покатилась по небу.
К полудню стала золотой.
Капли золота попали на лицо девчонки.
«Какая веснушка! А глаза голубые» - весело подумал мальчишка.
Заигрались золотыми осколочками плотвички в теплой заводи.
Разлилось золото на пшеничных полях. Заволновалась пшеница, налилась тугими колосьями.
Скользнула золотая монета в узкое окно, упала на царскую ладонь.
Самым богатым почувствовал себя царь.
И написал царь: « Лучше малое праведника, чем богатство бесчинное»


     Дождь лил по огромным окнам ДК. Танцующие фигуры за стеклом в зале походили на картину подслеповатого импрессиониста.
С улицы музыка не слышна, но он узнал ее. Самба.
Давно запретил себе вспоминать прошлое, и надо же, так попасть.
Случайно, проходя мимо, увидеть.
Юношей занимался в студии бальных танцев.
Изношенное бродяжничеством тело вспомнило движения. Он стал топтаться на месте, неуклюже подтанцовывая.
Дождь лил, не переставая, смешиваясь со слезами.
А за стеклом все танцевали мужчины, нарядные женщины.
Промокнув до последней нитки, побрел прочь от ДК.
« Все из-за баб, вечно им мало было, хоть наизнанку вывернись.
Деньгу большую любили. Попробуй ее достань, если не смухлюешь.
Да, что там, ( в этот раз он решил быть честным перед собой) красиво пожить тоже хотел.
Кто ж даст без конца веревочке-то виться!?»

Горечь сменилась слабостью. Он вернулся к своим в переход.
Когда набралось достаточно денег, бродяги засуетились, а он так и сидел на картоне,
безучастно разглядывая прохожих.
Прохожие не обращали на него внимания, куда-то торопились, с грустными осенними лицами.
Принесли водку, много водки.
Не заметил, как растянулся на картоне.
Ночью ему стало плохо, не хватало воздуха. В глазах темнело. Он встряхивал головой, часто моргал , чтобы прогнать темноту, но она только сильнее сжимала его.
Слабой рукой попробовал разбудить пьяного приятеля, тот промычал в ответ и отмахнулся.
Сделав над собой усилие, пополз по переходу, по ступенькам.
На улицу, там могут быть люди. Люди, которые давно перестали признавать в нем сородича, и он платил той же монетой, но сейчас, ночью ему хотелось к ним.
Ветер гнал снежинки.
Первый снег.
Он дополз до забора. Еще не убирали. Так и валялись со вчерашнего вечера стаканчики, обрывки газет, окурки, пластиковые бутылки.
«Ну вот, ты и помираешь под забором.» Сказал он сам себе, или это кто-то сказал, отчетливо и громко.
Тяжелая голова клонилась. Попытался отгрести кучи мусора от себя, чтобы лечь на чистое, на первый снежок.
И вдруг, до дикого звериного чувства, до исступления ему захотелось тепла человеческого жилья и, почему-то, именно белых простыней.
Ярость нарастала, он задышал глубоко, чувствуя с каждым вздохом облегчение.
Сильный озноб прогнал слабость. Понял, что может идти.
Осторожно, цепляясь за забор, встал на ноги.
«Дойду до Люблинской ночлежки, после видно будет.»