побег из западни

Когда наша толпа настолько увеличилось, что можно было двигаться незаметно, я стал обдумывать возможность побега, но о нём не могло быть и речи. Единственное, что оставалось — это лестница, ведущая в открытый подвал, но она могла охраняться. На всякий случай, однако, осторожно, чтобы меня не заметили, сошёл по ней и в темноте начал искать укрытие. До тех пор я никогда не попадал в такую ситуацию. Все двери, ведущие в сарайчики подвала, были заперты. В какое-то мгновение мне удалось в одной из них отодвинуть доску, наверное благодаря моему ангелу-хранителю. Слава Богу, не нужно было широкого отверстия, с трудом втиснулся в каморку, по потолок заваленную разным барахлом. Задвинул доску на прежнее место, снова, видимо, с помощью моего ангела, каким-то чудом взобрался на самый верх, стараясь принять положение, в котором меня нельзя было заметить со стороны: ни от дверей, ни через щели соседних сараев. Наконец, успокоился.
В подвале собралось уже много людей, потому что слышались два или три голоса, говорили по-литовски, через щели виден был свет электрического фонарика. Слышны были проклятия, звуки ударов палкой по спине и быстрые шаги (видимо, кого-то схватили), потом искали, искали, посветили в мою каморку и… ушли. Я первый раз за последнее время молился Богу, молился своими словами, чтобы меня сохранил. А когда полицейские ушли, поблагодарил несколькими словами. Бог выслушал меня и снова учинил чудо, снова спас меня.
Через какое-то время во дворе всё стихло и успокоилось, никого больше не собирали. На сякий случай я остался ещё на пару часов, а когда стемнело, потихоньку, с превеликой осторожностью вышел той же дорогой. Только в одном жилище был свет, оттуда вышла женщина, наверное, сторожиха. Я видел её в полдень во дворе, но, поскольку её физиономия мне не понравилась, в её направлении не пошёл. В доме стояла тишина, из подвала тоже никто не выходил. Видимо, из всех людей, бывших там, спасся я один, а было их где-то в пятом часу собрано наверняка больше трехсот человек.
Подошёл к воротам — заперты. К счастью под воротами было узкое пространство, но слишком узкое, чтобы сквозь него пролезть. Я вынул из кармана сапожный молоток — он был у меня с собой, потому что я обычно брал домой дополнительную работу — и отковырял с его помощью несколько камней (хорошо, что они были не зацементированы). Когда убедился, что отверстие достаточно широко, начал протискиваться. В середине застрял, не мог двинуться ни вперёд, ни назад, где-то близко был слышен мерный тяжёлый стук солдатских сапог. Последнее усилие, — и выскочил на улицу. Был доволен собой вместо того, чтобы благодарить Бога. Я ещё в подвале сорвал с себя все пришитые знаки, потому что к тому времени евреям было запрещено ходить по улицам, а про себя решил никогда больше их не пришивать. До сих пор этот обет с Божьей помощью соблюдаю.
Опасаясь, что евреев из нашего дома отправили в так называемое гетто, я направился к сапожнику-поляку, с которым познакомился во время работы в мастерской гестапо. Хотя и было темно, но старался двигаться так, чтобы меня не узнали. Увидев пьяного немецкого солдата, присоединился к нему и взял его под руку, рассчитывая, что с таким товарищем никто во мне еврея не признает. Начал с ним разговаривать. Kаmrad — говорит он пьяным голосом — weisst du, wie viel wir heute Juden erschossen haben? (Друг, знаешь сколько евреев мы сегодня расстреляли?). Ой, думаю, ведь этот парень правду говорил, и кузен моего коллеги тоже, ведь стреляют… Через мгновение: Siebzehn Hundert, mein lieber, ja 17 Hundert. (Тысячу семьсот, дорогой, да 1700). 1700 евреев за один день, и я должен был быть в их числе. <…>
Вскоре я избавился от немца и пришёл к удивившемуся мастеру-поляку. Но он побоялся держать меня в эту ночь в доме, потому что здесь же размещался полицейский пост. Выпроводил меня во двор, выдав одеяло и узелок под голову. Утром я зашёл ещё на минутку к себе, чтобы побриться и попрощаться с коллегой-девушкой, забрал кое-какое бельё и в крестьянской одежде ушёл из города.
1 или 2 сентября около 12 оказался у своего знакомого с улицы [крестьянина на телеге]. Работа на пашне была мне совершенно чуждой, и боялся я её очень, даже не знаю почему. Первые три недели в качестве подсобника у двух каменщиков — еврея и русского старовера — помогал при строительстве погреба для хранения картошки. Тот второй (русский старовер, пер.) ежеминутно повторял: О Господи! — и пел только религиозные песни, взятые почти дословно из Святого писания. Я часто и охотно с ним беседовал, ему же, 70-летнему старику, нравилось, что я его внимательно слушаю. Он рассказывал о христианской религии, но только не соглашался с существованием попов, ксёндзов и святых отцов. Иисус Христос не велел сотворять себе отцов на земле — вот его главный аргумент, и в основном на эту тему он и беседовал со мной, в чём, соответственно, мы были согласны (и против церкви своей). Различие было только в точке зрения на преследование евреев. Это, говорил он, кара Божья, пророками предсказанная, а я с ним не соглашался, считая, что это придумали враги евреев, желая перенести ответственность на Бога за свои злые поступки. Когда я уже должен был уходить, то пришёл к этому крестьянину, и он, разговаривая со мной очень сердечно, благословил меня, предоставляя воле Божьей. Воздай, Боже, за доброе сердце. Я не был прав в том, в чём с ним соглашался, но зато был прав в другом.
Было мне здесь неплохо, во всяком случае по сравнению с живущими ещё коллегами и виленскими евреями. Усадьба была в стороне от дороги, и редко кто сюда заходил. Было спокойно, еды достаточно, работа не очень тяжёлая. В следующие три недели после того, как закончили погреб, была уборка картофеля, затем другие хозяйственные работы, боронование, молотьба и пр. Неделю пас коров, и это занятие оказалось совсем не лёгким — никак не мог с ними справиться, дважды даже горько плакал, взывая к небу: Ad malaj Adonaj!?( ивр.) — Долго ли ещё, Господи!? Хозяин, шляхтич, был добр ко мне, но с каждым днём становилось ясно, что долго оставаться я здесь не смогу. Дважды навестил коллег, работавших на торфоразработках (в 4 км от усадьбы) — четверых парней и трёх девушек. Жили они в крайней нужде, знали, что творится с евреями и ждали со дня на день, что и их поведут (на расстрел, пер.).
Самыми страшными были, однако, Понары. Почти ежедневно оттуда слышна была стрельба залпами, а затем и одиночные выстрелы (видимо, добивали оставшихся в живых). И снова залп, а потом в тишине одиночные. Так продолжадось все время пока я пребывал на усадьбе. Представьте себе, в Вильно было 80 000 евреев, а когда я уходил от хозяина, осталось 12 000. С каждым выстрелом уходила душа. Часто приходили люди из Понар, рассказывали, что препровождали партии по 3-4, даже по 8 тысяч человек , и люди часто стояли по два дня, ожидая своей очереди. Говорили, что не всегда добивают, часто ранят и кладут следующих. Рвы глубиной 5 метров, которые предназначались для советских цистерн с бензином, были наполнены людскими телами, пересыпанными хлоркой.
После возвращения из города хозяин рассказал своим работникам, что разговаривал с евреем, поэтому после моего прибытия ни для кого не было секретом, кто я такой. Ходили слухи, что будут проводить облавы на евреев в окрестностях Вильно, поэтому нужно было уходить. Предлагали даже сделать мне польскую метрику, если крещусь, но я об этом не хотел даже слышать. Что же делать? Куда идти? И на этот раз Бог мне помог. Заболела корова и пригласили ветеринара из Понар. Все ему помогали, но он обратил внимание на меня, и когда мой коллега-парень встретился с ним в другой раз, он его распрашивал обо мне — отчего я такой печальный? Коллега рассказал ему о моём безвыходном положении, и тот, может из сочувствия, приехав во второй раз, посоветовал уходить в Белоруссию, не раскрывая своего происхождения, потому что он сам не признал во мне еврея, что у него есть родня в Турце, в Новогродском воеводстве над Неманом, что там я буду как у Бога за пазухой. Он дал письмо к своим, деньги на дорогу и попрощался, пожелав счастливого пути. На самом деле Бог распорядился по-другому, но по Божьей воле был я направлен в ту сторону, и мне была дана цель, к которой стремился.