Глава 7 Моя студенческая молодость

Учеба на дневном отделении в гуманитарном институте

Учеба на дневном отделении в гуманитарном институте — светлые годы моей жизни. Я занималась любимым делом, мне нравилось слушать и записывать лекции (конечно, тех преподавателей, которые были для меня особенно интересны). Я даже старалась садиться на первый ряд, потому что соседи постоянно шушукались о сердечных делах.

В первый день занятий в институт меня провожал папа. Я помню выражение торжественной гордости, с каким он вел меня под руку. Как невесту к алтарю. Папа был счастлив, что я, единственная в семье, получу высшее образование.

Волосы мои были заплетены в две косы с бантиками — как в школе. Никого больше с бантами не было, но я не придавала этому значения. Так было привычно и удобно. Я никогда не умела эффектно уложить длинные волосы. Наверное, обо мне думали: из провинции.

Факультет наш назывался историко-филологическим (широкий профиль — узкий кругозор). Дисциплин было столько, что выучить все не хватило бы ни ночи, ни дня.

От сессии до сессии
Живут студенты весело,
А сессии всего два раза в год!

Была такая песенка, и мы, молодые, ей следовали.

Я не стремилась везде успеть. Более того, нередко останавливалась на развилке дороги: с одной стороны — кинотеатр, с другой — институт. И, надо признаться, ноги порой сами поворачивались в кино — на новый фильм. Но я этим не злоупотребляла, да и учеба увлекала меня больше.

Из моих первых преподавателей больше всего запомнился профессор Н. В. Водовозов, читавший древнерусскую литературу. Он очень походил на былинного Илью Муромца. Требуя тишины, профессор изрекал густым голосом:

— Одного замечу — всю лавку долой!

Помню его неспешный рассказ о княгине, которая ехала морем с одним купцом. Он стал ее обольщать. Она подвела его к левому борту:

— Отведай водицы.

А потом и к правому:

— И тут отведай. Велика ли разница?

Тот отвечает:

— Вода — она и есть вода.

— Правильно, — говорит княгиня, — у тебя своя жена есть, что ж ты ко мне льнешь?

Старославянский язык завораживал, но требовал большой усидчивости, как и изучение любого иностранного языка.

Нравились лекции по фольклору. «Деука на лауке вереуку ует», «Бежала овча мимо нашего крыльча, да как стукнечча, да перевернечча. "Овча, овча, возьми сенча!" А овча и не шевеличча» — и другие цоканья, чоканья, говоры и диалекты.

Один преподаватель говорил на семинаре, что много работал над книгой о языке и что мы должны ее прочесть. Он показал нам обложку:

— Вот, видите: авторы — Иванов, Петров и др. Так вот: «др.» — это я.

Литературоведение вел профессор Ревякин. Самая первая лекция. Он долго рассказывал, что Катерина (драма Островского «Гроза») вывела его в профессоры — недавно защитился. Закончил же лекцию громким возгласом:

— Счастье в трубе!

Устал, оговорился. Конечно, так его и прозвали.

Некоторые студенты развлекались тем, что собирались в коридоре, когда он шел, и выпускали одного вперед:

— Здравствуйте, профессор.

Тот всегда отзывался:

— Привет, друзья!

Хотя перед ним стоял всего один человек.

Первая сессия прошла благополучно — сдали все. Даже те, кто не слишком утруждал себя учебой.

Помню студентку, которая говорила:

— Канада, которая, как известно, находится на западе от Америки...

— Как это? — удивляется преподаватель.

— Ну вот я у карты стою — она же на западе!

Другая так начала отвечать по теме творчества Мопассана:

— Писатель работал над образами рабочих, моряков и других людей тяжелого физического труда. Возьмем, к примеру, его рассказ «Пышка»...

(Заглавная героиня этого рассказа, как известно, была представительницей самой древней профессии.)

Добрейший профессор В. И. Бочкарев пытался вытащить студента, ни разу не посетившего лекций по русской истории.

— Так, голубчик, какое главное сражение Северной войны? Ну, «погиб, как швед», ну, «как швед под...»

Изо всех углов:

— Под Полтавой!

Нет, не помнит!

— А вот Лжедмитрий — это... Это кто был? Само... Ну, голубчик, само...

— Самоед?

— Да что вы, голубчик, — опешил профессор. — Самозванец!

Но студенческая жизнь состояла не только из лекций и экзаменов. Мы учились в тот период, который потом назвали хрущевской оттепелью. На ХХ съезде партии Хрущев сделал доклад о культе личности Сталина, намечалось много реформ, которые впоследствии получили отрицательную оценку. Но были и большие победы, особенно в освоении космоса. В общем, часто происходили события, вызывавшие взрыв эмоций, особенно у молодежи. Возникала иллюзия, что наше общество в ближайшее время сделает рывок не только в науке, но и в общественной жизни, в борьбе за права и свободы человека.

Одной из идей Хрущева было освоение целины, чтобы вырастить как можно больше хлеба. Конечно, стремились привлечь к уборке урожая комсомольцев. Велась мощная пропагандистская кампания.

И я изумила своих родителей, когда показала комсомольскую путевку — добровольное согласие ехать в Казахстан. Это был мой первый самостоятельный выбор. Мне очень хотелось увидеть новые места и вообще — вырваться на свободу. Я не знала, что меня ждет, но ветер странствий подхватил меня и увлек в неведомые края — на целину.

И я никогда не пожалела о том целинном лете.

После целины наша студенческая жизнь продолжалась в обычном ритме, но каждое лето большая часть каникулярного времени уходила на обязательные общественные работы. Это был бесплатный труд: мы убирали картофель и другую сельскохозяйственную продукцию, работали в городе на стройках подсобными рабочими, проще говоря — чернорабочими. А потом была обязательная педагогическая практика — пионервожатыми в лагере.

Главное, конечно, была учеба. Но, оставаясь верной себе (запоминала только то, что мне нравилось), отличницей я не стала, хотя и в отстающих не числилась.

Особенность нашего вуза состояла в том, что девушек было большинство, а мальчиков — совсем немного. Их разобрали еще на первом курсе. Считалось престижным выйти замуж на последних курсах, перед распределением, когда могли заслать куда Макар телят не гонял. Поэтому чем старше становился курс, тем чаще всплывала проблема «вуза», что расшифровывалось как «выйти удачно замуж».

На лекциях постоянно возникал шепоток, обменивались новостями. Я этим не заморачивалась, считая, что все само собой произойдет. Обычно я садилась на первый ряд, чтобы спокойно слушать преподавателя. Там же сидели и отличники, но почему-то выговоры нередко доставались именно мне. Возможно, потому, что, если мне становилось смешно, сдержаться я не могла.

Например, важная напудренная дама, читавшая курс зарубежной литературы, рассказывала о творчестве Вальтера Скотта и произнесла:

— Ну, это произведение написано чисто в скоттской (то есть Скотта) манере.

Мне стало смешно, а она грозно посмотрела на меня:

— Перестаньте болтать!

Еще был такой случай. Лектор долго рассказывал об истории династии Саманидов и привел пример, как во время торжественного юбилея одного шаха произошла потасовка и в пылу борьбы за власть нечаянно зарезали самого юбиляра. Я невольно рассмеялась, а он вдруг:

— Что это? Выйдите из аудитории!

А ведь, в отличие от большинства, я действительно слушала его лекции.

Время хрущевской оттепели вносило свои коррективы в нашу общественную жизнь — все были сильно политизированы. Один наш лектор, чуть ли не озираясь по сторонам, говорил громким шепотом:

— Согласно последним данным секретной американской разведки...

А концерты бардовской песни! А туристские фестивали в большой Ленинской аудитории! Здесь же выступали артисты МХАТа, здесь же работали студенческий театр, КВН. Приезжала семья Никитиных с идеями семейного воспитания, а их дети бегали босиком по снегу. Формировались студенческие отряды: одни изучали говоры в деревнях, другие ехали на археологические раскопки в Крым, третьи работали добровольцами в детских домах. Были романы, были трагедии, было много свадеб, в том числе и интернациональных.

Меня удивляло и другое. У нас училась девушка из очень бедной семьи. Одета она была аккуратно, но держалась очень зажато и старалась быть незаметной. Потом я стала замечать, как она вдруг похорошела, словно засветилась изнутри. Одеваться стала, можно сказать, в английском стиле: все очень тщательно подобрано и отлично сшито. Мне сказали, что она вышла замуж за какого-то пожилого родственника. Мужа она не любила, а он ее обожал и лелеял. И вот тут возникает философский вопрос: что есть счастье?

Моя студенческая молодость проходила, можно сказать, в лучших библиотеках Москвы — Исторической и Библиотеке имени Ленина. Я сидела там до самого закрытия. Если бы читала книги по программе, у меня вполне мог быть красный диплом. Но я, как всегда, читала хаотично: то, что видела на стендах «Новые поступления», толстые журналы, а также «Огонек», «Крокодил», «Советский экран» и другую интересную периодику, современную литературу.

А «Песнь о Роланде», по которой мне предстояло выступать на семинаре по Средним векам, лежала под стопкой всего этого богатства. Изредка угрызения совести все же заставляли меня открыть то, что требовалось. Ну и нудный же этот Роланд со всеми своими походами и битвами! О, Господи! И он снова отправлялся вниз стопки.

В результате доклад получился скороспелым, а профессор Лесников, обожавший Роланда, остался недоволен. Он ждал от меня тщательного исследования, засыпал вопросами, но не могла же я ответить:

— Отстаньте, профессор, последнюю часть я не дочитала.

Именно в Ленинской библиотеке со мной произошел один случай.

Сижу, наслаждаюсь чтением чего-то совершенно далекого от моей учебы и вдруг вижу: по ковровой дорожке между столами идет моя мама!

В библиотеку посторонних не пускали, только по читательским билетам. У мамы такого билета не было, но она каким-то образом прорвалась.

Что случилось?

Я быстро спрятала яркие журналы, которые сразу выдали бы меня с головой.

Мама тревожно спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. А что случилось?

Оказывается, произошло вот что.

На нашем кухонном столе стояла кастрюля с супом, а рядом сидела дочь соседки. Она училась в МГУ. Ей нужен был свободный день, и она вызвала врача на дом. Решив поднять температуру, стала нагревать градусник до тридцати восьми, но перегрела его до сорока двух. Начала стряхивать лишнее, ударила кончиком — и ртуть пролилась. А куда? Либо в щель на полу, либо в нашу кастрюлю.

Мама, вернувшись с работы, испугалась, что я уже успела поесть супа с ртутью, что мне станет плохо и я даже потеряю сознание прямо в библиотеке. Вот она и приехала, преодолев все преграды.

Так было всегда. Телефона у нас не было. Стоило мне немного задержаться, мама уже хваталась за сердце:

— У меня руки-ноги дрожат. Думала, ты под машину попала.

Однажды, когда мы были на целине, среди нас, студенток, искали Соколову. Хорошо, что в отряде нас было несколько однофамилиц.

Меня спрашивают:

— Ты ничего домой не писала? Не жаловалась? А то чья-то мамаша в райком прибежала с письмом, что у нас тут девочка без медицинской помощи лежит. Это Макарову сообщили — руководителю нашему.

Я отвечаю:

— Нет, я ни на что не жаловалась.

Только теперь понимаю, что это моя мамочка и была. Ведь я ей писала: Лида лежит, мы ночуем с ней, а по мне ходят котята, цыплята и чуть не утята. Мне казалось, я просто описываю свои впечатления.

Я очень люблю мамулю, но тревожность у нее просто зашкаливала. Стоило немного пролить борщ — сразу:

— Что это? Кровь? Ты голову себе пробила?

И так всегда...

Конечно, она переживала за меня, но я ездила на все «общественно полезные мероприятия»: как комсомольцы мы не могли отказаться. Да и просто мне все было интересно. Вот только организация таких работ оставляла желать лучшего. Надо собирать свеклу, а ни вил, ни лопат нет. Тяну за листья — корнеплод остается в земле. А сдавали по весу, существовала определенная норма.

А еда... Придешь в столовую — одни полухолодные макароны. Что-то брали с собой из дома, но ведь на целый месяц этого не хватало. Как-то наши ребята поймали гуся, зажарили его в поле и съели. Конечно, плохо — комсомольцы называются. Но не умирать же с голоду! А тут еще после работы придем, а хозяева обедают: домашний борщ, чесночок, огурчики хрустят — сил нет!

Мы, девчонки, спали на полу. Ночью я слушала по старенькому приемнику:

— Пип-пип-пип!

Передавали сигналы спутника. И я с гордостью думала: наш, советский!

А что творилось, когда полетел первый космонавт — Гагарин! Помню, как все рванули на Красную площадь, а первыми вышли студенты Второго медицинского института. На белых халатах писали лозунги, приветствия, вокруг было море народа.

Маринка Стачкова (фамилия изменена), моя сокурсница, тогда всем повторяла:

— Я знала, знала от знакомого, но молчала, потому что тайна.

Я ей говорю:

— Молчи! Тебя и пытать не надо, ты сама все расскажешь. Скрывала она!..

Да и вообще время было очень насыщенным. Летом — поездка на целину, осенью — в совхоз...

В совхозе вечера темные, фонарей нет. Мы от знакомых придем в свою хату, старички наши уже спят, похрапывают. Нина шепчет:

— Девочки, только тихо.

И тут старик как выдаст очередь:

— Пук-пук-пук-пук-пук!

Мы — на пол. Сдержаться не можем, рты зажимаем — никогда так не хохотали до слез! Потом ползком на свои жесткие холодные матрасы — полуголодные, продрогшие после работы в поле, а все смеемся, спасу нет. Молодость!

Не могу не вспомнить добрым словом тетю Дусю из деревни Ступино. Нас жило у нее пять девочек. Мои подруги поселились в другом доме, а я оказалась с другими однокурсницами. Вели они себя высокомерно. Хозяйка угощала нас молоком — у нее были коровы, куры, большое хозяйство. Так они брезговали пить из ее кружек: ждали, пока я выпью, а потом брали мою. Я терпеть этого не могла.

Надо сказать, в тот месяц погода стояла мерзкая: ветер, поле развезло — одним словом, жуть. И вот за три дня до отъезда девочки говорят:

— Больше не можем, поедем в Москву.

— Это как?

— Дойдем лесом до станции или поймаем попутку. Пойдешь с нами?

Я отвечаю:

— Вы с ума сошли! Вот-вот уедем нормально. Какая попутка? Ночь на дворе.

Но они все равно ушли.

И тут моя жизнь сказочно переменилась.

Тетя Дуся уложила меня на кровать, на широкую пуховую перину. По утрам жарила оладушки, угощала соленьями и вареньями. Я отказывалась, говорила:

— Спасибо, мне нечем заплатить.

Она отвечала:

— Молчи. Очень ты мне одну родственницу напоминаешь.

Ну а я помогала ей чем могла.

Помню, как-то во дворе увидела девушку у колодца — настоящую русскую красавицу. Я подошла, поздоровалась, а хозяйка представляет:

— Вот, приемная моя.

Мы с тетей Дусей жили дружно. По вечерам я уже никуда не уходила. Однажды она села сбивать масло. Света нет, только керосиновая лампа.

Я говорю:

— Можно я попробую?

Стала крутить ручку. Руки устали, надоело, а бросить стыдно — сама ведь напросилась. Кручу, думаю: не смогу! И вдруг — о радость! — появился маленький-маленький кусочек масла. Наконец-то!

Очень трогательно она меня провожала. Мы ехали на грузовой машине. Следом шла телега с нашими вещами. Тетя Дуся сама поставила мою дорожную сумку и строго наказала возчику:

— Ванятка, доглядай за этим чемоданом.

А мне в обе руки всучила огромные авоськи с картошкой, свеклой, морковью, длинными связками чеснока и сушеных грибов.

Как я ни убеждала сокурсников, что она мне не родная, никто не поверил.

Мама была очень довольна этой моей поездкой, а авоськи я потом отправила тете Дусе посылкой. Она написала мне свой адрес на листочке.

Перевязывая мою сумку бечевкой, попросила:

— Ты мне веревочку-то верни.

Я еще тогда подумала, что крестьянин и веревочки своей не бросит — в хозяйстве все пригодится.

Письма она писать не любила, а встретиться нам больше не довелось. Так добром ее и вспоминаю.