Судьба мудрее. Глава 24. Бог терпел...

      Первый этап хирургического лечения не принёс существенных сдвигов. Мои ноги, освобождённые от длительной гипсовой фиксации, о прямом назначении как будто позабыли. Они, жалкие и тонкие, покрытые многочисленными болезненными шрамами, трусливо дрожали и подгибались при малейшем шевелении. С величайшими усилиями я делала шаг за шагом, не отрывая стоп от пола, хватаясь за стены, дверные косяки, столы, стулья. К костылям не приспособилась - упала и забросила их. Копировать ходьбу здоровых людей тоже не получалось: я сбивалась с ритма, теряла координацию или неуклюже распластывалась на полу. По сравнению с пережитым, боль ушибов была ничтожной. Попытки встать на ноги повторялись снова и снова.
      Шатко передвигаться без опоры я научилась спустя полтора месяца. Тут подоспел черёд следующей операции, менее мучительной. Она чуть не сорвалась! Незадолго до заветной даты Сергей Петрович сильно разболелся, я переживала за доктора и за себя. Другие многоопытные хирурги посовещались и в нужный срок продолжили моё лечение. Пожилой слабеющий лекарь лишь контролировал их работу. В то время он поправлял собственное здоровье в соседнем терапевтическом отделении и заглядывал в мою палату без особой нужды.

      Я ждала Сергея Петровича как близкого человека. Он официально отошёл от лечебных дел и теперь изгонял болезни не руками и строгими назначениями, а добрыми беседами, наполненными живительной силой. От мудрых слов боль действительно утихала! Я ловила проницательный взгляд и каждую фразу благодетеля. Уставший, истощённый и страшно бледный, он присаживался на краешек кровати, гладил мою руку и, вздыхая, повторял вполголоса: "Бог терпел и нам велел". Сразу не поймёшь, то ли себе сказано, то ли мне, то ли всем страждущим одновременно.
      Неспешно думая о мучениях Господа и людей, я выискивала светлый ракурс этого совета и укрепляла свой внутренний мир оазисами веры, упорства и выдержки. С каждым днём мне становилось легче и легче. А врачу-спасителю - хуже и хуже. Вскоре он умер: язва желудка оказалась злокачественной. Сергей Петрович всё понимал, наверняка считал последние дни, однако проживал их спокойно и достойно. Я видела в его глазах великое смирение, чувствовала беду, но не предполагала столь быстрого и горького расставания. Малоподвижная, несамостоятельная, даже поблагодарить доктора не успела. Всякие "почему?" тошнотворно терзали мозг, телесная боль смешалась с удушающей скорбью. Её просветляло лишь желание уподобиться целителю и непременно продолжить общее дело.

      Этот план был вполне реальным, но долгосрочным. А пока меня томил однообразный больничный досуг. Друзья и приятели изредка наполняли наше невесёлое палатное сообщество свежими новостями да бытовыми мелочами, необходимыми в спартанских условиях. Студенческая жизнь счастливо протекала за угрюмым госпитальным забором. Я теряла однокурсников безвозвратно.
      Многие мои трудности неожиданно облегчили помощники-солдаты, тоже пациенты хирургического отделения. На стадии собственного выздоровления они имели силы и желание придерживать меня при ходьбе по коридору и даже выводить на прогулку. Мы проводили вместе несколько часов в день, но, покидая клинику, парни пополняли ряды здоровых людей и сразу забывали о немощной подруге. А я как была инвалидкой до операций, так и осталась ею после них. Другая жизнь, которая грезилась с малых лет, не удалась. После снятия гипса меня ожидало сильнейшее разочарование: атрофированные мышцы и перерезанные сухожилия отказывались работать. Я еле приспосабливалась к новым ощущениям и непривычным движениям. Безобразная походка улучшилась, однако хромота никуда не делась. Надо было принять её навсегда, здраво поразмыслить и адаптироваться к обычному окружению. Избавиться от ДЦП невозможно!   
 
      Из больницы я вышла через полгода. Мама не была сторонницей кардинального лечения, но очень ждала моего возвращения. Поездки в госпиталь с огромными сумками, набитыми сменной одеждой и вкусной едой, давались ей тяжко из-за воспалённых суставов ног и нездорового сердца. Она измучилась от переживаний, ослабла, постарела. Не склонная к оптимизму, видела моё израненное тело, а о разорванной душе будто не подозревала. Мы находились рядом, так и не сумев слить воедино свою боль.
      Последнюю важную операцию на подколенных сухожилиях, запланированную на следующий год, мне не сделали. После смерти Сергея Петровича слаженная бригада хирургов-ортопедов распалась. В медицине, как и во всей стране, начался полнейший бардак, прикрываемый звучным названием "перестройка". Я вынужденно укрылась от него в замкнутом пространстве однокомнатного мира. Сначала благодарно принимала каждое утро, уносящее боль, потом осторожно вышла на улицу, освоила ходьбу по ровным тротуарам, пологим ступеням. Долго избегала пустынных площадей, высоких бордюров, крутых лестниц, подъёмов и спусков.
      Обновлённые ноги грозили в любой момент забиться в судорогах и месяцами держали меня в постоянном страхе. Его немного рассеивала крепкая трость, которую я нехотя и с трудом подстраивала под неровный ритм ходьбы. Молодость капризно тяготела к эстетике, казалось, внешне привлекательной мне уже не быть. Смущаясь любопытных взглядов, а то и вопросов, я отгораживалась от прохожих и просто знакомцев невидимой стеной отчуждения.


      Фото из сети Интернет.
      Продолжение -  http://www.proza.ru/2017/01/20/299