Судьба мудрее. Глава 10. Бабушка

      Родителей мамы я совсем не знала. Слово "погибли" меня пугало, печалило и, будто эхо войны, долетало прямо до сердца. В самый разгар Великой Отечественной, задолго до моего рождения, деда и бабушку расстреляли немцы. Случилось это где-то в лесу под Псковом. По навету предателя каратели обнаружили отряд партизан и никогошеньки не оставили в живых. Место безмогильное даже не отыскать... Дедушка руководил группой сопротивления, а бабушка была при нём связной. Молодыми да красивыми они ушли воевать с фашистами, такими и остались на блеклых фото с мятыми уголками. Раскладывая рядком старые снимки и вглядываясь в каждый штришок, я могла только представлять родных людей. 
      От красивого темноволосого мужчины притягательно веяло мужеством былинного богатыря, он казался праведным, могучим и всесильным. Но совершенно недоступным! Ах, как я жаждала познать кровные узы! Был бы дед жив, обласкал бы меня взглядом, взял на руки, прижал к себе крепко-крепко, защекотал усами колючими и оградил от напастей разных. Я бы очень-очень его любила! Просто обожала! И бабушку, конечно. Она тоже была пригожей: высокая, стройная, глаза светлые, большущие, лицо округлое с ровным носиком и пухлыми губками, взор ясный, русая коса до пояса да тонкие брови вразлёт. Я мечтала о нашем внешнем сходстве, но природа так не расщедрилась. Может, хоть неслабый характер передала мне в утешение. 
 
      Мама рассказывала, что её семья жила в любви и согласии, родители содержали большое хозяйство, шестерых здоровеньких детей народили. Дед был председателем колхоза, селяне его уважали, как к отцу родному шли за советами. Трудились все с утра до ночи, дома добротные строили, урожай хороший с полей и огородов снимали. Мелкой живности не считали, да и крупной скотины хватало. Никто не голодал. По осени справляли свадьбы, зимой ремонтировали технику и подворья.
      Потом чуть ли не в каждую хату пришли немцы, обобрали хозяев до последнего зёрнышка и подожгли деревеньку. Кто не успел в лесу укрыться, сгорел заживо. Маму с братьями и сёстрами лесник полгода прятал в крохотной избёнке. Но за одним трехлетним мальцом не уследил - придорожная мина разорвала его на кусочки. Как только стихли бои в округе, остальных детей вывезли в тыл. Они воспитывались в разных детдомах и быстро потеряли друг друга из виду. Так что по этой линии тёти и дяди были от меня далеки.   
 
      Зато со стороны отца родственников насчитывалось немало. Все они жили рядом и ходили мимо нашего с мамой дома, не заглядывая "на огонёк". Единственная бабушка Маша привечала меня очень редко. Она была женщиной простой, крупной, грузной, нерасторопной. Внешность имела заурядную, грубоватую, натуру - властную, громогласную и вечно недовольную. Пребывала старушка в сомнительном здравии, соответствующем глубоко пенсионному возрасту. Толстые ноги-колотушки передвигала с трудом, дышала шумно-натужно, тонко присвистывая. А широким задом и мощной грудью комично заполняла весь дверной проём.
      О своём роде-племени баба Маша никогда не упоминала, жила одиноко и незаметно в захолустном дощатом бараке. Много лет ждала, когда городские власти снесут допотопную хибару и дадут взамен благоустроенную квартиру. Её пенсия была мизерной, потому что трудовой стаж набрался весьма скромный. Финансы не позволяли улучшать жилищные условия, и бабушка равнодушно довольствовалась тем, что есть, даже большую стирку-уборку затевала в кои-то веки раз. По молодости она была бойкой, симпатичной, но, похоже, не слишком смышлёной.

      Мария шибко любила весёлых красавцев, которые с незавидным постоянством становились отцами её детей, только вовсе не мужьями. Ребятишки один за другим рождались слабенькими, часто болели, иногда умирали в младенчестве. Однако трое из них крепко уцепились за жизнь. В числе счастливчиков был и мой папа. Нежеланные отпрыски росли и воспитывались у старшей сестры бабули и в интернате с минимумом родительского участия.
      Горе-мамаша часто меняла сожителей, но на старости лет осталась без семьи. Зарабатывала "копейки" на пропитание приглядом за чужими детьми. Со мной бесплатно возиться не хотела и при каждой встрече подчёркивала своё нищенское положение. А наше было ненамного лучше. Вот и сидела я в тесной комнатушке целыми днями, разделяя одиночество с книгами, плюшевыми игрушками и единственной куклой. Когда слишком скучала, просилась к бабушке. Мама вздыхала, собирала угощения и нехотя отводила меня в гости на пару часов. Сама она там не оставалась.

      Комната бабы Маши в стареньком покосившемся и почерневшем доме была узкой, тёмной, затхлой и грустной. Солнце почти не пробивалось сквозь плотные занавески с размытым клетчатым рисунком. Они походили на полинявшую скатерть с неотстиранными пятнами, неуместно прицепленную к оконным рамам. Подвижной расплывчатой тенью в окно заглядывала кривобокая сирень. Её сладкий густой аромат проникал во все щели, но сырости не освежал. Во мраке чудилось, что бабушка занимает каждый сантиметр свободного пространства. Как бы ненароком меня не раздавила! Прятаться было некуда, и я скромно усаживалась за исцарапанный стол в ожидании чая с вареньем. Подавался он в оббитых железных кружках чёрным, горьким и горячим. Правда, пах хорошо.
      Скудная трапеза затягивалась. Пока крутой кипяток остывал, я вертелась на скрипучем стуле, с прохладцей удовлетворяя бабушкино любопытство. Она любила расспрашивать про мамины дела, мои её не волновали. От "задушевных" бесед я быстро утомлялась, сникала, но больше заняться было нечем. Шалить запрещалось строго-настрого, потому что на убогой железной койке, вплотную прижатой к голой белёной стене, постоянно спали или тихонько копошились двое незнакомых ребятишек лет трёх-четырёх. Бабушка кормила их молочной кашкой и поила киселём, затем вытирала обляпанные рты и сопливые носы краем несвежей юбки или замасленного фартука. Я радовалась, что не болела: не придётся сморкаться в её грязный подол. 
 
      Потом бабушка баюкала деток или совала им печенье и сажала на горшки. Внучке полагалось не мешать, шум-гам не устраивать. Я слушалась и в любую погоду долго гуляла на улице. Собирала одуванчики, травинки с пушистыми колосками и пёстрые цветочки с неведомыми названиями. Плела из них яркие ароматные венки, играла с озорными, но приветливыми соседскими мальчишками. Бабе Маше нравилось, когда меня не было рядом. Подарков нам с мамой она сроду не делала, я их и не ждала. Но была в негостеприимном доме одна безделушка, которая пришлась мне по сердцу.
      Маленькая тёмненькая железная коробочка с жёлтыми разводами по краям и углам стояла на верхней полке буфета. Её золотистый блеск пробивался сквозь запылённые стёкла дверок, и я, как околдованная, ходила вокруг да около: потрогать бы недоступную штучку, открыть, заглянуть внутрь. Что за сокровища там спрятаны? Шкафчик, где хранилась яркая жестянка, закрывался простенько. Ключ висел на видном месте, но высоко. Улучив момент, я бесстрашно залезла на табуретку, встала на цыпочки и потянулась к заветному крючку. Мгновения не хватило до исполнения желания! Бабушка, тяжко пыхтя, вошла в комнату, сурово ахнула, нахмурилась, сграбастала меня одной рукой и поставила на пол. После чего немного поругалась и достала разноцветную вещицу, разрешив к ней притронуться. Чудная коробочка оказалась всего лишь табакеркой. Под расписной крышечкой с узорной каймой находилась серо-коричневая дурно пахнущая махорка.
 
      Уставшая от ежедневной суеты старушка часто усаживалась на широкую койку, свободную от малолетних постояльцев, чтобы перевести дух. Под неимоверной тяжестью ржавая железная сетка изрядно прогибалась и протяжно скрипела. Я затыкала уши, а бабушка этот предсмертный стон не улавливала. Она потирала опухшие колени и расставляла объёмные ноги, обеспечивая грузному телу максимальную устойчивость. После того удовлетворённо кряхтела, запускала негнущиеся пальцы с кривыми ногтями вглубь коробочки и бережно доставала щепотку табака. Растирала её на толстокожей ладони, подносила вплотную к носу. Шумный вдох, и через крупные раздвинутые ноздри труха мгновенно влетала в недра дыхательных путей. Рыхлое лицо наливалось кровью, на глазах выступали слёзы, крылья багрового носа хаотично двигались, рот медленно открывался, обнажая редкие жёлтые зубы. А-а-пчхи!
      От неожиданности, удивления и "ударной волны" я аж подпрыгивала! И на всякий случай боязливо прикрывалась шторой. А счастливая бабушка теперь уже собственные сопли облегчённо утирала несвежей юбкой. "Ай, хорошо как пробило!" - всё приговаривала. Затем отправляла по назначению следующую порцию табака. От такой откровенной радости меня передёргивало, я втайне мечтала, чтобы коробочка скорее опустела. Может, получу её в подарок, сложу туда свои драгоценности - бусинки, пуговки, махонькую заколку и колечко из медной проволоки.

      Для приглянувшейся жестянки я заранее освободила видное местечко на лакированном столе. Но баба Маша без конца пополняла удобную ёмкость пахучими листьями, ей она была нужнее. Недолго погрустив, я решила обойтись без волшебного ларца, точнее, без вонючей табакерки. Даже поглядывать в ту сторону перестала.
      Виделись мы с бабушкой всегда бестолково. Она провожала меня гораздо радушнее, чем встречала. Конфеток на прощание не совала, не обнимала, лишь вяло улыбалась и еле-еле помахивала рукой. Иногда советовала завести для развлечения рыбок или птичку. Идея мне нравилась, но неприкрытое равнодушие обижало. Спустя некоторое время я забыла дорогу в чуждый дом. Приглашений не последовало, на том родство и закончилось. Или вовсе оно не начиналось. Впрочем, были ещё встречи.

      Когда под натиском новостроек исчезли всё-таки полуразвалившиеся бараки, бабушка получила просторную квартиру в многоэтажке на соседней улице. Я училась в пятом классе и ходила в школу через её двор. Однажды увидела бабу Машу, уныло сидящую на скамеечке. Старушка опешила, картинно взмахнула руками и неуверенно признала родную внучку: "Маринка! Ты или не ты? Подойди ближе, дай гляну на тебя разок". Я растерялась необычайно, но позволила осмотреть себя с головы до ног и обратно. То так поворачивалась, то эдак, уши запылали жаром, ладошки вспотели. Вдруг понравлюсь! Наверняка бабушка соскучилась, в гости позовёт. Теперь могу сама к ней приходить, почти взрослая. Так здорово иметь родственников! Размечталась, святая простота...
      Баба Маша окинула меня затухшим взором, даже не привстала, к себе не притянула, о делах не спросила. "Ух, какая ты выросла! Ну, иди, милая, иди…" - других добрых слов для внученьки не нашлось. И пошла я. Само собой, мимо. Эта грустная история повторилась несколько раз. Вскоре никчемные просмотры мне надоели. Я сменила ежедневный маршрут: он удлинился, но знакомый двор уже не пересекал. И наши с бабушкой жизни больше не соприкоснулись.


      Иллюстрация - картина Юрия Володина "Бабушкины сказки". 
      Продолжение - http://www.proza.ru/2017/01/12/627


Рецензии
Марина, здравствуйте.
В ваших мемуарах всегда очень подробные детали быта и окружения. Всегда чувствую себя погруженным в те времена и места, когда читаю.
Сочувствую Вашему детскому одиночеству.
С искренним уважением,

Илья Верховенский   22.11.2022 10:49     Заявить о нарушении
День добрый, Илья!
С благодарностью принимаю Ваше сочувствие. Сколько в мире одиноких детей! Хоть бы взрослые их заметили...

Марина Клименченко   22.11.2022 14:00   Заявить о нарушении
На это произведение написана 101 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.