Окаянная любовь

                1
Жара. Уборка в разгаре. Ломались комбайны, тракторы, машины, а люди держались. Второй раз за день председатель  заправил свой «газик». Подъехав к полю, остановился в тени высокой посадки. Подошёл бригадир. Поздоровались.
– Как у тебя, Кузьмич? – спросил председатель.
– Пока Бог милует, да самим не подкачать бы.
– Сколько отправили?
– Двенадцать самосвалов. Вон, тринадцатый загружаем.
– Вижу. А что он так долго стоит у комбайна? Может, поломка?
– И, правда. Зерно-то не течёт.
 – А ну, Кузьмич, садись со мной в машину. Поедем, узнаем, в чём там дело.
Приминая короткую стерню, подъехали к комбайну.
– В чём дело,  хлопцы? – спросил Захар Семёнович.
– Ремень вариатора полетел. Меняем, – деловито ответил молодой механизатор Илья.
 Сверху на строгое начальство смотрел его младший брат Сергей.
– А почему полетел ремень, Илья?
– Почему, почему. Жара стоит. Нагревается резина быстро. Качество плохое. Вот весь сказ и  вся причина, – недовольно ответил Илья.
      – Да, без качества мы далеко не уедем. А этих запасных, что у тебя на комбайне висят, хватит на уборку?
     – Никто, Захар Семёнович, этой технике не даст гарантии. Можем целый день убирать без простоев. А на следующий – через полчаса ломаться. Вы же знаете, как у нас делают. Словно на один раз.
– Знаю, знаю,¬¬ – подтвердил пред.
Илья деловито стукнул ладонью по толстенному ремню и крикнул брату:
– Заводи, выпускай зерно.
– Мигом, – откликнулся тот.

Через несколько минут и комбайн, и самосвал исчезли из вида.
Выехав на пыльную полевую дорогу и проехав километров десять с гаком, Захар Семёнович увидел гружёную зерном машину, но уже на другом поле. Клубы пыли от быстро остановившегося «газика» обдали копавшегося под капотом шофёра.
– Юрка, в чём дело?
– Бензонасос, Захар Семёнович, перегрелся. Стужу мокрой тряпкой. Счас остынет и начнёт качать. Заведётся, не волнуйтесь.  Жара.

– А ты замени его вечером, твой-то, небось, старый.
– Да их нет на складе. Механик поехал в «Сельхозтехнику». Может, привезёт, а, может, и там нет.
– Фу, мать твою за ногу. Ну, ни одна уборка не проходит нормально. Одни нервы и только. Съезжу сам. А ты, Юрка, заканчивай и на – элеватор.
Проехав километров пять, Захар Семёнович успокоился, провёл рукой по влажной лысеющей голове и задумался. В мыслях сразу возник образ Веры. В лёгком летнем платье, которым баловался ветерок, она предстала улыбающаяся и всем довольная. Сердце заколотилось приятным колыханием. Неурядицы на поле сразу отошли на второй план.

Прошло уже полгода, как женатый председатель колхоза выделил из множества девушек её, Верку из киносети. В браке она не состояла и слыла легкомысленной. Любопытные думали, что больше месяца этот роман не продлится. Однако время шло, а их дружба с каждым днём всё крепла и крепла. Если она влюблялась в очередных мужчин одинаково, то Захар влюбился с необъяснимой жадностью. И это чувство становилось всё сильнее.

Однажды ему приснился сон, будто он держит на ладонях шаровую молнию, перекатывает её с одной ладони на другую. А она улыбается ему всеми цветами радуги. И вдруг сверху кто-то сказал: «Смотри, Захар, она может взорваться и ранить тебя смертельно». Это виденье он вспоминал, когда оставался наедине со своими мыслями.
Познакомились они в начале зимы, когда он возвращался из райкома партии. На дороге вьюжило. Вдруг увидел среди этой завирухи одиноко идущую девушку.  «Надо подвезти, а то унесёт ветром», – подумал  Захар.
– Садись, красавица, подвезу.
– Ой, большое спасибо. Так вьюжит, аж дыханье сбивает. Здравствуйте, – улыбаясь и усаживаясь поудобнее, – сказала она.
– Далеко?
– Поезжайте прямо. Я тогда скажу.
– Меня вы знаете? – почему-то спросил Захар.
– Ещё бы. Председатель у всех на виду. А меня зовут Вера.
– Да, да, – ответил Захар, не зная какой оттенок придать её словам.
– А к нам в киносеть такой хороший фильм привезли. Мы его только что про-смотрели.
– И какой же?
–  «Мой ласковый и нежный зверь».
– Замысловатое название. И о чём он?
– Сюжет дореволюционный…
Сколько прошло времени, Захар не знал. Так увлечённо Вера рассказывала о героях фильма, что он полностью окунулся в ту далёкую жизнь. Перед ним неожиданно возник город Калач.
– Вот это мы заговорились, что родное село проехали.
– А где мы?
– Мы в другом районе.
– А как же?..
– Ничего. Сейчас повернём назад и скоро будем дома, – успокаивающе сказал Захар.
Но дома они оказались только под утро…

                2
Забыв про обед, Захар заехал вечером к другу детства на колхозную пасеку. Он никогда не забывал это райское местечко в саду. Рукой подать протекала местная речка. По её берегам росли могучие вербы.  Там же, в густом терновнике, по весне стажировались соловьи. А скворцы-озорники, подражая им, сбивали с толку певчих птиц.
На ходу снимая пропотевшую и пыльную рубашку-безрукавку, Захар позвал:
– Петро, ты где?
Никто не отозвался. Тогда он крикнул громче:
– П-е-т-р-о!
Издалека донеслось:
– Слышу, иду. Вот ходил на край сада. Белый налив поспевает. Попробуй, – подходя, протянул большое яблоко.
– Привет, пасечник.
– Привет, председатель. Что пойдёшь речку проведаешь?
– Весь день о ней мечтал. Знаешь, Петро, почему нам завидуют городские?
– И почему же?
– А потому, что мы, где родились, там и купаться можем. А они? Они раз в год, как к памятнику, приезжают в своё детство. И потом целый год рассказывают друзьям, как хорошо в родной деревне.
– Ну, и в городе есть свои прелести.
– Ты имеешь в виду городские туалеты? Век бы в них не ходил, да нужда заставляет. Ты в городе, когда последний раз был?
– Так это, ну, когда мне вручали медаль «За трудовую доблесть».  Поди, лет пять уже прошло
– Вот. Помнишь только этот случай. А я каждый месяц через месяц. И каждый раз там думаю, как бы мне побыстрее оттуда сорваться. Да, ну, ладно. Возьми у меня там, за спинкой, главный продукт. Пойду поплескаюсь в речке родимой.
– Недолго. Уха уже готова. Можно вечереть.
– Не торопи, Петро. Это же свидание с детством. Пока душу не наполнишь этой благодатью, трудно уйти.

– Ну, как знаешь. Поняй.  А я костерок подновлю.
Захар ласточкой влетел в вечернюю прохладу воды и стал мерить её руками-саженями. Потом нырнул и, как в детстве, долго-долго, сколько терпенья хватило, плыл в глубине. Вынырнув на середине реки, открыл глаза, смахивая влагу с лица, отдышался, потом покрутился и снова скрылся с головой. Появился у другого берега, где росли нетронутые никем белоснежные лилии и жёлтые кувшинки. Они уже закрывались на ночь, но запоздалыми Захар полюбовался.
Вдоволь накупавшись, председатель вышел на берег, попрыгал то на одной, то на другой ноге.

– Пришёл я, Петро.
– Накупался?  Я наливаю.
– Смотрю и стаканчики уже приготовил. Наливай, – улыбаясь, сказал Захар.
– Вот и стаканчики полные, и чашки с ухой.
– Городских бы сейчас к столу.  И хлеб деревенский, и яблоки ароматом манят, и мёд – не оторвёшься, и вод…
– Ну, этого добра и у них хватает на каждом углу. Бери – не хочу.
– А всё-таки нашего пошиба лучше – голова меньше болит.
–Ладно, Петро, давай выпьем за тебя, за директора рая. Правда, хорошо здесь даже нам, деревенским. Поехали.
– Будем здоровы, – поддержал председателя словом и делом пасечник.
– Кем это заведено – неведомо, но разговор настоящий у русских начинается только после третьей. Друзья детства съели по чашке ухи, рыбу, закусили яблоками с душистым мёдом. Закурили  всяк свою. Петр почему-то закашлялся после первой затяжки, а потом, вытирая губы, сказал:
– Днём не курю и к спиртному не прикасаюсь – пчёлы не любят. Вот от воздержания и закашлялся.
– Да, Петро, сколько думаю о пчёлах и всё время удивляюсь их трудолюбию.
– А я знаю почему.
– Откуда?
– Ты же, как председатель думаешь: вот бы так люди работали. Угадал?
– Вот ясновидящий. И об этом, конечно, тоже.

– Мир, Захар, устроен особо. Каждому существу в нём своё предназначение. Например, над простым работником в колхозе надсматривают бригадир, начальник участка, комсомол, профком, партком, агроном, главный инженер, председатель.  Кроме этого, – райком партии, райисполком, народный контроль. Я не беру во внимание начальство повыше. И все они в один голос говорят трудяге: «Давай,  давай, давай». Так?

– Да, вроде так. Ты ещё не упомянул генерального секретаря.
– Ну, это само собой, Захар. А, по сути, дорогой председатель, человеком должна управлять его собственная совесть. Но этого, я тебе откровенно говорю, пока не случается. За пчёлами, а их тысячи, я один присматриваю, но я их не погоняю. Они, как говорится, сами с усами и трудятся, как пчёлы.

– То пчёлы, Петро, а то человек.
– Значит, Захар, чем выше сознание, тем меньше от него пользы.
– Уж  и не знаю, что тебе сказать. А давай ещё по одной.
– Давай.
Выпили, и на минуту воцарилась тишина. И пасечник, и гость понимали, что прежняя болтовня – прелюдие. Главный разговор – впереди.
– Захар, не обидишься, о чём спрошу.
– Валяй. Кто же ещё в глаза скажет?
– К ней поедешь?
– Захар резко повернул голову в сторону друга, но тут же опустил её, обхватил двумя руками, будто пытаясь что-то выдавить из неё. Медленно достал из пачки сигарету, не спеша подыскал в костре уголёк, прищемил его двумя прутиками и прикурил. Крепко затянулся.

– Ты тоже знаешь?
– Знаю, Захар. И всё село знает. И вместе с тобой переживаю. Трудно в этом состоянии  понять человека. А скорее всего не надо его трогать. Пусть плод души созреет сам, без подсказки. Ведь всё это родилось в твоём сердце неспроста. Значит,  было там пустое место. Ты недолюбил в молодости. Вот в этот уголок и прокралось новое чувство. Ты себя не кори и не казни. Чужую любовь понять невозможно. Её нужно пережить вместе с другом. Любовь, если войдёт в душу, не выгонишь. И как она прицепилась эта окаянная любовь к тебе?

– Спасибо тебе, Петро, за слова, как лекарство. Трудно мне сейчас. Ох, как трудно, друг ты мой.
– Ничего, выдержишь. Но запомни: она тебя не стоит. Ей это по привычке.
Уже поздно ночью Захар пришёл к Вере.

                3
– Что-то ты сегодня запозднился? – открывая дверь, спросила Вера.
– Ты же знаешь мою работу. Всегда не хватает времени свести концы с концами. Сколько ни трудись, а много дел остается на завтра.
– Будешь ужинать?
– Налей холодного молочка. Я поужинал у Петра на пасеке.
– Что-то он мне не нравится.
– Почему?
– Слишком рассудительный говорят. Вот молоко, а вот белый хлеб. Я посижу с тобой.
– Садись, вдвоём всегда веселее.
Она села так, чтобы Захару видел её красивые ноги.
– О чём вы с Петром говорили?
– Вспомнили детство. А перед этим искупались, мёда с яблоками попробовали. Я в прихожей поставил и тебе отведать.
– Спасибо, – сказала Вера и перекинула ногу на ногу. – Для меня ты – мёд.
– Подлей ещё молока. Сколько сегодня воды выпил, но никак не напьюсь. Ну, и жара стоит.
– Правда, – подтвердила Вера, расстегнув на коленях халат так, что взору Захара некуда было деться.
– Завтра меня к себе вызывает первый секретарь.
– Это зачем же? Небось, по работе? – осторожно спросила Вера.
– Думаю, не по работе. По наши души.
– А какое он имеет право лезть в душу человека? Захар, ты любишь меня?
– Конечно. Об этом и спрашивать не надо. Но любить в наше время руководителю можно только жену. Но не всегда так получается.  Если любовь придёт, как сказал мой друг Петро, то никакой силой её не выгонишь.
– Ты, Захар, что-то сегодня разговорился. – Она встала, подошла к нему со спины и обняла, постепенно протягивая руки вниз.
– Это не философия, Вера. Это что ни на есть правда жизни. И в райком вызывают, чтобы поставить вопрос ребром.

– Неужели всё так серьёзно? – спросила Вера и стала примащиваться на его колени.
– Погоди немного. Я и с женой вчера, как говорится, имел неприятный разговор. Нет, не было ни слёз, ни крика, ни просьб. Она сказала просто: «Понять мне, твоей жене, всё это очень трудно. Конечно, я унижена. В такие годы остаться нелюбимой…».
– Ох, и заварил ты кашу, Захар. Я тоже хороша. Только спустя время поняла, в какой омут влезла. Не знаю, может, надо мной судьба надсмеялась. А, может, ты виноват, что тогда зимой остановился. Пожалел девчонку.
– Жалеешь? – спросил Захар  и обхватил голову руками.
 
Он ничего больше не слышал, он окунулся в свой омут переживаний, забот и страданий. – сказал он себе ,– нет науки о любви. Каждый постигает её на собственном опыте. Сначала пьёшь из чаши любви сладкий терпкий напиток, а потом, на самом дне, остаётся глоток её горечи, который тоже проглатываешь. И тут начинается: счастье, о котором мечтал, вдруг пропадает. Оно оставляет в душе и сердце занозу, которая будет щемить всю жизнь до последнего дня. А главное, любовь приходит не одна: она  приносит с собой чёрную полосу проблем. Может, прав Петро, и ко мне пришла любовь окаянная».

– Захар, Захар, что с тобой? Очнись, – затормошила его за плечо встревоженная Вера.
– А? Что? Я задремал? – спросил он, смотря на Веру мутными глазами.
– Нет, ты с кем-то разговаривал.  С кем, Захар?
– Наверное, с самим собою, Вера. Налей-ка мне ещё молочка.
– Я тебе сейчас похолодней принесу. Подожди.
Быстро вернувшись, она подала ему кружку:
– Вот, пей на здоровье.  И что это, Захар, ты сегодня никак не напьёшься?
– Вот хорошо. Теперь я совсем пришёл в себя, пойду на лавочке посижу.
– Захар сел под вишню, с которой давно уже оборвали ягоды, достал пачку сигарет, посмотрел на неё и пожалел, что под рукой нет самосада Петра. Уж очень ему хотелось приглушить расшалившуюся душу. Закурил, что имелось. Дым на секунду задержался около его головы, словно раздумывая, а потом, качаясь, сизым облачком поднялся ввысь.

– Из дома вышла Вера в одежде Евы и пошла в летний душ.
«Завлекает и развлекает», – подумал Захар, докуривая сигарету. Уже брезжил ранний летний рассвет, когда он провалился в негу сна.

                4
По многолетней привычке Захар, хотя и лёг поздно, но проснулся рано. Освободив руку Веры, покинул ложе любви. Одевался тихо. Его взгляд задержался на спящей женщине. Призадумался: «Как иногда мало надо одному человеку и очень много  другому». С этой мыслью вышел во двор. Поднимающееся солнце встретило ласково. «Снова будет жара», – отметил про себя Захар. Утренний туалет и завтрак заняли всего несколько минут.

Оставленная поодаль машина завелась быстро. Захар не поехал,  как обычно, на  колхозный двор, где раздавал наряды, а отправился в правление колхоза. Уборщица, поливавшая около парадного входа молодые деревца каштанов, встретила его приветливо. Он поинтересовался её здоровьем.
 Проветренный кабинет блистал чистотой. Захар сел за стол и подвинул к себе кипу бумаг. Все они  ждали его резолюций, чтобы потом превратиться в конкретные дела. Таков закон руководителя. Более часа ушло на всё это. Отодвинув бумаги в сторону, взял чистый листок бумаги и написал на нём первое слово: «Заявление…».
Через открытую дверь кабинета Захар услышал шаги. Трудовой день в правлении начался.  Взяв кипу подписанных бумаг, выходя, положил их на стол секретарши. По пути встретились специалисты, просители, пенсионеры. Всем вежливо ответил: «Потом, потом, потом».

В приёмной первого секретаря райкома его встретила улыбкой секретарша:
– Вы к Ивану Николаевичу?
– Да. Мне назначено.
– Одну секунду, я доложу.
Только через пять минут она вышла из кабинета и коротко сказала:
– Проходите.
– Здравствуйте, – входя, поздоровался председатель колхоза.
– Здравствуй, Захар, – вставая, сказал секретарь. – Садись поближе. Как идёт уборка?
– Убираем. Хлеба в этом году неплохие. Только поломки, как всегда, вставляют палки в колёса.
–Но эти палки не мы вставляем. Это наша общероссийская беда. От неё никуда не денешься.
«Жалеет меня, разговор начал издалека. Сразу не рубит, зато потом одним махом под корень», – подумал Захар.
Иван Николаевич взял пачку сигарет «Наша марка» и протянул её собеседнику.
– Кури, Захар Семёнович, и я с тобой за компанию.
Он встал и подошёл с зажжённой сигаретой к окну. Глянул на пустую площадь, на памятник Ленину, повернувшись, сказал:
– Захар, не будем ходить вокруг да около. Давай поговорим начистоту, как коммунисты.
– А я подумал, как люди. А, может, поговорим, как мужчина с мужчиной.
– Как мужчина с мужчиной мы можем поговорить на лавочке. А ты, Захар, понимаешь, в каком кабинете находишься.
– Понимаю.
– Я тебя не вызвал сразу на бюро, а хочу потолковать наедине.
      – Я понимаю, от морального кодекса нам никуда не деться. Но кроме него есть ещё просто жизнь. Она нигде не прописана. Нет и учебников. С ней-то как быть?
– Чтобы жить правильно, надо соблюдать партийную этику.
– Оно так и не так. Ножницы получаются, Иван Николаевич. Ведь у человека есть ещё и чувства. Их куда девать? Мне вчера вечером на пасеке правильно сказал Петро, человек, не обременённый властью.
– Хотелось бы услышать его слова, – уже мягче произнёс  Иван Николаевич, не   раз бывавший в этом сладком местечке.
– Он сказал, что, когда любовь западает в душу человека, её оттуда ничем не выгонишь.

– Да, мудрый у нас народ. В этом убеждался много раз. Скажи, Захар Семёнович, что думаешь дальше делать? Жить с двумя женщинами у нас запрещено. И ты это знаешь не хуже меня. Понимаю: поздняя любовь – штука крепкая, а, может, и самая настоящая. Но ты же руководитель, коммунист, на хорошем счету, член райкома партии. Что люди подумают? Если Захару можно жить с двумя женщинами, то почему нам нельзя. И знаешь, что тогда начнётся? Я знаю – бордель. Надо делать выбор сейчас, в этом кабинете. Рубить надо топором и сразу. Если мы не решим с тобой, то найдутся доброхоты и напишут в обком. Мне влетит по первое число и тебе голову оторвут.

– За что же голову отрывать человеку. Разве он виноват, что к нему пришла любовь. Ведь он её не украл у кого-то. Она не гость, которого можно мягко попросить выйти. Она сидит во мне и правит моим мозгом. Мы почему-то стесняемся говорить о любви. А, может, это духовная награда или дар свыше? Так издайте закон о любви или постановление ЦК КПСС под заголовком: «Когда любовь нечаянно нагрянет».

– Ты, Захар Семёнович, предлагаешь оставить всё как есть. Ты будешь жить на два фронта, а райком партии будет смотреть на это сквозь пальцы. Так?
– Да, нет, Иван Николаевич. Спасибо вам за всё, – вставая, произнёс Захар и направился к выходу. У двери остановился и добавил:
– Я написал в правление колхоза заявление по собственному желанию, – и закрыл дверь кабинета, чтобы никогда не вернуться туда, где ломают судьбы людей.

                5
Несколько дней Захар не ночевал в своём доме, где родился, провёл детство, где каждый уголок, как узелок на память. Притихшая семья ждала его каждый вечер, но об этом не говорили вслух. Лишь прислушивались к звукам на  улице, ожидая знакомых и родных шагов. Он пришёл утром, когда все сидели за столом, завтракали. На миг ему показалось, что вошёл в чужой дом. Захар стоял в дверях, не зная, что сказать, что делать. А на него вопросительно смотрели несколько пар грустных глаз. Что-то заныло в сердце. Кровь начинала закипать. Внутренний жар выплеснулся наружу. Захар вдруг покраснел, как набедокуривший мальчуган.

– Я пришёл, – не договорив до конца, он, подломившись, плюхнулся на пол…
– Что с ним, доктор, – спросила Настя вышедшего из палаты доктора. – Я – жена.
– Да, дело серьёзное. Одним словом – инсульт. Острое нарушение мозгового кровообращения. Отсюда потеря сознания и – паралич.
– Что? Па-ра-лич? – с ужасом переспросила Настя. – Можно к нему?
– Несколько дней ему нужен абсолютный покой. Зайдите ненадолго. Посмотрите. А остальное сделают медработники. Если будут какие-либо изменения в его состоянии, вам сообщат.
– Спасибо.
– Настя вошла в плату и увидела смиренно лежащего на кровати Захара. Ровный свет из окон освещал его бледное лицо. Не доходя трёх шагов, она вдруг всплеснула руками, а потом закрыла ими  плачущие глаза и дрожащие губы. Ноги подкосились, и она встала на колени. «Прости меня, Захарушка, если я в чём-то виновата. Прости, прости, прости», – шептала Настя мокрыми от слёз губами.

 Как оказалась дома, Настя не помнила. Перед ней стоял стол в прихожей, а рядом отодвинутый стул. Села на него, покачала затуманенной головой. А потом уже заревела так, что стёкла задрожали.  «За что, за что, Боже, ты меня караешь? За что?», – кричала она, повернув голову в угол, где висели иконы.
На удивление врачей и родственников Захар быстро пошёл на поправку. Вот только, и это заметили все, кто пытался с ним разговаривать, его речь отдалённо напоминала  логическую связь слов. Но старались слушать внимательно, кивали головой, мол, понятно.

Через месяц Захара выписали из больницы. Первое, что он спросил здраво:
– Это наш дом?
– Да, да, Захар. Это наш дом, – радостно ответила Настя.
– Это хорошо, что родной дом, – вдруг осознанно сказал он.
– Через месяц ему сообщили из управления сельского хозяйства, что он может, если позволяет здоровье, выйти работать  в инкубатор зоотехником.

Вера после инсульта Захара рассчиталась и уехала неизвестно куда. Потом люди долго судачили об этой непростой истории. И каждый любопытный гадал и рядил по этому поводу на свой лад. Каждый мысленно примерял эту окаянную любовь на себя…
В инкубаторе, в небольшой комнате для ожидания, в самом углу у окна сидел мужчина и безучастно смотрел в одну точку. Через открытую дверь видно было, как по полу бегали  разноцветные пушистые комочки-цыплята. На бегу они сталкивались между собой и продолжали резвиться. Среди них, в сторонке, съёжившись и покачиваясь, стоял нездоровый цыплёнок. Он то открывал глаза, то закрывал, силясь жить.
Захар по-прежнему сидел неподвижно. От гордого и сильного мужчины осталась только тень.  Он, как побитый вожак более молодым самцом, отбывал трудовую повинность. О чём  думал, что тревожило его? Об этом никто не знал.
Вскоре Захар умер. Бог не стал задерживать его на этом свете.


Рецензии
Не дай Бог оказаться на месте жены, когда мужа вдруг может охватить такая вот запоздалая любовь.
Спасибо, за жизненный рассказ, Владимир!

Лариса Потапова   24.08.2019 19:42     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Лариса!
Благодарю за прочтение и отзыв. Да, у жизни свои повороты, а что за ними?
С первым днём осени.
С уважением и признательностью, пожеланиями добра, Владимир.

Владимир Цвиркун   01.09.2019 10:15   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.