Среди людей. Глава 14. О наших приятелях

      Незабываемых людей жизнь подарила мне немало. Тётя Валя и дядя Вася не имели особых примечательностей, но без сомнений попали в их число. Наши приятельские отношения длились лет пятнадцать, а может, и того больше. Начались они не совсем обычно в день долгожданного переезда из заводского общежития в типичную советскую хрущёвку. 
      Много лет мама мечтала покинуть перенаселённое пристанище, и вот ей, как одной из лучших медсестёр поликлиники, выдали ордер на однокомнатную квартиру размером аж в тридцать квадратных метров!
      Почётные награды - два знака отличия "Победитель соцсоревнования" и юбилейная медаль "К столетию В.И.Ленина" - доказывали, что на благо жителей великой страны она трудится не просто добросовестно, а самоотверженно. Значит, превосходного поощрения достойна.

      Я понимала, что огромное счастье не с неба свалилось, но всё же отдельное жильё считала чудом и не вполне его представляла. Неужели уходим из коммуналки навсегда? И теперь не надо ни на кого оглядываться. Делай, что хочешь! Или ничего не делай - никто не узнает, не осудит, со своими претензиями не влезет. Устали мы от чужих людей.
      Новая жизнь началась буквально на пустом месте. Тюки с вещами и скудную мебель прямо к подъезду нам доставил небольшой грузовик, весь скарб только угол кузова занял. Что могли, на второй этаж подняли сами, с остальным за "спасибо" быстро управились мамины знакомые.
      Наша обстановка была скромнейшей: кресло-кровать, диван, стол, пара стульев, холодильник, телевизор, комод. Все старенькое, но крепенькое. Плюс немного одежды, посуды, книг, игрушек. Простор невиданный!
      
      Незнакомая комната после лёгкого ремонта насквозь пропахла зловонной краской и казалась мне неуютной и чужой-пречужой. Бугристые потолок и стены были выбелены неровно, пол покрашен кое-как, в оконные щели пробивался январский ветер, а балкон наполовину занесло снегом - не выбраться.
      О том, что здесь недавно умерла одинокая бабушка, я старалась не думать, однако невольно тревожилась: вдруг она вернётся в родной дом привидением. Не хотелось бы такой встречи, страшновато одной оставаться. Вот и вспомнилась по-доброму общая секция. Не факт, что отдалённость от людей к лучшему. Когда ещё отношения с нынешними соседями сложатся. И как? 

      Я раскладывала по полочкам свои вещи и сомневалась, сомневалась... Вдруг раздался протяжный, излишне настойчивый звонок в дверь. Гостей мы не ждали, но они взяли и заявились без приглашения - весёлые, принаряженные. Наскоро представились, доложили, что проживают за стенкой и словно старые знакомые бросились поздравлять опешивших новосёлов, то есть нас с мамой.
      Такая бесцеремонность удивляла, настораживала, но жизнерадостность незнакомцев была столь мощной, что выпроводить их мы не решились. Похоже,  задёрганная заботами мама незапланированному празднику обрадовалась. Авось пора скандалов закончилась. 
 
      Взрослые быстренько приволокли недостающую табуретку и тесно расположились на необустроенной кухне. Откуда-то появился пакет с восхитительно пахнущей едой, салфетками и столовыми приборами, вскоре звякнули тарелки, вилки, потом стопки. И пошли тосты... 
      Диковинный ужин из огромных пельменей и толстоствольной травы под названием папоротник мне принесли прямо в постель. Пирожок сладкий как по заказу добавили. Видимо, чтоб не обиделась. Да я и не сердилась!
      Самопровозглашённые друзья засиделись у нас допоздна, поднимая настроение себе и хозяйке нескончаемыми разговорами и предусмотрительно принесённой водкой. Болтовня была негромкой, однако заснуть мешала. Я пряталась с головой под одеяло, но и туда долетали откровения странных визитёров. За половину ночи мне стало о них известно всё, что надо и не надо.

      Новым приятелям, как и маме моей, было лет по сорок. Они нисколечко не походили на тётю Женю с дядей Витей, однако тоже отличались добросердечием и лёгкими бесхитростными характерами. Нравы имели разухабистые, с такими и "море по колено", и "горы по плечо", но что-то судьбы обоих складывалась ахово.
      Тётя Валя выходила замуж три раза. С первым супругом-деспотом еле развелась, к матери с дочкой Ирочкой в одном платьишке сбежала. Второго похоронила, злой формой туберкулёза болел. Они вместе прожили всего-ничего, но сына родить успели.
      Владик в младенчестве подцепил заразу отца и после перенесенного менингита стал слабоумным, при этом был контактным, смешливым, безобидным, обучаемым. Восемь классов спецшколы закончил запросто, а ремеслу никакому не выучился. Старики и старушки из окрестных домов его жалели, а дети слегка подразнивали, но не обижали, звали играть то в футбол, то в прятки, зимой снежками закидывали.   

      Странный подросток с удовольствием принял роль дворового шута и стал заметной частью местного социума. Его, часами торчащего на улице и пускающего по ветру клочки ваты, знали абсолютно все. Кликали не иначе, как Гомулкой.
      Я сначала не понимала, что это значит. Лишь когда подросла, обнаружила, откуда "ветер веет". Владислав Гомулка был видным политическим деятелем Польши. Он встречался с Леонидом Ильичём Брежневым, лидером СССР, по важным вопросам, и одно время заграничная фамилия была на слуху у россиян. Кто-то прилепил её к Владику, заметив, что они тёзки. Может, и внешнее сходство сыграло роль - оба высокие, круглолицые, широколобые. Главное, что прозвище было не оскорбительным. Такое не всякому умному доставалось.   

      Дядя Вася появился в Хабаровске с пачкой денег и худым чемоданчиком невесть откуда. Ни родных, ни знакомых, ни крыши над головой. Познакомился в аэропорту с первой попавшейся дамочкой и мигом поселился в её квартире. В жёны взял, прописался, больного ребёнка принял, работу нашёл. Вроде, всё как у людей получилось, только старшая дочь тёти Вали так и осталась в Сибири с бабушкой.
      Совместных детей "молодожёны" заводить не планировали, отпрыск родился случайно, недоношенным, но вполне жизнеспособным. Мамаша называла Эдика поскрёбышем и сетовала, что обратно его не засунешь. Та ещё была болтушка-хохотушка!

      За собой наша соседушка следила больше, чем за детками. Выглядела она  броско и моложаво, отвисший животик утягивала эластичным поясом, подкрашивала брови и ресницы, отбеливала волосы, делала высокие причёски, носила обувь на тонких каблучках. Даже по мелким поводам цепляла на себя крупные бусы, броши, расписные шёлковые платочки и нанизывала на пухлые пальчики массивные золотые кольца.
      Очень любила духи с резким запахом, белую пудру, красную помаду, яркие наряды, посиделки на дворовых скамейках, окрестные сплетни, званые обеды да всякие вечеринки.
      Голубоглазая блондинка моментом привлекала внимание и справедливо становилась душой любой компании, не вызывая видимой ревности мужа. Мужчины всех возрастов её замечали, забрасывали комплиментами, заглядывали в глубокие вырезы платьев, иногда целовали ручки, но положенную правилами приличия дистанцию держали чётко.

      Дядя Вася напротив выглядел строго, солидно, отличался тяжёлым взглядом, залысинами благородного вида, отсутствием бровей, округлым брюшком, короткой и толстой шеей, что сложилась в складку как второй подбородок. Едва заметный акцент с неясно произносимыми буквами "р" и "г" выдавал человека приезжего, но не мешал быть своим в доску среди людей разного социального уровня.
      Будучи заправским телемастером, Василий Павлович домашними делами не обременялся, "на хату" не спешил. После работы он обычно "сшибал халтуру", не пропуская ни одного дружеского застолья, где выставлялись спиртные напитки высокой крепости. Прикладывался к бутылке от души, однако вдрызг не напивался, с опустившимися пьяницами не якшался. 
       
      Супругов всё время куда-то приглашали, где-то ждали. Они поспевали всюду. Со стороны пара казалась красивой и благочестивой, но порой (вовсе не редко) семейные отношения выяснялись с кулаками и отборными ругательствами.
      Тётю Валю и дядю Васю такое житие устраивало. Никто посторонний в скандалы не вмешивался, полагая, что "муж и жена – одна сатана". Меня это заключение удивляло резкостью суждения и количеством нечистой силы: почему одна, если их двое?
      Ничего дурного я от соседей не видела. Может, не всё так страшно? Периоды разногласий не затягивались, в молчанку они не играли. Верными знаками перемирия становились вкуснейшие блинчики, булочки и тортики, которых мне доставалось предостаточно. 

      Тётя Валя работала официанткой в шикарном ресторане "Аквариум", толк в еде знала, готовить умела абсолютно всё – от окрошки и сборной солянки до мясных и рыбных деликатесов. Застолья устраивала царские, угощала щедро.
      Я часто пробовала невиданные блюда и разные вина, дефицитные по советским временам, а наши собачки изысканно питались курочкой, колбасными и сырными нарезками, бифштексами, ромштексами и прочими котлетками, собранными соседкой со столов клиентов в конце смены.
      Приткнувши носы к двери, дворняги безошибочно улавливали шаги благодетельницы и кидались ей навстречу, как только распахивалась дверь. Для них и для нас с мамой тётя Валя стала родной.
      
      За несколько лет отношения с тётей Валей и дядей Васей выстроились не просто тёплые, но надёжные. В дни трудные мы искренне ободряли и поддерживали друг друга, а в счастливые вместе радовались. Была славная уверенность, что они в беде не оставят. Однако с Эдиком я совсем не общалась.   
      Мальчишка был моим ровесником, невысоким, худеньким, пугливым, молчаливым. Школьные занятия не прогуливал, сильно не хулиганил, учился плохо, чуть ли не каждый день покуривал, спрятавшись за гаражами, книжки вообще не читал.
      Отец безрезультатно воспитывал его матерщиной и подзатыльниками. Мамка кормила и одевала, не помышляя о других потребностях. Я сочувствовала Эдику, могла и с уроками помочь, и чаем угостить, но он не желал дружить с инвалидкой. В упор меня не замечал. Мы даже не здоровались. Зато его родители в часы отдыха играли со мной в шашки, лото или домино. А после ускоренного обучающего курса я полноправно влилась в команду заядлых картёжников.

      Поддавшись азарту, дядя Вася терял степенность и становился излишне разговорчивым. Слегка поругиваясь при проигрышах, он расширял мой без того небедный словарный запас непереводимым полублатным "фольклором". Смысл неблагозвучных оборотов я улавливала без пояснений, потешные выражения запоминала, но повторять не торопилась.
      Скорее всего, острые словечки были собраны по молодости лет в "местах не столь отдалённых". Сосед эту тему обходил, но догадку подтверждала небольшая татуировка в виде перстня на среднем пальце правой руки. Я стеснялась её пристально разглядывать, но чувствовала за рисунком нехорошую тайну. 
      Тетя Валя о прошлом мужа не упоминала, ласково называла его по фамилии - "мой Романов". Наверно, любила. В общем, чужие грехи меня не касались и приятельству не мешали.

      Дядя Вася уважал не только маму, но и меня. Ни малейших грубостей, ни шуток похабных в наш адрес не отпускал, слов, ни жестов грубых себе не позволял, на просьбы о починке электроприборов откликался незамедлительно, денег за услуги не брал. Лишь стопочку просил налить.
      Знакомых у соседа было много-много, он выручал всех, а по окончании работы одно говорил: "Ставь черпак и жарь картошку". Под "черпаком" подразумевалась бутылка водки. Благодарный народ собирал нехитрую закуску, ставил и ставил эти "черпаки".
      Желанная расплата за труды через несколько лет превратила ещё не старого дядю Васю в полнейшего угрюмо-безразличного алкоголика. Однажды он пожелтел, распух от отёков, стал задыхаться. Несмотря на старания лучших врачей, цирроз печени всего за месяц загнал его в могилу.

      Тётя Валя сразу поняла, что из больницы муж не выйдет. Горевала непритворно, хоронила благоверного с размахом. Даже батюшку пригласила для отпевания - большая редкость по тем временам. Он ночь напролёт читал у гроба заупокойные молитвы.
      Утром траурная процессия заполонила двор. Маленький оркестр разлил по округе душещипательную музыку, обостряющую боль прощания. Знакомые и незнакомые люди в тёмных одеждах по очереди целовали покойника в лоб. Самые близкие надрывно плакали. А потом осыпали свежую могилу венками и живыми цветами.

      Поминали Василия Павловича в огромной столовой всё той же убийцей-водкой. Недлинные траурные речи быстро сменились коротким призывом: "Наливай!". Скорбящие  опрокидывали в себя стопку за стопкой, приговаривая: "Пусть земля будет пухом".
      Обильная выпивка в сочетании с хорошей закуской великолепно поднимала настроение: хмельные разговоры стали бойкими, громкими, то и дело перемежались неуместным смехом. Одурманенные алкоголем мужчины и женщины вели себя неприлично, в их сомнительной компании я чувствовала себя неловко и отправилась домой при первой возможности.   

      Тётя Валя тоже ушла из жизни глупо и преждевременно, не приблизившись к старости. Она смолоду страдала сахарным диабетом, но к своему заболеванию относилась наплевательски. Диеты не придерживалась, укол инсулина сделает, и ладно. По пьянке шприцы в компоте кипятила – и смешно, и грешно. Любила водочку соседушка, хоть прекрасно знала её вред.
      До определённой поры организм переносил издевательства, а потом резервы его закончились. Осложнения на нервы и сосуды проявились резким ухудшением зрения и трофическими язвами на голенях. Кожные поражения усердно лечились компрессами с мочой - люди «добрые» посоветовали.      
      Тайная уринотерапия закончилась гангреной. Поступила в больницу тётя Валя в тяжёлом состоянии, смерть настигла её на операционном столе - во время ампутации ноги возник обширный инфаркт миокарда. Медицина оказалась бессильной. Врачи – не Боги.

      Те похороны стали для меня настоящей трагедией. К горечи потери печали добавила мама. После какой-то мелкой ссоры давние подруги сменили дружбу на вражду. Обида проявлялась злыми придирками и демонстративным молчанием.
      Привычный способ показывать свою принципиальность сохранился со времён житья в коммуналке. Я надеялась, что мир неминуемо восстановится, сильно не расстраивалась по поводу распри взрослых. Мягкий нрав тёти Вали гарантировал благополучный исход. Но разлад затянулся навечно, тишина стала гробовой.
 
      Мамина позиция была непримиримой. Не склонная к прощению, не ведающая компромиссов и признающая только свою правоту, она запросто отказалась от приятельницы, с которой много лет жила душа в душу. Ни одного доброго слова не нашлось в последние дни её жизни, хоть мама догадывалась, что они сочтены. Показушная гордость не позволила сделать шаг навстречу. Похороны она наблюдала из окна.
      Всё происходящее выглядело ужасно неправильным. Внутренний протест будоражил меня, но открыто перечить я боялась: родительский гнев мог дойти до проклятий. Тётю Валю в последний путь тоже не проводила. Гроб, утопающий в цветах, провёл ещё одну линию родственного отчуждения. Душу больно жёг стыд за семейное бездушие. Я не догадывалась, что груз ошибочного поступка скинуть невозможно.   


      Фото из сети Интернет.
      Продолжение - http://www.proza.ru/2017/04/19/228


Рецензии
Хороших людей много на Руси. Жалко,что так наплевательски относились к своему здоровью.
Иралео

Ирина Склярова   28.04.2021 09:12     Заявить о нарушении
Очень жаль! Могли бы жить долго и счастливо.
Светлого дня, Ирина!
С благодарностью и уважением,

Марина Клименченко   28.04.2021 11:57   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 92 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.