Консерватория. Профессор Мунтяну. Любовь. Отрывок

В консерватории начались занятия. Как и хотела, Тереза попала в класс профессора Мунтяну. Курс у педагога был небольшой, но, по мнению ректората, очень способный и перспективный. В нем было несколько девушек и трое юношей, которые обязаны присутствовать на занятиях своего профессора в течение всего рабочего дня.

Заданный режим занятий воспитывает слуховое представление об эталонном звучании и является, с точки зрения педагога, важнейшим условием вокального образования.

Иосифу отводилось по восемь часов в неделю, но он перевыполнял нагрузку, нисколько не беспокоясь о том, что вместо восьми, работает по двенадцать-шестнадцать часов. Эти часы он распределял по своему усмотрению, учитывая индивидуальные особенности своих учеников: с четырьмя из них он увеличивал время занятий,  с остальными – сокращал до нормальной нагрузки.


Тереза вошла в первую группу и оказалась  объектом его самого пристального внимания.
На вокальном отделении преподавалась в основном оперная литература. Студенты первого курса изучали большое количество вокализов, пение которых являлось обязательным до выпускного экзамена. Оперных произведений было в программе занятий значительно меньше, чем  других эстрадных или народных форм.

Экзамен на первом курсе требовал исполнения одного вокализа из восьми, представленных комиссии, и старинной арии композиторов ХVII-ХVIII веков.
Помимо достаточных вокальных и музыкальных уроков, от учащихся требовалось свободное владение фортепиано, знание анатомии и физиологии голосового аппарата, эрудиция в области теории и истории музыки.

Первый курс консерватории считался конкурсным. Надо было сдать все экзамены, завершающие первый год обучения, и только после этого происходило окончательное зачисление. Выпускная программа включала такие обязательные произведения, как сонаты Бетховена, прелюдии и фуги Баха. Много времени уделялось чтению с листа, которое входит в программу на протяжении всех пяти лет.

Надо ли говорить, что ребята старались? Впрочем, это касалось тех, кто хотел остаться в классе с исполнительской направленностью.  Если же студент не соответствовал строгим требованиям Мунтяну,  он мог  остаться в стенах консерватории, но переходил на педагогическое отделение.
В начале первого курса все студенты кажутся безликой и инертной массой, способной на что угодно или вообще не способной ни на что. Среди  молодых людей, по мнению всех преподавателей, выделялись двое:  Лучиана Пазарджиу, высокомерная  блондинка, наполовину турчанка, наполовину итальянка,  и  Нику Мастори, развязный,  заносчивый  юноша.
В маленькой республике, тем более в ее столице, публичные лица знакомы всем: они мелькают в хронике, о них пишут газеты. Педагогам было известно, что вновьпоступившие - чада местных знаменитостей.
 
У блондинки, как оказалось, было плохо поставленное меццо-сопрано, у парня – баритональный тенор. Оба были красивы, дорого и модно одеты.
К  бедным однокурсникам, в особенности к провинциалам, эта парочка относилась пренебрежительно и нагло.

Лучиана даже пыталась помыкать некоторыми девочками, приехавшими из захолустных городков. Она посылала их в бар за напитками, пирожными. Правда, при этом милостиво делилась угощением, но это было просто жестом тщеславия, а не доброго участия к голодным подругам. Девушки не замечали ее надменности, барского хамства и не понимали, что она их унижает. Они с удовольствием выполняли прихоти и все поручения капризной светской девушки, которая их ослепляла. Они так старались на нее походить!

Лучиана была дочерью видного чиновника, работавшего в Венгрии в торгпредстве республики. Мать девушки, напротив, нигде не работала, держась в тени успешного супруга. Она была тщеславной, как и дочь, и всячески подогревала это чувство в своем ребенке. Вся ее неуемная энергия уходила на создание имиджа светской, богатой дамы, умеющей блестяще справляться с домашними обязанностями, прекрасно воспитывать  дочь, содержать в идеальном порядке богатый дом.

Как натура увлекающаяся, она постоянно училась в разных студиях: то в студии дизайна, то фитнеса, то ездила в Италию и Францию знакомиться с последними достижениями высокой моды. Не удивительно, что ее квартира и загородный особняк были образцами дизайнерского таланта хозяйки, представляя смесь разных стилей, а предметы обстановки варьировались совершенно хаотически - от новоделов под антик до национальной рустики.

Дочь, по счастью, не унаследовала дурного вкуса матери. Напротив, тщательно продумывала и свои наряды, и стратегии поведения. Она была полной противоположностью мамаши, живущей только эмоциями и не умеющей выделить главное, поэтому часто попадала впросак на приемах и светских раутах. Дочь воплощала способность к холодному и жесткому анализу. Эти качества с детства воспитывал в ней ее экономист-отец.


Семья Мастори была неполной,  в метрике  мальчика вместо имени отца  зиял прочерк. Карла,  мать Нику, известная эстрадная певица, исполнительница популярных песен,  работала на радио, на телевидении,  ее голос звучал во время манифестаций и государственных праздников из всех репродукторов. Она была даже лауреатом высокого конкурса, имела правительственные награды.

В доме Мастори всегда царили шум и хаос.  Многочисленные гости и посетители вели себя в доме  Карлы как в забегаловке или во второразрядном клубе. Все детство проснувшийся Нику  видел в гостиной одно и то же: недопитые или пустые  бутылки, массу бокалов и тарелок с объедками на столах, на полу,  даже  на фортепьяно. Конечно, загулы матери казались сыну омерзительными,он ее презирал. Хозяйку же  картины неряшества не раздражали,  она   не прибиралась в комнатах, а приходящая прислуга все делала спустя рукава.  Такое  часто бывает в некоторых семьях представителей бомонда, того полусвета, чьи имена у всех на устах из-за бесконечных скандалов, драк и эпатажного поведения. 

Мать юноши, холеная  красавица, королева столичных тусовок, часто  становилась объектом множества сплетен, пересудов из-за многочисленных любовных историй и адюльтеров с известными людьми. Она могла явиться вдрызг пьяной на прием, могла подраться с хозяйкой дома из-за приглянувшегося ей никому не известного молодого музыканта. Карле было наплевать, что о ней напишут в газетах и станут болтать  светские сплетники.

Когда Нику учился в элитной гимназии, он чувствовал собственную ущербность и страдал от того, что даже одноклассники оказывались в курсе любовных похождений Карлы. Запершись в своей комнате, он плакал злыми слезами и с ненавистью шепотом материл Карлу. Но постепенно мальчик привык ко всеобщему вниманию, перестал болезненно реагировать на сплетни и пикантные россказни о матери. Вырастая, сам превращался в циничного и развязного парня.

Наблюдая образ жизни Карлы с самого детства, мальчик привык думать: эстрада, вокал – самое необременительное и приносящее неплохой доход занятие. Однако мамаша прочила его только в оперные певцы. Она считала, что опера – это поездки за рубеж, дорогостоящие контракты, изысканная, благородная публика, а эстрада – клоака, которая засасывает и губит талант. Сам парень бельканто не любил, точнее, считал отстоем и отдавал предпочтение джазу и американской эстраде. Он научился бегло говорить  по-английски, пел почти без акцента, сносно копируя американских поп-звезд. Часто пропускал занятия, предпочитал развлечения и охоту за доступными женщинами. Нику был бездельником по призванию, часто зависал у знакомых музыкантов, оставался на ночь в самых замызганных притонах, пил, играл в карты с другими любителями артистических сборищ, иногда участвовал в фестивалях англоязычной музыки.

Нику страстно хотел уехать в Америку, и однажды он прямо заявил матери:
-Шери, я здесь больше не могу! Мне обрыдло социалистическое болото и особенно твои жиголо моего возраста!
Карла впервые прямо взглянула на сына. А он, ободренный ее молчанием, продолжал:
-Давай поживем раздельно каждый своей жизнью! Ты вполне можешь отправить меня учиться в Штаты.

В суете угарной артистической карьеры, пьянок за полночь со звукорежиссерами, музыкантами, подтанцовкой, действительно, состоящей из щенков с приятной внешностью, она не замечала своего ребенка. Ей было достаточно ощущения, что мальчик рядом, что он здоров, двигается, ест, спит. Приятно было иногда видеться с ним на кухне за чашкой кофе, когда он, худой, в длинном свитере и драных джинсах, показывался из своей спальни. Приятно было делать сыночку подарки, отправлять на экскурсии, в поездки за границу.

Она безропотно давала мальчику денег, покупала одежду, вернее, звонила своим модельерам или костюмершам и те сами привозили к ней на дом все, что было нужно парню из хорошей семьи. Она заказывала горы дорогих продуктов, импортных деликатесов в годы, когда на прилавках магазинов не было вообще ничего, когда простые люди голодали, а их отпрыски попрошайничали на вокзалах. Она отправляла его в круизы, нанимала репетиторов-профессоров, дарила подарки учителям, чтобы те завышали своему ученику оценки. Она на многое была готова ради сына. Но расстаться с ним? Никогда!

Карла оглядела своего сыночка с ног до головы. Усмехнулась, признаваясь самой себе:
-Да, ребенок получился хоть куда!  Полная копия своего отца: такой же худощавый,  породистый самец. Правда, эгоистичный и заносчивый, но точно  не дурак.

Засмеялась во весь рот, резко его захлопнула и нахмурилась.
- А на что ты там будешь жить, козел?- спросила хрипло, буравя сыночка суженными холодными глазами. Она поздно легла, перед тем много курила, и ее осипший голос звучал, как у прапорщика с перепоя.

Ее прямая и откровенная грубость, какой она никогда не проявляла раньше, сильно огорошила Нику. Сынок попятился и сел, растерянно таращась на мать.
Карла прокашлялась, не стесняясь сына, вслух выматерилась и возвысила голос до привычной пронзительности. Все еще красивое лицо ее покрылось краской гнева.
-Что ты, безмозглая скотина, умеешь делать?
-Мама! – пролепетал сынок. – Как ты смеешь? – прибавил чуть ли не шепотом.
-Смею! – рявкнула Карла, сильно хлопнув ладонью по столу.

Не обращая внимания на сникшего отпрыска, продолжала так же жестко:
-У тебя что? Есть специальность? – У Нику удивленно взлетели брови. Он об этом и не думал. - Или ты можешь самостоятельно зарабатывать? Ты всю жизнь живешь на мои подачки, вернее, на те денежки, которыми твой папаша отмазывается за свой грех. За то, что в молодости не женился на мне, сволочь!

-Папаша?- пробормотал парень в полной растерянности, – какой еще грех? Ты ничего такого не говорила…Он же вроде был русский космонавт…И сгорел при старте ракеты. Ты же сама рассказывала, - шмыгнув носом, сорвался на дискант растерявший весь апломб ребенок.

-Космонавт! – издевательски передразнила мамаша, оскалив зубы.- Сволочь первостатейная, а не космонавт!
Раньше Нику претила ее излишняя женская сентиментальность, поцелуи и мольбы не огорчать мамочку. Он не уважал ее никогда и очень рано привык думать, что мать – редкостная, непроходимая дура. Но с деньгами.
 

Сыночек ошибался: Карла была отнюдь не дурой. Она была образованна, талантлива, с юности мечтала о сцене и блестящей карьере. С первого раза сдала вступительные экзамены и поступила учиться.

Способную студентку престижной консерватории рано начали приглашать на телевидение. Она участвовала в праздничных концертах, ездила с профессиональными коллективами по стране. Во время манифестаций красивую студентку-вокалистку приглашали на правительственную трибуну, и там, стоя на возвышении, она исполняя своим чистым звучным голоском гимн республики. Ее колоратурное меццо-сопрано, усиленное радиорепродукторами, гремело на весь центральный проспект, тревожа и волнуя сердца граждан.

Тоненькая хрупкая фигурка перед главным микрофоном страны пленила не одного государственного мужа. В первых рядах ее поклонников оказался тогдашний министр культуры, Клаудио Теодореску, импозантный зеленоглазый красавец.
Поначалу он старался быть щедрым любовником, обожал широкие жесты напоказ, например, ему нравилось со снисходительным выражением надеть на палец очередной хорошенькой инженю колечко с немудреным камушком, небрежно накинуть на плечи меховой палантин.

Они стали любовниками. К собственному удивлению, Клаудио увлекся новой пассией не на шутку. Ему уже не было ничего жаль для нее, хотя по природе своей он был несколько прижимист. Он сделал ей квартиру, купил машину, полностью обеспечивал свою любовницу всем необходимым. Требовал только одного: ждать его вечерами или ночами в полной готовности и не встречаться с другими мужчинами.
Он, действительно, часто приезжал к девушке вечерами и неожиданно среди ночи, разгоряченный, пахнущий вином и закусками. Извинялся за свой вид, оправдывался примерно одинаково:

-Прости, детка, сегодня я поздно! Принимал зарубежную делегацию… Пришлось потом ехать с ними в ресторан. Ну, сама понимаешь, нельзя не выпить за развитие дружеских отношений!
Он что-то еще пытался рассказать заплетающимся языком, а через минуту уже храпел на диване так и не раздевшись, со съехавшим набок галстуком, мятой, в каких-то пятнах сорочкой.

Карла терпеливо раздевала его, с трудом укладывала тяжелое тело здесь же на диване, укрывала одеялом, а сама уходила в свою спальню. Дурно пахнущий, пьяный любовник вызывал отвращение.

Карла не ловила дорогого  Клаудио на неточностях, не придиралась к запаху дорогих духов и не интересовалась деталями. Ей было довольно того, что милый друг всю ночь проводил с ней, а утром персональный автомобиль ждал его у дверей ее дома, чтобы отвезти в министерство.

Очаровательная Карлина в некотором смысле была даже счастлива и горда. Поначалу захватывало дух от мысли, что ночи она проводит с таким великолепным мужчиной! Самолюбию простой девушки льстило ухаживание самого министра! Она влюбилась в своего кавалера со всем пылом юности.

Любовь затмила разум. Девушка даже не спрашивала, женат ли тот? Ей неловко было обратиться к возлюбленному с закономерным вопросом: как долго будут продолжаться их тайные отношения?

Ах, эта доверчивая молодость! Как упивалась Карла часами их совместной жизни! А о том, что праздники они проводили врозь и в отпуск Клаудио уезжал без нее, старалась не думать. Молоденькие девушки часто закрывают глаза на подобные обстоятельства, полагая, что все само собой как-нибудь устроится и они каким-то чудом будут счастливы всю жизнь.
   
И вот наступил тот тягостный день, когда взволнованная Карла, смущенно потупившись, сообщила любовнику о такой естественной вещи, как беременность. Она ждала радостных вскриков, объятий, подарков… Но обожаемый Клаудио с холодным лицом тут же признался, что уже давно женат.

История Карлы, к сожалению, оказалась заурядной, пошлой и противной.
По словам Клаудильо, своей супруги он не любил и женился только ради карьеры, а  разводиться в их среде не принято.
-Развод – это конец моей карьеры! Понимаешь, котеночек? – уговаривал тот дрожащую от нежданного известия девушку. – Жениться на тебе - значит погубить твою и мою жизнь!

Она слушала его, потрясенная свалившимся несчастьем, и не знала, кого ей больше жаль: себя, растерянную, брошенную, одинокую, или его, любимого, но такого беззащитного и перед суровым законом, и перед старой надоевшей женой?

Любовник  клятвенно уверил Карлу:
-Дорогая, я тебя никогда не оставлю! Но ты должна сделать аборт.
Карла была внутренне раздавлена, но аборт не сделала, побоялась расспросов.
Некоторое время у них опять все было хорошо, и Карла подумывала, что Клаудильо все—таки сменит гнев на милость и будет радоваться маленькому.

Они расстались, когда живот стал выпирать. Министр разозлился не на шутку.
- Деревенщина проклятая! –кричал он. – Тупая девчонка, почему не выполнила моего приказа?
 Но он все еще любил ее, и остатки чувства к молоденькой любовнице удерживали его. Однако приезды становились все реже, визиты короче, Клаудио   скучал и томился в обществе возлюбленной. Особенно тошно было слушать, как она канючит и на зло ему  заводит речи о предстоящих родах и о ребенке. Она панически боялась рожать.

Последующие три месяца Клаудио старательно, с  сочувственным видом кивал  и старался терпеливо сносить нудные жалобы подурневшей Карлы.
Однако в один из дней, поразмыслив, признался самому себе:
-Как ни жаль, но малышка глупа! Что же касается перспектив нашего романа, то их просто нет!

Сказав себе так, министр постарался выбросить бывшую любовницу из головы. Посещения его резко прекратились. Потекли долгие дни.
Он не был жестоким человеком, но возиться с беременной любовницей оказалось делом неприятным

Тем не менее, когда Карла родила сына, он сам дал имя мальчику в честь своего отца - Николае. Молодая мать осталась одна с грудничком на руках. Через некоторое время прежние подруги сообщили, что ее великолепный Клаудио ухаживает за другой девушкой и всюду разъезжает с нею в новом авто.

Как ни любила Карла отца своего ребенка, но пришлось позвонить ему и попросить помощи. Тот дал немного денег и обещал заглянуть на днях, чтобы увидеться с сыном. Конечно, он не заглянул, а деньги кончились вмиг.
К следующей встрече Карла готовилась долго и более тщательно. В уме женщины сложилась краткая обвинительная речь, грозящая сановнику скандалом и публичным разоблачением. Она ее высказала со всем бесстрашие молодой матери.

Заслышав обвинения, Клаудио сначала разгневался и стал оскорблять Карлу, даже пощечину влепил.
-Кем бы ты была без меня, дрянь! – заорал он, моментально растеряв все свои элегантные манеры. - Вспомни, в какой  дыре ты жила? А сейчас ты прописана в маленькой, но шикарной квартире!

Испуганная любовница молчала, не зная, что возразить на эти, хотя и грубые, но справедливые упреки. Раньше она и вправду снимала  угол в тесной коммуналке.
Ребенок  в кроватке на беду подал голос, Карла кинулась к нему.
-А будешь мне угрожать, – прошипел папаша, ощерившись, - окажешься на улице со своим ублюдком! Шлюха!

Карла зарыдала в голос.
Клаудио вышел, громко хлопнув дверью.
Каково же было его удивление, когда утром следующего дня он увидел хорошо одетую, красиво причесанную и внутренне собранную Карлу в правительственном дворце. С невозмутимым видом, гордо выпрямившись, она стояла на втором этаже в эркерном проеме. В руках держала какие-то бумаги. Солнечные лучи нежно золотили ее пушистые волосы, бросая отсвет на роскошные формы и тонкую талию. Она была очень красива в этот момент. Так привлекательно выглядят юные мамаши, расцветшие после родов. От природы Карла обладала редкой притягательностью: таких называют  секси, или женщина-манок. Не случайно, его самого тянуло к ней, как магнитом.

Проказник-министр мгновенно сообразил: пугать Карлу сейчас бессмысленно и глупо. Она умела быть твердой и, видимо, тщательно приготовилась к визиту в самые высокие сферы.

Клаудио понял: бывшая возлюбленная не отступит.  Окидывая девушку злым взглядом вынужден был признать: со своей  внешностью она легко найдет ему замену. И как бы этот новый ее покровитель не оказался сильнее его самого!

Карла же, помимо твердости характера, была еще и мстительна.
- Не пришлось бы раскаиваться, - подумал Клаудио. 
С тревогой приблизился. Карла молча показала любовнику фотографии, где он, обнаженный,  позировал на ее  постели с прозрачными трусиками в руках. На другом фото держал маленького Нику.

Они заключили соглашение, которое стоило Теодореску весьма дорого. Он не только должен был обеспечивать мать с сыном до совершеннолетия, но и помогать ей делать артистическую карьеру. Последнее Клаудио было на руку: если у Карлы дела пойдут хорошо, ему меньше придется платить. Карла, со своей стороны,  поклялась, что их соглашение не отразится на его карьере.

Теодореску долгие годы держал обещание, и Карла – надо отдать должное ее настойчивости и упорству - ни на миг не давала ему возможности об этом забыть.
Женщина не простила бывшему любовнику ни «шлюхи», ни «ублюдка».
Став известной певицей, она прижала Клаудио еще крепче: в ее распоряжении оказалась секретная информация о его коррупционных связях с криминальными кругами и экономических махинациях.

С годами Карла  получила звание заслуженной артистки республики, участвовала в зарубежных конкурсах, совершала турне по социалистическим странам и зарабатывала достаточно. Гонорары популярной исполнительницы эстрадных песен были слишком велики для разоренной и нищей страны. Гастрольные поездки в Италию и Германию позволили Карле Мастори открыть валютные счета в банке Сан-Паоло и в Дойче-банке. С тех пор все свои сбережения, в том числе добровольные алименты Клаудио, она хранила только там.

Все у нее складывалось отлично, кроме личной жизни. Расставшись с Клаудио и получив жестокий жизненный урок, женщина так никого и не смогла полюбить. Особое отвращение у нее вызывали правительственные чиновники: многие из них стремились увлечь эту умную, утонченную женщину с блестящими манерами и яркой внешностью. Но все усилия таких воздыхателей успеха не имели.

Со временем Карла  Мастори стала успешным директором огромной студии аудио- и видеозаписи. Некоторые солидные мужчины с положением и весом в обществе не оставляли попыток на длительные отношения с блестящей и свободной дамой.  Но она находила особое удовольствие заводить интрижки с уличной шпаной - безвестными музыкантами, играющими тяжелый рок, гранж и подобные вещи. Ей нравились юнцы с пирсингом, покрытые тату и африканскими косичками вместо приличных причесок. Наступало время альтернативной музыки: техно, готики, латино, диджи-мьюзик, рэпа, панка, - и на импровизированных площадках столицы  зазвучала музыка Элтона Джона и его сингла Sacrifice,  молодежь тащилась от запредельного эмоционального напряжения Уитни Хьюстон, чья слава, начавшаяся в восьмидесятых,  все больше росла.

Карла и ее приятели восторженно встретили триумф Ace of Base, шведской группы, запустившей мелодию Happy Nation. В те же годы стал знаменитым еще один шведский музыкант - Doctor Alban, яркий представитель евродэнса. Этот нигерийский врач, стоматолог по образованию, подарил миру прелестный хит It’s My Life.

Карла Мастори стремилась быть на пике музыкальной славы и пробовала себя в новых музыкальных формах и жанрах.
Но это уже была арена борьбы и развлечений новой Карлы Мастори, холодной и циничной светской львицы. Эпатировать публику доставляло ей громадное удовольствие.   Выходить замуж Карла уже  не хотела. У нее было все, о чем она мечтала в юности – и загородный особняк, и положение, и счета в зарубежных банках.

И вдруг это заявление сыночка. Так некстати.
Она вновь резко стукнула кулаком по столу и закричала на Нику так, что их собака – кобель-лабрадор с литым тренированным телом - испуганно взвыла и бросилась наутек, скользя когтями по мраморным плитам пола.

-Будешь сидеть в этой стране! – приказала она. - Пока я не скажу «баста»!-  Мать холодно взглянула на сына:
- И не вякай больше о подобных глупостях!

Успокоившись, приняла решение:
-Поступишь в консерваторию!
Тем и закончились честолюбивые юношеские мечты Нику о жизни в Штатах. Между тем отношения парня с матерью, как ни странно, стали налаживаться. Постепенно он многое узнал о ней, и его уважение к Карле стало возрастать. Теперь они многие семейные дела обсуждали и решали вдвоем.

Сын понял:  его мать не эпатажная дурочка, примитивная и капризная, а хваткая, расчетливая леди шоу-бизнеса, способная стереть в порошок любого, кто станет у нее на пути или попытается навредить ему, Нику.


Лучиана Пазарджиу была под стать Нику: очень честолюбивая, властная девушка. Но, в отличие от приятеля, она  упорно вырабатывала технику, часами не покидала консерваторию, занимаясь вокализами.

Очень скоро сокурсники поняли: Пазарджиу относится к ним свысока, а то и с пренебрежением, и почти перестали с ней общаться, кроме Нику. Своим высокомерием она достала всех, даже секретарш из деканата. В придачу ко всему, любила   сплетничать, всегда быть  в курсе всех новостей учебного заведения. Обладая несносным характером, старалась побольнее уколоть ребят из провинции, которые не умели модно одеваться, не имели светских манер.

Она сразу невзлюбила Терезу. Ее раздражало, что та не подходит к ней, не напрашивается на внимание и совершенно не заискивает, как другие студенты. На переменах молча стоит у окна, отвернувшись от класса, и не принимает участия в обычной болтовне.

Тереза, действительно, имела такую привычку, погрузившись в себя, отвернуться от всех  и простаивать паузы между лекциями в одиночестве, глядя в окно. Она не хотела торопить события, стараясь снискать расположение сокурсников. Была уверена, что впереди еще будет достаточно  времени и для знакомства, и для дружбы. К тому же, девушка не спешила ни с кем откровенничать, а тем более – пускать себе в душу.

На курсе, да и в консерватории в целом, никто ничего о ней не знал. То, что она прошла подготовку у знаменитой оперной певицы Патриции Верджинеску, никому не было известно, кроме профессора Мунтяну и ректора Верду. Но это были слишком высокие лица, чтобы кому бы то ни было поведать о бедной, одинокой студентке. Впрочем, и им тоже почти ничего не было известно, кроме того, что девушка находится в родстве с такой мировой знаменитостью, как Микаэль Беллонеску.

В учебном плане первого курса не были предусмотрены отдельные занятия с концертмейстером, однако учащиеся обязаны были являться к профессору с выученной программой. Такая система изначально давала положительные результаты: студенты с первого дня приучались к самостоятельности и инициативности.
Тереза много занималась с профессором. В своем классе он использовал разнообразные вокальные упражнения, которые развивали диапазон, силу, динамические и тембровые возможности голоса. Поскольку она к тому времени довольно хорошо знала классический репертуар для сопрано, они вместе отшлифовывали наиболее сложные и интересные партии. Работа с Патрицией была направлена на постановку голоса, выработку техники пения, Иосиф Мунтяну, напротив, учил психологии вокала, развивал артистические способности.

Он часто прерывал ее, недовольный ее простоватой или ошибочной интерпретацией  образов героинь.
- Не форсируйте, душа моя! Покажите эмоции! Я знаю: у вас сильный голос и хорошие легкие. Но кричать нам ни к чему. Осел тоже громко орет, - резко внушал он.
-Пойте душой! Больше чувства! Представьте себя на месте этой девушки и откройте мне ваше сердце!

Ученица только улыбалась на подобные наставления, но исправно прислушивалась к советам мастера. Она пыталась не столько правильно воспроизводить каденции, следуя мелодии, сколько  строить собственный драматический образ. Тереза понимала, опытный профессор обладает безукоризненным вкусом  и знаком с техниками выдающихся исполнителей.

В многообразии его тренировочных упражнений были некоторые общие установки, которые помогали приблизиться к эталонному звучанию - округлому и звонкому на опоре с выраженным вибрато. Он добивался, чтобы у будущих певцов было устойчивое положение гортани.

Подходя к каждому из своих учеников, он неустанно внушал:
-Вы должны поставить свою гортань на якорь, как капитан ставит судно. Это такое ощущение постоянного зевка или поднятого нёба. Дома перед зеркалом пусть каждый откроет рот и понаблюдает, какое у него свод!

Тереза сразу вспомнила Патрицию, та тоже требовала, чтобы она делала упражнения на подъем арки твердого неба. Эти упражнения хорошо раскрывают регистровые возможности голоса, тренируют певческое дыхание, которое должно обеспечивать пение legato и динамическое разнообразие голоса.

Очень много времени профессор посвящал разным вокальным школам и манерам пения.
-Ведущей вокальной школой в течение четырех веков была итальянская, - говорил он на лекции. - Ее развитие неотделимо от эволюции искусства оперы, родоначальницей которой также является Италия. В начале XVIII века сложился ряд школ, среди них наиболее значительные неаполитанская, болонская, венецианская, которыми руководили известные композиторы и вокалисты: Порпора, Пистокки, Гаспарини и др. В эту эпоху в Италии господствовали певцы-кастраты, они исполняли мужские партии, а зачастую и женские.

-Кто из вас, друзья, назовет мне имена певцов-кастратов? – обратился профессор к аудитории. –Ну, Георгиу.

Студент встал и, переминаясь с ноги на ногу, признался:
-К сожалению, могу назвать только одного Фаринелли.
Иосиф продолжал:
-Имена великих певцов вы знать обязаны. Я буду требовать этого неукоснительно. Ну, кто же еще? – строго спросил он.

Все молчали. В школе Тереза отличницей не была и привыкла к своим весьма посредственным результатам. Сейчас же многое из того, о чем спрашивал Мунтяну, ей было хорошо известно. Преодолевая смущение, она встала и громко отчеканила:

- Наибольшую известность получили Бернакки, Сенезино, Кафарелли и Пакьяротти. Среди других крупных мастеров можно назвать певцов Амореволи, Джакомо Давида, среди ведущих исполнителей опер-буфф Аллегранти, Стораче.

-Учитесь, господа, прилежанию! – махнул он рукой в сторону Терезы и добавил с непонятной интонацией. – Вижу, беседы со знаменитыми музыкантами весьма полезны.  – И поджал губы.

В последнем замечании прозвучало плохо скрытое раздражение. С одной стороны, Иосифу приятно было удостовериться, что умница Тереза знакома с историей итальянской оперы; с другой - не мог избавиться от болезненного злого чувства, представляя вечерние беседы девушки с Микаэлем.
-Конечно, - печально размышлял он, - проклятый диссидент не упустит случая  просветить наивную, чистую душу о западном искусстве и постмодернистских музыкальных формах.

Он ревновал свою ученицу к Беллонеску.

-Может, вы просветите своих сокурсников о дальнейшем развитии итальянской школы? –  нахмурив брови, ехидно обратился он к студентке.
Тереза обиженно вскинула голову, не понимая, в чем провинилась перед профессором. Она не подозревала, что виной всему застарела обида  Мунтяну, принявшая форму неприязненного недоверия к Беллонеску  Абсолютно не осведомленная о сути отношений Иосифа с Микаэлем, она приняла на свой счет недовольство в голосе педагога. А намек педагога на беседы со знаменитыми музыкантами  поняла так, будто сама она – полное ничтожество, и все ее речи – просто повторение слов  Микеле.

Это был болезненный удар по самолюбию! Действительно, она часто задавала вопросы дяде и вечерами они подолгу беседовали о музыке. Но самолюбивая, гордая Тереза более всего боялась показаться Микаэлю глупой, поэтому спрашивала того мало, зато очень много читала, слушала записи исполнителей, часами не вылезала из библиотеки. Она давно прочла  о всех знаменитостях мировой оперы, и отвечать на вопросы Иосифа ей было совсем нетрудно.

Изо всех сил сдерживая слезы, Тереза  приступила к ответу.
-  В начале XIX века кастраты постепенно уступают место тенорам. Этот этап стал  подлинной революцией в оперном пении, и важную роль в этом процессе сыграли великий Россини и крупный испанский маэстро Гарсиа, певец и педагог. С тех пор на итальянской сцене ведущим голосом становится тенор.
Она очень хорошо знала материал, и, благодаря тренированной памяти, без запинки называла всех певцов прошлого:
-История итальянского оперного вокала XIX века богата выдающимися именами: это певицы Альбони, Грассини, сестры Гризи, Каталани, Кольбран, Маркизио, Патти, Паста, Фреццолини...

-Ну, хватит, Беллонеску, утомила! - насмешливо выкрикнул Нику. –Профессор, пусть она замолчит! Ишь, расхвасталась!

-В самом деле, Мастори? Хорошо, продолжайте теперь вы, - он сделал знак Терезе замолчать.
Та смолкла на полуслове, а вмиг смешавшийся Нику заерзал на скамейке. Однако мгновенно вывернулся:
-Ну, кто не знает таких элементарных вещей? Можно назвать, к примеру, Карузо, Паваротти…
-Еще Дель Монако, скажи! - Закричали, засмеялись студенты.- Это же XX век! Садись уже, умник, не позорься!
Тот зло оскалился:
-Сам называй! Будет тут всякое быдло измываться!
Мунтяну резко оборвал зарвавшегося юнца:
-Что вы себе позволяете, Мастори! Не смейте так себя вести на моих занятиях!

Чуть помедлив, решил довести опрос наглого студента до конца:
- Назовите известных вам певцов XIX века!
На лице Нику отразились мучительные размышления, но в голову парню так ничего и не пришло.

Не дождавшись ответа от Нику, Мунтяну вновь поднял Терезу. Та со спокойным достоинством выпрямилась и, как ни в чем не бывало, продолжала. Она легко называла звучные имена знаменитых певцов, и студентам становилось понятно, что  девушка хорошо знает не только имена, но творчество этих людей.

-Я могу назвать певцов Баттистини, Джованни Давида, Котоньи, Лаблаша, Марио, Ноццари, Рубини, Станьо, Тамбурини и многих др. В XX веке в Италии прославились мастера мировой оперной сцены, любимые всеми  певцы: Гобби, Дель Монако, Ди Стефано, Корелли, Скипа, Сьепи. Потрясли мир  выдающиеся певицы Беллинчони, Галли-Курчи, Канилья, Даль Монте, Оливеро, Скотто, Симионато, Тебальди, Френи.
  Тереза перевела дух, глубоко вздохнув.
-Ух ты! Во дает! - засмеялись, зааплодировали студенты
- В последнее время выдвинулись молодые исполнители, - продолжала она, как ни в чем не бывало, - среди них меццо-сопрано Бартоли, сопрано Газдиа, тенор Бартолини, бас-баритон Пратико, бас Пертуси.

.-Как по учебнику шпарит! – выкрикнул какой-то парень.
Иосиф тоже засмеялся со всеми и шутливо замахал руками.
-Достаточно, Маринеску! Вы, в самом деле, нас сразили. Теперь позвольте продолжить мне.

Тереза села на свое место, а профессор долго рассказывал о различных
европейских школах пения, которые сформировались несколько позднее, чем итальянская. Напомнил, что французской школе более свойственна декламационная манера, в отличие от итальянской, опирающейся на традиции бельканто. Немецкая традиция связана, с одной стороны, с камерным пением, со знаменитыми Lieder. С другой стороны, на нее сильно повлияло творчество Вагнера. Английской же оперно-вокальной традиции изначально свойственна драматическая выразительность пения. Англия – страна, где театр, литература являются ведущими видами  искусств.

Как всегда, лекция Мунтяну была насыщенной и интересной. Он называл незнакомые имена выдающихся певцов, рассказывал о трудном поиске новых форм, о постепенном отказе от привычного, традиционного.
Напомнил, что поиск новых форм и средств выражения привел к созданию необычных произведений с измененным ладовым мышлением, подчеркнул связь оперного искусства с искусством кино, для которого характерна быстрая сменой кинокадров. Естественно, привычная оперная ария существенно видоизменяется.

У Иосифа Мунтяну давно уже не было талантливых учеников. Поэтому он откровенно  скучал на занятиях и часто был раздражен. Надоело  подтягивать до приличного уровня дурно воспитанных  и безголосых юнцов. К тому же многие щеголяли неистребимым твердым турецким акцентом. Последнее его особенно злило. 
 
Лишь Тереза стала его отрадой. Он легко разобрался с особенностями голоса девушки, понял его физиологию и стал обучать ее тем безошибочным приемам, которые ведут к мастерству. К радости педагога, ученица с легкостью и изяществом воспринимала все его советы. Набравшись смелости, призналась Иосифу, что его усилия принесли плоды: у нее укрепились уже открытые верха и низы.

Мунтяну определил решительно:
-Вы молоды и поэтичны, Маринеску! Подозреваю, что подростком вы были весьма ветреной особой. – Он хитро прищурился, поглядывая на Терезу.
Девушка покраснела, опустив голову. Действительно, она была  и ветреным и грубоватым подростком, который совершенно не любил читать никаких книжек.


Она чуть улыбнулась детским воспоминаниям.
- Но мать-природа, - говорил Иосиф, - наградила вас редкостным даром: у вас, дорогая, лирико-драматическое сопрано. Вы должны петь сопрано, и только в опере!
Тереза густо покраснела, а  профессор строго предостерег:
- Эстрада не для вас!

У него было чему поучиться. Однако и сама она изменилась за этот короткий промежуток времени. 
Собственные переживания: смерть матери, разрыв с малышкой дочерью и отцом, необходимость держать в тайне свое прошлое – все обострило ее чувства. Погруженная не только в себя, но и в переживания тех девушек, образы которых она изучала, Тереза пела душой, пела проникновенно.

Иосиф, находящийся дома и в кругу коллег в привычно угрюмом  настроении, с которым давно свыкся,  на занятиях с новой ученицей  буквально расцветал. Он чутко и придирчиво  вслушивался в оттенки интонаций, которые она варьировала неустанно, вдохновляемая его вниманием и неподдельным интересом. Верха, обычно свободные, Тереза иногда брала с небольшим придыханием, чуть хрипловато, с теплыми бархатными обертонами.

- Маскирует, как Мария Каллас,- усмехнулся он про себя.
Впрочем, ему это нравилось. Он уже не раз ловил себя на мысли, что слишком многое в ней ему нравилось. Возможно, даже все. 

Слушая нежные сильные экзерсисы, он, от нечего делать, внимательно рассматривал детали скромных туалетов, мельчайшие подробности внешности молодой женщины.
Вот она стоит на подиуме у рояля, руки опущены. Начинает партию сдержанно, глядя вниз. Но вот следует трудный пассаж, за ним – другой, третий… Она расправляется всем телом, руки взлетают, как крылья прекрасной птицы, останавливаются, энергично сцепленные в замок перед грудью. Глаза певицы сверкают, на бледные щеки возвращается румянец одухотворенности. Она держит губы овально, плотно прижав их к сверкающим в свете люстр зубам. Взяв верхние ноты, слегка запрокидывает голову, открывая точеную шею.

Как загипнотизированный, мужчина не может отвести глаз от ее рта: запрокинутая головка позволяет увидеть дрожащий  маленький язычок, розовая полость рта подобна нежной морской раковине.

Делая усилие, он отрывает взгляд.
Ночью, лежа без сна в своей широкой постели, он с закрытыми глазами видел все  мельчайшие детали ее лица. Оно не было прекрасным в обычном понимании, не было идеальным: округлым или овальным, как на старых музейных портретах большеглазых красавиц, которыми он всегда любовался и почитал за образцы. Наоборот, слегка заостренное книзу, как у худого подростка, с резковатыми скулами и запавшими глазами под широкой линией бровей, оно было неправильным. Но в этом и таилось его очарование.

Профиль девушки казался летящим из-за слегка приподнятого кончика узкого, длинноватого  носа. Из-за низкой линии бровей, никогда не поднимавшейся, она казалась нахмуренной, но всем своим обликом как бы рвалась в свой еще неведомый мир.
-Найдется ли мне там место? – смятенно думал он, мысленно любуясь ее лицом и пытаясь отогнать неожиданно пришедшее наваждение.

Иосиф думал про себя, что он уже слишком  стар и слишком ленив, чтобы будоражить себя пустыми мечтаниями о женщинах. Тем более, о студентках. Он мысленно передернул плечами от абсурдности такой возможности.

Его жена спокойно похрапывала – через неплотно  прикрытую дверь соседней спальни он слышал ее тяжелое ровное дыхание. Уже несколько лет супруги спали не только в разных постелях, но и в разных комнатах. Это оказалось удобным для обоих – меньше прорывалось обоюдного раздражения. 
Но наваждение не исчезало. Наоборот.  Ему уже нравилось смотреть на Терезу, не отрываясь. И ее голос! Этот волнующий тембр с контральтовыми низами! Он ощущал сильную потребность слышать свою избранницу. И не только на работе.

Неожиданно для себя, по непривычному и неизъяснимому юношескому волнению, даже трепету, разливающемуся всякий раз по каждой клеточке его истосковавшегося тела, когда он ее видел, Иосиф понял:

-Я влюбился! Боже, что за чудо! Я, немолодой, женатый мужчина,  педагог! Влюбился, чудак, до умопомрачения! В молоденькую студентку, почти девочку.

Он нарочито стремительным, энергичным шагом входил в аудиторию, резко распахивал дверь – и вдруг видел ее всю, стоящую у окна, залитую светом дня, отвернувшуюся от класса. Сердце его начинало падать и громко стучать, подобно ударам молота о наковальню кузнеца. Он испытывал мгновенное сильнейшее потрясение и оторопь.

Преодолевая себя, клал руку на левую сторону груди и шел к кафедре.
Он как бы  видел себя со стороны и иронически комментировал свое состояние.
- Каков бедняга! Душа  вырывается от волнения… Спазм охватил горло, пересох язык… Смогу ли выговорить хоть слово?
 
Всеми силами старался не смотреть на нее, но глаза, помимо воли, как магнитом тянуло к ней. Даже опустив глаза в пол, он видел ее. Мгновенно окидывал взглядом с головы до ног, не различая деталей, ощущая лишь прекрасное, притягательное пятно ее лица и всего волнующего облика. Он трепетал от страха и счастья находиться рядом с ней. 

Хрипло здоровался с концертмейстером, резко кивал студентам, отдавал быстрые приказания по поводу партитуры, начинал разбор вчерашних работ.
Тереза не замечала ничего. Ее мысли, действительно, были далеки от окружающего. Она думала только о шлифовке своего голоса и о будущей певческой карьере. Иосифа Мунтяну по-детски боялась, воспринимала с опаской, как очень строгого преподавателя.

Если бы хоть кто-нибудь намекнул ей о каких-то чувствах пожилого профессора, она пришла бы в ужас от нелепости, от невозможности такого предположения.
Закричала бы от негодования:
-Разве такое возможно? Он, старый, такой запредельно далекий человек, почти небожитель, что-то там  чувствует ко мне? Провинциальной, неотесанной…Его место рядом со знаменитостями и красавицами, как Каллас или Штефанеску!

Погруженная в себя, неуверенная, она видела то же, что и все. Профессор, как всегда, резок, нетерпим, даже груб со студентами. Необычную нервозность преподавателя никак не связывала с собой!

Тем не менее, некоторые студенты все-таки догадывались об истинных чувствах преподавателя. Весело или иронично они переглядывались между собой, обменивались ехидными улыбочками,  смешками, толкали друг друга. Но все оставалось в пределах разумной вежливости и привычного почтения к маэстро.
Такое в их среде было не редкость: преподаватели часто заводили романы со студентками. Женщины-преподавательницы, бывало, тоже влюблялись в своих учеников, и даже выходили замуж. Эти истории помнились, и все перипетии таких романов студенты знали во всех подробностях. Консерваторский фольклор процветал.
 
Обычно девушки вовсю использовали свою юную привлекательность и сексуальность, кокетничали и заигрывали, чтобы облегчить себе положение на экзаменах. Парни, естественно, тоже включали свое молодое обаяние.
Но тайно, скрытно, не нарушая приличий, и чтобы ректор Верду – не дай Бог! - ничего не заподозрил.

Лучиана давно искала случая побольнее задеть Терезу. Но случай все не представлялся.
Одевалась Тереза дорого и безукоризненно, и моднице Лучиане  оставалось лишь в досаде кривить губы. Вещи ее однокурсницы покупались явно в самых дорогих магазинах.

-Интересно, на чьи это деньги наша скромница так шикарно одевается? – раздраженно задавала сама себе вопрос любопытная девушка. – Скорей всего, у нее богатый любовник. Вряд ли ее родители – известные люди. Что-то такой простой фамилии среди знаменитостей я не слыхала.

Вела Тереза себя  во время занятий тихо, старалась не выделяться. Удивление вызывало лишь то, что она ничего о себе не рассказывала, как остальные девчонки: кто ее родители, откуда родом, где живет. Другие девчонки сразу обрушивали на голову сокурсников ворох сведений о себе, о всех родных и знакомых, делились направо и налево самыми затаенными мыслями. Беспечная юность не опасалась ничего: у нее не было ни врагов, ни сплетен. И тайн никаких не было.

Иное дело - Тереза.
В ней была какая-то тайна, которую смутно чувствовали все студенты. Выглядела она чуточку взрослее остальных, хотя все студенты курса, кроме нескольких парней, отслуживших в армии, были ровесниками. Внешне трогательно юная, нежная, внутренне была взрослее. В ней чувствовалась снисходительность и взгляд чуть свысока. Она глядела на сокурсников, как на маленьких детей. Ведь в отличие от них, она уже была мамой. Но кто об этом знал? Никто!

Материнство сделало Терезу собранной и целеустремленной. Она не переставала думать о ребенке: в какой белый город на берегу теплого залива судьба позволит увезти ее дочь?
Что о ней думают или говорят, Терезу абсолютно не интересовало. В отличие от сверстников, она была не любопытна. Это-то особенно злило Лучану.

Обычно Тереза приезжала на занятия общественным транспортом – трамваем или автобусом. Микеле, заботясь о жене племянника, предоставил в ее распоряжение свой автомобиль и безотказного веселого Феликса, но девушка решительно отказалась. Он сначала удивился, но потом отнесся с пониманием. По натуре Тереза была очень скромной,  даже щепетильной. В этом было что-то простонародное, милое. 

Микаэль давно понял, у девушки низкая самооценка. В этом сказался опыт жизни со Стефанией, зависимость от чужих людей, которым, как ей казалось ,  она не была нужна.  Но врожденное благородство  не позволяло ей выделяться среди остальных студентов. Девушка не хотела ранить ребят, у которых не было возможности  разъезжать по городу с личным водителем. Привыкшая в последние годы быть в тени, она и здесь, в столице, где ее никто не знал, держалась очень скромно.

Она впервые наслаждалась процессом познания. В школе учебу не любила, пренебрегала уроками литературы, очень мало читала. Правда, французский язык ей очень нравился. На школьных вечерах она часто пела французские песенки, подражая Мирей Матье, Эдит Пиаф. Вся школа восторженно аплодировала ее выступлениям. Мальчики свистели, девчонки жутко завидовали и помалкивали, переглядываясь и иронически прищуриваясь на недосягаемую Терезу. Ни одна из этих безголосных и не имеющих слуха сплетниц и в подметки ей не годилась. Права была Льета, когда говорила дочери: тебе будут завидовать и всегда скрыто ненавидеть, или за красоту, или за талант.

В консерватории сразу попала в разряд очень сильных студентов. Трудилась упорно, не давая себе никаких поблажек. Ей нравились преподаватели: ректор Верду – прекрасный образец интеллектуальной изысканности, тонкости манер и жесткой самодисциплины и, конечно, профессор Мунтяну, блестящий, требовательный профессионал.

Она много раз видела, как  два ректорских референта-секретаря приносили в его кабинет из библиотеки кипы книг на разных языках. Он следил за новинками специальной литературы, старался бывать на премьерах крупных оперных театров Европы. Благодаря его усилиям, в консерватории преподавали известные специалисты из самых разных университетов мира, организовывались слушания кинофильмов и видеозаписей оперных спектаклей, приглашались специалисты для ведения мастер-классов по искусству бельканто.

Мунтяну не жалел студентов, но и себя тоже: часами просиживал и с отстающими, и с сильными студентами, добиваясь от них правильного дыхания, верных нюансировок, артистизма и чувства.

После занятий Нику и Лучана сидели в баре  ресторана «Олимпик» и болтали. В полупустом зале с приглушенным светом царила приятная, расслабляющая обстановка, а мягкие диваны и удобные кресла располагали к отдыху. Обоим нравился этот ресторан класса люкс. К тому же ребята знали, что здесь их не увидит никто из знакомых и  не помешает. Молодой человек заказал себе коньяк, девушка – кофе по-турецки. Лучиана категорически отказывалась от спиртного, считая его очень вредным для связок.

Было еще довольно светло, и в ресторане сидели лишь одиночные посетители, однако музыканты уже приступили к работе: пианист что-то тихонько наигрывал, ему вторил худенький юноша-саксофонист. Одинокая пара негромко исполняла блюз, что соответствовало настроению молодых людей.

- Послушай, Ник! Что ты думаешь об этой выскочке Маринеску? - пригубив кофе из крошечной чашечки, начала  Лучиана.
-А почему ты думаешь, что она выскочка? – лениво поинтересовался ее друг.- Мне кажется, она довольно скромна, хотя и выглядит офигенно. Это самая красивая девчонка во всей консерватории! Да и голос у нее что надо! Даже старый зануда Мунтяну на нее запал, заметила?

- По-твоему, чуть-чуть смазливая мордашка – так уже и красавица! А голоса у нее я никакого не нахожу! Пищит, как кукла безмозглая!– взвилась Лучиана.
Нику уколол ее в самое больное место. Она и сама признавала преимущества Терезы. Но то она сама, а Нику не смеет так говорить! Тем более, в ее присутствии. Иначе она просто лопнет от злости.

Мысли девушки переметнулись к другой пикантной теме:
-Что, правда, старый дурак влюбился в нее?
-Ну, влюбился, не влюбился – не знаю, но занимается он с нею больше, чем с тобой. А это что-то да значит!
-Дурак ты, Ники! - обиделась девушка. – Просто я более подготовлена, чем она, да и моя техника лучше.
-Ну, не скажи! – протянул он, оглядывая зал.

В это время в вертящуюся входную дверь вошли трое новых посетителей. К ним моментально подскочил официант. Парень  в изумлении толкнул свою спутницу в бол локтем:
-Ты только посмотри, кто пришел!-  протянул он.- Легка на помине!
Та оглянулась: в зал ресторана входили, весело переговариваясь и улыбаясь Микаэль Беллонеску, Патриция Верджинеску и та самая скромница Тереза, раздражавшая по неведомой причине беднягу Лучиану.

Лучиана от неожиданности онемела и вытаращила глаза. Деревенщина – и вдруг ходит в такой ресторан! И с кем! Слишком неожиданное сопровождение для безвестной провинциалки. А то, что Тереза родом из провинции, Лучиана чувствовала всем своим существом рафинированной жительницы столицы, по едва уловимым интонациям, свойственным  выходцам с северо-западной окраины республики, по некоторой редукции конечных гласных, что можно было наблюдать у носителей просторечия. Нет, ненавистная Тереза определенно не была аристократкой! 
И вдруг – на тебе! Мировая знаменитость, бывшая примадонна…И эта рядом! Было от чего вытаращить глаза.

Они же, ни мало не интересуясь посетителями ресторана, с достоинством людей, привыкших ко всеобщему вниманию, прошествовали к своему столику, к которому их сопровождал сам метрдотель, важный элегантный господин. Подойдя, он почтительно подвинул кресло  приме, за Терезой ухаживал сам маэстро.

Обе дамы были в вечерних нарядах:  Патриция заявилась в платье струящегося нежно - зеленого шелка, с браслетом на тонком запястье и серьгами из изумрудов. На Терезе было элегантное вечернее платье глубокого синего цвета, который придавал ее глазам индиговый оттенок. Все трое выделялись и дорогой одеждой, и манерами, и всем своим импозантным видом среди прибывающих посетителей ресторана.

Юноша усмехнулся, искоса взглянув на подругу. Та не выдерживала никакого сравнения с изысканной Терезой:  ворона с крашеными перьями и сдержанный грациозный лебедь.

Лучиана и Нику во все глаза таращились на таинственную группу, гадая: что общего может быть у их однокурсницы с такими известными всей стране артистами? Те же, занятые только друг другом, приступили к ужину, продолжая оживленно беседовать. К удивлению Лучианы и Нику, Тереза нисколько не робела в обществе знаменитостей, и видно было, что все трое хорошо знакомы друг с другом. Девушка весело смеялась шуткам Микаэля, который совершенно не заботился о громкости своего голоса.
Общение с приятными его сердцу женщинами в краткие часы досуга подняло ему настроение, и он громко и беззаботно, как школьник, хохотал, острил и рассказывая обеим занятные истории из своей жизни. 

Лучиана и Нику, незамеченные, постарались подобраться поближе. Студенты устроились за маленьким столиком, стоящим позади резных жардиньерок, увитых лиановыми и ампельными растениями, которые плотной стеной разделяли большой зал ресторана на отдельные зоны. За зеленой растительностью ребята были совершенно не видны, зато каждое слово соседей слышали отлично. К сожалению молодых людей, ничего особенно пикантного они не услышали: их именитые знакомые не имели обыкновения сплетничать, и разговор вращался вокруг театральных тем, связанных с историей оперных певцов.

Оба, Патриция и Микаэль, с удовольствием говорили о своем артистическом прошлом, заодно припоминая неизвестные подробности из жизни знаменитостей, вовлекая Терезу в атмосферу оперы. Они одновременно и обучали девушку, и мысленно возвращались в дни своей молодости. Особенно расцветала при этом Патриция.    
Навострившие уши ребята слышали почти всю беседу. Особенно их поразило то, с каким вниманием и нежностью обращалась Тереза к Патриции. Оба сделали вывод, что женщины давно знакомы. Они даже не подозревали, что простоватая Тереза может быть близка с известной артисткой европейского уровня. 

Два официанта мгновенно расставили на столе закуски и вина, видимо, хорошо зная вкус своих посетителей. Налив дамам красного вина, а мужчине коньяку, так же быстро ретировались.

- Ваше здоровье и приятного аппетита, дорогие мои дамы! – улыбнувшись, сказал Микаэль, приподнимая свой бокал. - Зеленый тон вам сегодня к лицу, дорогая Патриция! – мгновенно прибавил он, прищуриваясь на свою визави.

Тереза рассмеялась, а Патриция так же легко перехватила инициативу:
- У меня начался зеленый период жизни, период Верди. Сегодня я позавтракала только зелеными фруктами. Эффект необыкновенный! Я заметила, как у меня вдруг зазеленели глаза, - озорно повела она карими своими очами. - Кстати, раньше в театре тоже можно было во время спектакля заказать бокал вина с фруктами.
-Никогда ни о чем таком не слыхала, - сказала Тереза. – Я думала, что для этого идут в буфет во время антракта.

-Вот еще! - фыркнула Патриция. - В Скале еще  пару-тройку десятилетий назад во втором ряду лож не только торговли напитками, но и играли в карты.
- Ваша любимая Скала, Патти, - это какой-то притон. Однако надо сказать, торговля вином и азартные игры во время представлений – это чепуха, маленькие шалости.
Одно время там показывали корриду, - оторвавшись от закуски, сообщил Микаэль.- И в карты играли, и ставки делали, и балы в партере устраивали ваши веселые азартные итальянцы.
-Как, неужели корриду проводили прямо в театре? – поразилась девушка.- Фантастика!

- Почему бы и нет, - пожал он плечами. – Миланцы думали прежде всего о своих доходах, ведь театр обходился им в миллион лир. По тем временам – огромнейшая сумма! Они и старались использовать все возможности этой сцены. Все делалось  для увеселений. Перед оперой давались балетные представления, чтобы привлечь и разогреть публику. Мужчины валом валили на балет. А во время оперы что оставалось делать? Конечно, играть в карты.

- Ну что вы, Микки! Не думаю, что горожане были настолько циничны. Они и тогда, и сейчас необычайно гордятся своей Скалой. Ведь это очень дорогой театр.
- Сколько раз я слышал, как в Милане говорят: Скала - лучший театр на свете. В Неаполе утверждают: Сан-Карло - лучший театр в Европе, в Венеции уверены, что Ла Фениче - лучший театр на свете... А уж в Париже Гранд-опера - самая лучшая в двух, а то и в трех мирах.

-Жаль, что вы не стояли в Скале за дирижерским пультом, - ответствовала слегка уязвленная Патти, поднимая брови, - иначе бы вы навсегда остались ее горячим приверженцем.

-А мне не жаль! - засмеялся Микаэль. - Мне достаточно других театров Америки и Европы. Да и после маэстро Тосканини там уже делать нечего. А я люблю коренные преобразования!
 
-Я сейчас сравниваю техники Тебальди и Каллас, - примиряюще перевела разговор девушка на другую тему. – Давайте о них поговорим! Расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное об этих певицах!
-Тери, милая, Тебальди и Каллас – это главные примадонны и яростные соперницы в Скала, - бросил пробную реплику  Микаэль. Кстати, как будет по-итальянски «божественная»? - обратилась он к девушке.

Та без промедления ответила:
-La divina.
- Giusto, carina. Верно, милая! Но я продолжаю. Мария была великолепна, потрясающа. Для всего мира именно она стала олицетворением Скала, как потом Монтсерат.

- Этой борьбы бедная Рената не выдержала и уехала в Америку. В Скала она больше не вернулась.
- Как ее жалко! – протянула Тереза.- Они были красивы? –  спросила она снова.

-У Марии было очень своеобразное лицо. Ей было очень трудно, но при любых обстоятельствах она держала себя так, будто вела схватку со всеми окружающими. Видимо, в детстве была робкой, тихоней. Либо, наоборот, ей приходилось драться с мальчишками. Как  мне, например.
 
Девушка снова засмеялась:
-Неужели вы дрались? Никогда бы не поверила!
-Дралась, дралась! Еще как! – кивнула деловито экс-прима и продолжала.

-Вы восторженны, дорогая! – Патриция погладила девушку по руке.- Впрочем, вы абсолютно правы: Калласс, Тебальди, Кабалье, Вишневская – это вопрос любви. Они все божественны. Каждая по-своему. Кому первому из них вы отдадите свое сердце – тот навсегда ваш кумир. На всю жизнь! Только ему вы будете поклоняться, восхищаться и…

-Как и вопрос веры, - добавил их галантный спутник.
-Дорогая девочка! В их среде, - он демонстративно повел рукой в сторону Патриции, - еще и не такое бывает!
-Ах, озорник! – спокойно отозвалась дама, занимаясь своим блюдом.

-Кстати, Микки, у вас самая блестящая память, какие мне только приходилось видеть! Мне кажется, вы помните все, - восхитилась женщина, любовно поглядывая на собеседника.

-Ну, примерно так, - усмехнулся Микаэль. – Хорошая память – наше фамильное свойство. И это заметно окружающим, - выделил он это своей непередаваемой интонацией и улыбкой. – Однако среди моих близких родственников есть, пожалуй, пример более блестящей памяти, чем моя, - и повел глазами в сторону Терезы.

Та заметила его движение. Подумала недоуменно:
-Вот уж не знала, что у меня блестящая память!
Но промолчала.

- Да, история знаменитых певиц типична, - раздумчиво, с грустной улыбкой произнесла Патриция.- Знаете, я тоже зарабатывала своим голосом…Особенно на пасху!

- Абсолютно верное наблюдение, - сказал Микаэль, проникновенно заглядывая ей в глаза и понимающе кивая.- Вы в детстве, насколько мне известно, очаровывали округу своими духовными песнопениями.
-Ах, Микаэль! Когда я пела в Милане,  вы в Бразилии босоногим мальчиком  бегали по своему поместью. Откуда вам знать о моем бедном детстве?

- Я слежу за театральной хроникой, - иронически улыбнулся он. –Каллас, в отличие от вас,  дебютировала не в Милане, а в Афинах. Кстати, в то время моя семья еще не покидала родину, так что мы жили здесь, лишь потом нас раскидала судьба по свету…
-Ах, я и не знала, что ваше детство прошло здесь! - перебила Патти. Но тот только махнул рукой.
-Это длинная история, причем у каждого члена нашей семьи своя. Но я предпочитаю вернуться к обсуждению прежней темы. Ты что-то хотела спросить, Тери? – ласково обратился он к девушке. В голосе его она услышала грусть.

- Наверное, скучает по своей семье, - догадалась она.
-Ты слишком восприимчива к музыке, милая, - мягко сказал Микаэль, погладив ее руку, лежащую на столе.- Я помню, как  ты после первого спектакля пришла ко мне вся в слезах.

Тереза в смущении отвернулась.
- Ах, Тери! Не надо смущаться! Опера на всех людей действует магически, оглушающе! Особенно в первый раз. Ее невозможно не любить, разве что у тебя совсем нет слуха…Да, Микки, у нашей девочки в верхах тоже некоторая приглушенность. Вы замечали?

-Правда? Нет, я ведь и не слышал ее толком. Но уверен, она научится маскировать свои природные недостатки и превращать их в достоинства драматической колоратуры. Она напориста, как американка. Согласна, дорогая?
-Ну, вы скажете, - застеснялась Тереза.

-Не совершайте ошибки, Тери! – сказала Патриция. – Вы должны объективно оценивать как свои недостатки, так и достоинства. И не бояться признаться себе самой: да, я талантлива. Ложная скромность – это так провинциально и смешно! Даже желчный Иосиф вас хвалит. А он не такой человек, чтобы раздаривать комплименты направо и налево без всякой на то причины. Он мне уже сообщил, что у тебя приглушенный верхний регистр. Думаю, хотел уколоть мое самолюбие: дескать, не сумела открыть верха. Как будто мы без него не знаем…

Тереза покраснела, услышав об Иосифе. Ей казалось, что колючий и нелюдимый профессор Мунтяну, выходя из аудитории, тотчас все и всех забывает, только к ней относится слишком придирчиво. Во всяком случае, от него она ни разу не услышала слова «совсем неплохо» или «хорошо», которыми он награждал, например, ее сокурсников, среди которых были весьма посредственные Лучиану или Николае. Поэтому на занятиях она всегда так старалась, чтобы он и ее похвалил.

Оказывается, ошибалась: этот противный старик даже нажаловался на нее Патриции! О недостатке своего тембра она отлично знала. Покосилась на Микаэля, не заметил ли он ее переживаний?

Тереза с упрямство неофита перевела разговор снова на предмет, ее интересовавший:
- Я прослушала вчера Норму Беллини. Мне показалась необычной  интерпретация образа Нормы.

Ее старшие друзья с улыбкой переглянулись.
-Оказывается, вы зануда, моя дорогая родственница! Вот уж не знал! – Микаэль снова засмеялся, пытаясь заглянуть ей в лицо, которое она отворачивала.
-По-моему, это уже влияние профессора, - поддержала укол и Патриция. – Которого она так боится…

Микаэль удивленно поднял брови:
-Боится Мунтяну? Этого скучного педанта?- он легонько и ободряюще похлопал девушку по руке.- С нами вы не имеете права бояться никого! Правда, коллега? – обратился он к Патриции за поддержкой.
Она только хулигански сморщила нос и комично улыбнулась Терезе своей заразительной улыбкой, делая большие глаза. Та рассмеялась.

 
Тереза и Микаэль одинаково, с любовью поглядывали на даму, раскрасневшуюся после вкусных блюд.
Закончив ужин, они неспешно поднялись. Микаэль галантно накинул на плечи Патриции изысканный палантин из золотистого меха, декорированный  вставками, плетенными из золотых нитей. Старую даму он взял под руку. А девушку, пропуская перед собой в дверь, приобнял слегка за плечи.

- Она его любовница! – злым шепотом проговорила Лучиана, толкая локтем парня. – Ну, погоди, тихоня!
-Да, занятная история, - согласился с ней Николае.- Но с чего ты взяла, что она его любовница?
-Разве ты не видел, как он ее обнимал? – злорадно торжествующим тоном произнесла та.

Тот только покрутил головой в изумлении.
Не ограничившись наблюдением за знаменитой троицей в зале, она вскочила и вихрем ринулась на улицу. Спрятавшись за колонну, Лучиана увидела, как они сели в один автомобиль, которым управлял известный консерваторским девам красавчик Феликс.
-Вот ты-то мне все и расскажешь, - мстительно подумала она и, задумчиво опустив голову, вернулась в зал