Новый год

Завтра Новый год. Иду с работы домой. Раз в году привычная улица становится сахарно-игрушечной.

Наряженные ёлки увиты гирляндами. Витрины переливаются светодиодами. Сонные зимние деревья украшены накидками электрических сетей — загадочно-синих, романтично-розовых, радостно-льдистых.

Даже снег под ногами — в тонах тропических фруктов.

Несмотря на усталость, радостно растворяюсь в смешении праздничных красок.

Я малярша, я испытываю блаженство от кружения завершенных сочетаемых оттенков.

Мужчины устроены иначе. Отработал своё — и до свидания. Маляр, токарь, фрезеровщик,

слесарь — не это главное. Главное, что он мужчина. Царь природы, венец мира.

Мужчина на улице головой не вертит, он стремителен, руки в карманах. Он свободен. Лёгкий снег путается в его смоляных волнистых волосах, глаза охотника прищурены в будущее, и сухие сильные ноги с отлично развитыми икрами несут его вперёд — уверенно и энергично.

Я смотрю на удаляющуюся широкую мужскую спину: даже под курткой угадываются накачанные трапециевидные мышцы... Я обожаю силу и форму этих мышц... Это невероятное блаженство — провести по ним ладонью... А рядом бугрятся «крылья»... Это широчайшие поверхностные мышцы... Гладкая загорелая кожа, плотная, как щит.

Я знаю устройство мужчин — при моей внешности это нетрудно. Однако сильные мужчины слишком ценят свободу. И я не хочу мешать им оставаться охотниками. Я намеренно приношу себя в жертву эволюции и одиночеству — и поэтому по-детски плачу. Я беспомощна, я растворена в празднике цвета. Я — радуга, горящая в потоке собственных слёз..

А кругом кипит праздник.

Встречный Дед Мороз с разгона стискивает меня звёздчатым атласом малиновых варежек:

— С наступающим, красавица!

Он воспринимает мои слёзы за талый снег и добродушно смеётся.

— И вас! — выдыхаю я и торопливо бегу дальше.

Вот и дом.

Ночью мне снится хвойный лес. Я чувствую его запах, ощущаю тяжёлый холод шишек, слышу осыпание сухой коры. Я стою на месте и не знаю, куда мне идти. Кругом ёлки, подпирающие небо.

— Лесник, — громко зову я и просыпаюсь.

Пододеяльник сполз на пол. С недавних пор я покупаю только бамбуковое постельное бельё. В молодости я любила постельный шёлк — дразнящий, лёгкий, яркий. С годами приутихла и выбрала бамбук. Прямо по фэн-шую. Лет через десять, с возрастом, перейду на поплин — добрый, мягкий и нежный. А потом... потом — сатин. Он бессмертен. Дурацкие мысли.

— Так о чём я думала? — Я пытаюсь вспомнить сон. И не могу.

Вернее, я вспомнила, но главное — это причина, а не следствие. Почему я подумала именно про лесника?

Итак, крохотный психоанализ.

Мне снилась тайга. И я боялась заблудиться. Наше бессознательное вытаскивает наружу проблемы, о которых мы сознательно не думаем. Я никогда не думала про лесника. И вот подумала.

— Значит, — сказала я себе, расчёсывая волосы, — цепочка тут следующая. Новый год — это ёлки. Вчерашний Дед Мороз — это мужчина. Мои слёзы — это одиночество. Вот почему я позвала лесника, который связывает все эти, казалось бы, случайные фрагменты.

Я сняла с огня турку и налила кофе. Мысли о леснике не давали покоя, пробивая аромат арабики.

Кто они такие вообще, эти лесники? Я открыла ноутбук, набрала в «Вики» — «лесник».

«Лесник — работник государственной лесной охраны, штатный сотрудник лесничества. За лесником закрепляется лесной обход, ему выдаётся паспорт участка, форменное обмундирование, может выдаваться охотничье оружие. На должность лесника принимаются лица, прошедшие подготовку в лесной школе, колледже, техникуме или на специальных курсах. Лесник непосредственно подчиняется мастеру леса».

— Может быть, мне нужен мастер леса? — Я допила кофе, оставив на донышке немного гущи. — Нет, мастер леса — это должность. А лесник — это мой сон, если, конечно, Фрейд не ошибся.

Я осторожно перевернула фарфоровую чашечку и поставила её на блюдечко по;косому, чтобы внутри купола образовался узор. Самый важный рисунок находится ближе к ручке чашечки, потому что ручка — это как бы я.

За окном, во дворе, взорвали петарду. Она на мгновение замерла на моём подоконнике — бесподобным букетом фуксии. Праздник просто рвался ко мне в дом. И напрасно.

Я давно не покупаю ёлку, не ставлю на пол милые толстые свечи, не готовлю заливную осетрину. Я не хочу отмечать Новый год — у него слишком короткий срок хранения. Этот праздник не доживёт и до конца месяца, унося с собой все мечты и надежды на счастье. И уносит не в Лапландию, а в ближайший мусорный бак, деловито сгребая туда вялые ёлки с обрывками серебряного дождя, рваную упаковку от подарков и пустые бутылки из-под шампанского.

Я заглянула внутрь фарфоровой чашечки и чуть не выронила её из рук. Возле ручки темнел узор разлапистого дерева, а проще говоря — ёлки.

— Мечты будут выполнены, желания исполнены, — прошептала я.

И повторила это толкование три раза. Повторять три раза совсем необязательно. И даже говорить его вслух необязательно, потому что гадание уже состоялось. Судьба выбрала ёлку. Она не могла выбрать лесника, потому что он не предусмотрен в символах. Нет лесника, но есть ёлка. На всякий случай я сверилась с книгой толкований:

«Горы — высокие устремления, успех в достижении цели».
«Грабли — предпринять попытку привести в норму дела и регулировать стиль жизни».
«Гриб — рост, прибавление в весе».
«Груша — комфорт и достаток».
«Дамская сумочка — нежданная;негаданная лотерея».
«Дерево — планы будут выполнены, желания исполнены».

— Желания будут исполнены, — снова прошептала я.

Во дворе опять взорвали петарду, но я её почти не услышала — словно сквозь подушку с бамбуковой наволочкой.

Я стала машинально одеваться.

Я не выбирала предметы гардероба, я не учитывала совместимость цвета и фактуры ткани, я не смотрелась перед выходом в зеркало, а открыла дверь и вышла на улицу.

Пересекла наискосок дорогу, не замечая снующих машин, и, завернув за угол, упёрлась в ёлочный базар. Сегодня Новый год, и все давным-давно купили и нарядили свои ёлки. На торговой площадке пусто.

Среди непроданных ёлок бродил молодой парень, очень похожий на каменщика Федотова с моей стройки. Он всегда забывал мне отдавать мелкие долги, так что я привыкла их не ждать. Условный рефлекс, подаренный нам собаками сто лет назад.

Увидев меня, «Федотов» заторопился навстречу:

— Сейчас попросит пятьсот рублей, — промелькнула привычная мысль.

— Ёлочки сами посмотрите или выбрать помочь? — спросил «Федотов».

— Помогите, — кивнула я. — Подскажите мне адрес лесничества.

— Чего не знаю, того не знаю, — пожал плечами «Федотов». — Я не продавец. Мы с Лёхой — соседи по дому. Он звонит: «Постой за меня на ёлках, я отойду, кофе выпью». Вот я и стою. Пять штук продал. Про лесничество никто не спрашивал.

— Значит, будем ждать Лёху, — сказала я. — Насчет адреса.

— Это пожалуйста, — кивнул «Федотов». — У Лёхи все бумаги на ёлки в идеальном порядке. Он же сам лесник.

— Он лесник? — я с размаху провалилась в дуру, как под лёд. — Настоящий?

— А какой же? — пожал плечами «Федотов». — Всю жизнь в тайге пахал. Весной ему медведь руку откусил. Если бы не инвалидность, его бы не списали. Он в Москве;то всего полгода.

«Лесник — инвалид», — я в ужасе зажмурила глаза, пытаясь вспомнить узор дерева на чашке. Были ли там отломанные ветки?

— Здравствуйте, — раздался рядом мужской голос.

Голос немного простуженный, в пределах благородной мужественности:

— Мне сказали, вам нужны бумаги на наши ёлки? Они в сторожке, я принесу.

— Здравствуйте, — сказала я, не открывая глаз. — Значит, вы лесник и у вас есть сторожка?

Я боялась смотреть на откусанную медведем руку. Я тянула время.

— Извините, что не приглашаю в неё, — сказал мужской голос. — Сторожка у меня холодная и маленькая. Сколотил её только для хранения документов. Вас как зовут?

— Вера, — я осторожно протянула вперёд руку.

— А я Лёха, — отозвался невидимый голос.

Моя ладонь ощутила твёрдое мужское пожатие. Рука была на месте. Гора с плеч. Я открыла глаза.

Передо мной стоял мужчина выше меня на две головы. Борода до пояса. И его молодой синий взгляд никак не соответствовал наличию окладистой бороды. Но и мой гардероб отличался внезапностью. Только сейчас я обратила внимание, что без раздумий натянула разные зимние сапоги. Мы стоили друг друга.

— Я могу идти за бумагами? — спросил разрешения Лёха.

Он почему;то меня смущался. А может, он смущался всех женщин? Меня кольнула лёгкая ревность. В тайге любая сказочной красавицей выглядит.

Я не глядя выбрала самую большую ёлку. Оплатила и только потом поняла, что мне её самой не допереть.

— У меня к вам просьба, — сказала я, — уже не про бумаги. Выполните?

— Любую, — сказал Лёха и огладил бороду.

— Принесите мне ёлку вот по этому адресу, — я достала визитку, — если не сможете прийти — позвоните.

— Я смогу, — визитка утонула в Лёхиной руке.

Я повернулась и пошла домой, стараясь не обращать внимания на свои сапоги. Один чёрный, другой синий. И каблуки разные. Мне казалось, что на меня смотрела вся улица.

Дома я привычно сделала пару салатов, открыла банки, поставила в холодильник шампанское, а в духовку мясо в фольге. Сегодня Новый год, его нужно отметить, одиночество не повод пропускать праздник, так что не ленись и не куксись.

В десять вечера зазвонил телефон.

Обычно он молчит, потому что всем девчонкам с работы я врала, что уезжаю на Новый год к знакомым за город, а телефон оставляю дома. Короче, пряталась от всех, чтобы душу не бередить.

В морских ракушках крохотная песчинка со временем превращается в жемчуг, а крохотное враньё — в правду. Мне поверили, и никогда и никто в Новый год мне не звонил.

Я взяла трубку и молча слушала.

— Это Лёха, — сказал простуженный голос. — Я внизу, вы не передумали?

— Поднимайтесь, — я нажала кнопку домофона.

Ёлка в квартиру не вошла. Это стало понятно, когда я открыла дверь и уткнулась носом в еловые лапы. Вот что значит отсутствие опыта, ёлку себе покупала впервые за много лет.

Я жила на пятнадцатом этаже, и Лёха сначала поднял эту огромную ёлку на своём горбу, а потом потащил обратно.

И воткнул в сугроб под моими окнами. Получился настоящий кусочек тайги. На вершине ёлки звенели замёрзшие шишки. Я была уверена, что под её густой хвоей свил гнездо героический клёст и обжила дупло весёлая белка.

— Вы похожи на Деда Мороза, — сказала я, когда бородатый Лёха снова появился на лестничной клетке.

Он ничуть не запыхался. Вот это форма.

— Я бороду сбрею, — снова смутился Лёха, — просто никто до вас не обращал на неё внимание. Тайга же кругом.

— Мне ваша борода не мешает, — сказала я, — и потом мне легко мысленно представить вас без неё.

По правде говоря, я бы охотнее представила его выпуклую «трапецию» и боковые мышцы спины, вероятно похожие на крепкие клёпки коньячного бочонка. К тому же от Лёхи пахло «Гилти Гуччи» — нас объединял выбор пачули: у него с нотками лимона, а у меня — мандарина.

Лёха пригнулся, зашёл и закрыл дверь. Сбросил тяжёлую волчью шубу. Правый рукав рубахи комкал грубый шов. Нитки торчали, как антенны лунохода.

— Медведь руку оторвал, — пояснил Лёха, перехватив мой взгляд, — но пришить успели. Вертолётом добросили. А рубаху я потом сам чинил, моторику руки разрабатывал. Зажило как на собаке.

— Пойдём на кухню, — предложила я, — не люблю большие столы. Посидим, как в твоей сторожке. Чтобы всё под боком.

На кухне Лёхе было тесно. Пришлось вытолкать в коридор холодильник.

— Давай на «ты», — предложила я. — Я Вера, если забыл.

— Я не забыл, — сказал Лёха, — ты же визитку дала. Ты всем свои визитки даёшь?

— Только по делу, — сказала я, накладывая Лёхе картошку с мясом. — Я же малярша, Лёха. Раздаю своим заказчикам, чтобы не забыли. Хотя все и так помнят.

— То-то я смотрю, у тебя квартира как игрушка, — Лёха ел неторопливо, с достоинством, ломая хлеб на куски, — может, ты и мою берлогу отремонтируешь?

— Ты во всём такой быстрый? — удивилась я.

— Был бы не быстрый, левой рукой сейчас бы чокался, — откликнулся Лёха, поводя могучей шеей. — Ты забудь насчёт ремонта. Я всё сам привык делать.

— Выпьем? — предложила я. — Скоро двенадцать.

— Давай, — кивнул Лёха, — за праздник, по чуть-чуть.

— У меня есть спирт, — сказала я, — как растворитель держу.

— Пойдёт, — тряхнул головой Лёха. Он чуть привстал и посмотрел в окно, — даже вершинку ёлочки отсюда видно.

— Да, видно, — повторила я. Одиночество отучило меня за кем-то повторять. Это оказалось приятно. И я сказала ещё раз: — Видно.

— Я тебе шкуру медвежью подарю, — сказал Лёха, — того самого. У него башка огромная. Впечатляет.

— А я без подарка, — сказала я, — извини.

— Ты сама — подарок, — сказал Лёха и поднялся. Головой он вбил в потолок кухонный светильник. Стало темно и тревожно, как в ночном сне. Я прислушалась. Тихо. За окном качалась чёрная верхушка ночной ели. И снегом навалилось ледяное одиночество.

— Лесник, — тихо сказала я, — ты где?

— Я тут, — отозвался Лёха. — Вер, а если на нас медведь нападёт, я за тебя вторую руку отдам.

Я всхлипнула и обняла Лёхину шею, уткнувшись в его широкую грудь под грохот улицы, взорвавшейся канонадой новогоднего фейерверка.