Рядом с Пушкиным. Дантес. -4

  Несмотря на его попытки управлять ситуацией, она   развивалась по чужой  воле, толкая его к роковому шагу.

21 ноября, всего через четыре дня после мнимого примирения,   барон Геккерен-  старший  является в  дом поэта и  вручает  Наталье Николаевне послание  сына "об отказе  от каких бы то ни было видов на нее,  сопроводив его своими советами и наставлениями.  Доводя свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза". То, что в кавычках - выдержка из объяснения Геккерена  судебному следствию после гибели Пушкина.

Первый вопрос,  который приходит в голову: - Как оба посмели столь цинично отнестись к замужней женщине? Пушкинисты спрашивают несколько иначе: - В чем цель столь  демонстративного поступка? Подчеркнуть рыцарство Дантеса? Показать свое старание положить конец всей истории? Снова раздуть тлевший костер?

Жена письмо приняла,   посланца выслушала и рассказала  мужу.  Он  посчитал случившее неслыханным  оскорблением чести семьи  и тут же ответил   убийственным письмом,   не оставляющим  Геккеренам    никакой другой реакции, кроме дуэли на самых жестоких условиях.
Вот строки из его письма:  "Но вы, барон,-  Вы, представитель коронованной особы,  отечески сводничали вашему незаконнорожденному или так называемому сыну; всем поведением этого юнца руководили вы. Это вы диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и глупости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о вашем сыне, а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, истощенный лекарствами, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней..."

Здесь же и горько выстраданный, хорошо, если  не ошибочный,  вывод:
"Я заставил вашего сына играть роль столь потешную и жалкую, что моя жена, удивленная такой пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в отвращении самом спокойном и вполне заслуженном."
Думал ли он так? Или хотел думать?

До отсылки он знакомит с текстом  своего секунданта  -  Соллогуб приходит в ужас: "Он стал читать. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения."
Все пошло по прежнему кругу: секундант, нарушая правила дуэльного кодекса,  снова  бросился к  Жуковскому. 
А Пушкин пишет второе  письмо — сдержанное и  официальное —  шефу жандармов графу Бенкендорфу.  В нем  кратко, но очень точно излагает всю ноябрьскую дуэльную историю с момента появления анонимных писем, автором которых  указывает Геккерена - отца. Дает отповедь распространившейся в свете клевете и раскрывает   роль Дантеса во всем этом деле. Текст тщательно редактирует, переписывает  набело и подписывает полным именем.
Снова вопрос: - Если цель первого письма  — новая дуэль, то зачем второе?
По основной версии, Александр Сергеевич  хотел, чтобы это письмо было отправлено Бенкендорфу  после поединка, а копии его -   распространились в списках  и   привели  к громкому публичному скандалу. В таком случае, при любом исходе   Геккернов ожидал  позор.
После смерти поэта так и  произошло. Оба письма получили широкое распространение в списках.
   ... Жуковский снова останавливает дуэль, мешая отправке.   По словам современников, во время их разговора Пушкин... плакал...
А   23 ноября  поэт, видимо, по просьбе того же Василия Андреевича,   был принят Николаем I в его личном кабинете в Аничковом дворце. О чем была беседа, в точности, неизвестно. Знаем только, что царь взял с Пушкина обещание: "не драться ни под каким предлогом, но если история возобновится, обратиться к нему." 
   
   Угроза дуэли, казалось, была устранена. Но  нервозность и подавленность Пушкина лишь усилилась. Приятельница его, Екатерина Николаевна Мещерская писала: "С самого моего приезда я была поражена лихорадочным состоянием Пушкина и какими-то судорожными движениями, которые начинались в его лице  при появлении будущего его убийцы."
Тем не менее,  в  последние два месяца жизни  творческая деятельность Пушкина была необычайно интенсивной. Он готовит к изданию пятый том "Современника", собирая материалы у столичных и иногородних авторов. Начинает несколько серьезнейших статей,  в том числе,   критическое издание "Слова о полку Игореве." Продолжает работать над   историей  о Петре Первом. Успех "Капитанской дочки" обещает  увеличение  числа подписчиков журнала.   
Перед новым, 1837-м годом Пушкин писал отцу: "Вот уж наступает новый год — дай бог, чтоб он был для нас счастливее, чем тот, который истекает."

   В его доме вовсю идет подготовка к свадьбе — шьется приданое, ожидает своего нечаянного счастья свояченица. С женихом она встречается в свете,  у тетки и обменивается нежными до приторности записками.  Всё это только добавляет Пушкину ярости и презрения. Он не верит в будущую свадьбу и держит пари с желающими на то, что она не состоится.
В канун нового года после болезни  Дантес снова  появлялся у Карамзиных, и Софья Николаевна  пишет: " Дантес  появился у Мещерских, сильно похудевший, бледный и интересный, и был со всеми нами так нежен, как это бывает, когда человек очень взволнован или, быть может, очень несчастен."
И совсем иначе упоминает о присутствующем здесь же  Пушкине: "Мрачный, как ночь, нахмуренный, как Юпитер во гневе, Пушкин прерывал свое угрюмое и стеснительное молчание лишь редкими, короткими, ироническими, отрывистыми словами и время от времени демоническим смехом. Это было ужасно смешно."
Смешно...
А Натали по -прежнему давала повод для пересудов. Дарья Фикельмон рассказывает об этом   очень мягко: "Бедная женщина оказалась в самом фальшивом положении. Не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала." Она не желала верить, что Дантес предпочел ей сестру, и "по наивности или, скорее, по своей удивительной простоте, спорила с мужем о возможности такой перемены в его сердце, любовью которого она дорожила, быть может, только из одного тщеславия."

9 января тридцать седьмого года свадьба состоялась.
Данзас вспоминает: "На свадебном обеде, данном графом Строгановым в честь новобрачных, Пушкин присутствовал.  И, когда  барон Геккерен, отец сказал ему, что теперь, когда поведение его сына совершенно объяснилось, он, вероятно, забудет все прошлое и изменит настоящие отношения свои к нему на более родственные,  отвечал сухо, что, невзирая на родство, он не желает иметь никаких отношений между его домом и г. Дантесом."
Несмотря на запрет,  Дантес приезжал  к Пушкину со свадебным визитом и не был принят.  На первое его  письмо  после свадьбы поэт ответил на словах, что "не желает возобновлять с Дантесом никаких отношений". Второе - вернул нераспечатанным.
Геккерены  демонстрируют  обществу  терпимость и миролюбие,  Пушкин ведет себя "ужасно." И все вокруг, в том числе, и близкие друзья, в один голос восклицают: - - Да чего же он хочет?  Да ведь он сошел с ума!

Между тем зимние праздники были в самом разгаре, и Пушкины встречались с Геккернами почти каждый вечер. Маскарады, балы, дипломатические приемы. И везде  Натали -  в ореоле красоты:  "У г-жи Пушкиной волосы были гладкие и заплетены очень низко — совершенно как прекрасная камея"... "Я   любовалась г-жою Пушкиной. Какое восхитительное создание!"
Молодые Геккерены – тоже в центре внимания. Их поздравляют, в их честь устраивают вечера, о них сплетничают. Имя госпожи Пушкиной опять у всех на устах, когда идет речь о Жорже Геккерене и его жене.
Дантес при Наталье Николаевне    "мрачен и несчастен",  без нее -   счастливый муж. Зачем ему нужна была эта  бравада? Чтобы доказать, что он женился не из-за боязни  драться?  Из-за осознания безнаказанности?

Слухи о Пушкиных  были  шокирующими. Сплетни - одна оскорбительней другой.   Так, польский литератор Станислав Моравский,  превозносил благородство Дантеса, пожертвовавшего собой, и утверждал, что тот связал себя тяжелой цепью на всю жизнь, чтобы "спасти любовницу от  грубых, быть может, даже кровавых преследований."
Среди кавалергардской молодежи были пущены в оборот самые низкопробные анекдоты.
Во дворце тоже побеждают  Геккерены. Уже после дуэли императрица писала, что Дантес вел себя как рыцарь, а Пушкин - как грубиян. Известие о гибели поэта вызывает у нее сочувствие Дантесу: "Бедный Жорж, как он должен был страдать, узнав, что его противник испустил последний вздох."
В самых близких Пушкиным  домах не только принимали Дантеса, но и осуждали поэта за нетерпимость. Софья  Карамзина, пожалуй, ставит предельную точку,  описывая один из последних январских вечеров: " Пушкины и Геккерены продолжают разыгрывать свою сентиментальную комедию к удовольствию общества. Пушкин скрежещет зубами и принимает свое всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя,— это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина (третья сестра - Гончарова)  по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу — по чувству. В общем все это очень странно, и дядюшка Вяземский утверждает, что он закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных."

Или последним ударом для Пушкина стали "отеческие наставления царя"   его жене?   Он  советовал ей "быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию сколько для нее самой, столько и для счастья мужа при известной его ревности."
Пушкин , увидясь с императором поблагодарил его за добрые советы:
 —  Разве ты и мог ожидать от меня иного? 
 — Не только мог, государь, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женой.

То, что сам император  обратился к Наталье Николаевне  с замечанием по поводу ее поведения и репутации, было ужасно -  "по-тогдашнему, по-бальному, по-зимнедворскому жена камер-юнкера Пушкина вела себя неприлично." И слова благодарности, с которыми обратился к царю Пушкин были немыслимой дерзостью.   С членами императорской семьи никто, кроме него  не осмеливался говорить в таком тоне.

   ...Окончательное решение покончить со всем этим Пушкин принял после бала у Воронцовых - Дашковых двадцать третьего января. Сохранилось множество свидетельств о том, что   молодой Геккерен на балу вел себя вызывающе. Рассказывали об очередном   казарменном каламбуре, с которым он обратился к Hатали.
Пушкин   сделал всё так, что на этот раз ничто и никто уже не могли ему  помешать.
Соллогуб  писал: "Все хотели остановить Пушкина. Один Пушкин того не хотел... Он в лице Дантеса искал или смерти, или расправы со всем светским обществом".
А Павлищев, зять Пушкина, сказал еще откровеннее: "Он искал смерти с радостию, а потому был бы несчастлив, если б остался жив".

Окончание:http://www.proza.ru/2017/05/06/230