Наш дорогой Леонид Ильич

Это было в далеком мае 1982 года. В Кремлевском
Дворце съездов проходил XIX съезд ВЛКСМ,
делегатом которого я был избран

   Этот съезд, думаю, мало отличался от других подобных форумов. Было очень  много интересных встреч с выдающимися людьми нашей страны и иностранными гостями. Память навсегда сохранила общение с космонавтами и артистами, спортсменами и писателями.
    Помню незабываемый миг, когда фронтовой разведчик Мелитон Кантария внес в зал Знамя Победы – то самое, которое он со своими боевыми друзьями установил над рейхстагом в мае 1945 года.
Помню выступление не менее легендарного героя Великой Отечественной войны – летчика Алексея Маресьева. Помню, как маршировали в проходе ребята из Всесоюзного стройотряда, которые прямо после съезда отправились на строительство Байкало-Амурской магистрали.
     Словом, скучать не приходилось. С раннего утра до глубокой ночи день делегатов съезда был заполнен бесконечными пленарными заседаниями, дискуссиями и «круглыми столами». «Для разрядки» перед нами выступали самые знаменитые певцы и музыканты той эпохи. Запомнились Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Муслим Магомаев, Валентина Толкунова…
    И все было хорошо. В один из дней на заседание прибыл Леонид Ильич Брежнев – Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, четырежды Герой Советского Союза.
     Появление «дорогого Леонида Ильича» и лиц его сопровождавших в зале заседания было встречено стоя. Бурные аплодисменты не смолкали минут десять, время от времени прерываясь громовыми раскатами криков: «Ленин, партия, комсомол!!! Ленин, партия, комсомол!!!»
    Много лет спустя меня спрашивали: «Скажи честно, что там с вами делали? Откуда такой подъем энтузиазма при «железном занавесе» и отсутствии гражданских свобод? Вас инструктировали, запугивали, подпаивали или что?» Признаться, в молодости я не находил ответа на этот вопрос. И только сейчас, когда с тех памятных дней прошло полжизни, начинаю понимать, что этот эмоциональный взрыв был следствием молодости, веры в светлое будущее, уверенности в том, что в борьбе между добром и злом ты находишься на правильной стороне баррикады.
    Но вернемся в зал заседаний XIX съезда комсомола. На тот момент, всего за полгода до своей смерти, Брежнев уже чувствовал себя не очень хорошо, передвигался медленно и неуверенно, в разговоре заглатывал отдельные слова и целые предложения. Присутствующие делали вид, что ничего не замечают и не испытывают иных чувств, кроме счастья оказаться рядом с вождем…
     После начала перестройки о Брежневе было многое сказано и написано. Стали известны факты о том, что он неоднократно обращался к товарищам по Политбюро ЦК КПСС  с просьбой отпустить его на покой. Но они, такие же пожилые и больные люди, панически боялись перемен.
     Однако все это стало известно намного позже. А тогда я, да и многие другие делегаты, напряженно наблюдали, чем же закончится соревнование между Брежневым и текстом выступления, которое ему подсунули.
   Наша делегация находилась на верхнем ярусе Дворца съезда. Это позволяло до мелочей видеть происходившее внизу, в партере зала.
     Кое-как осилив приветственную речь, Леонид Ильич побрел в президиум. И вдруг споткнулся и бумага из папки, где лежал текст, разлетелась по сцене. Будущий генсек Константин Черненко, как жалкий клерк, проворно бросился собирать листы, кто-то еще выскочил из-за стола…
    Возникла комичная ситуация, сильно подпортившая наше впечатление от съезда. Но никто никому не сказал ни слова. И не потому, что чего-то боялись. Эпоха  Брежнева отличалась либерализмом, и даже бесчисленные анекдоты про Брежнева грозили рассказывающим, если член КПСС, в худшем случае партийным порицанием, но никак не тюремной камерой.
   Так что мы сочувственно молчали не из страха, а потому, что были воспитаны иначе, чем нынешняя молодежь. Смеяться над пожилым и больным человеком мы сочли бы бестактным и непорядочным. Хотя чувство внутренней неловкости из-за этого конфуза испытывали, наверное, все…