Он, она и долгая ночь

- Не спите, басурмане? – в трубке звучал его насмешливый голос, - ну тогда скоро буду…
   Через полчаса он ввалился в квартиру - огромный,  шумный, небритый,  протянул Татьяне два тяжелых пакета  и тут же,  в прихожей,   медведем обхватил и сжал  крепкими мужскими  руками её хрупкую фигуру.
- Чем так соблазнительно благоухаешь?  «Диор»?
-  Господи, Борь, раздавишь меня! Холодный, колючий, отпусти… Точно, угадал -  «Диор».  Новогодний подарок, между прочим. Ты снова столько всего привёз. Зачем?  У нас всё есть.
- Это мелочь всякая, к празднику. Кинь на стол что-нибудь, я с утра не жрамши.
- Тише, разбудишь детей. Только угомонились. Николаю утром на дежурство, пусть спит. Тебе на диване постелила. Душ примешь?
- Да, и футболку дай какую-нибудь. Я два дня дома не был.
- Что так? Снова раздрай?
- Потом. Всё потом.

      Пока в ванной Борис смывал усталость прошедшего дня, Татьяна, прикрыв на кухню дверь, сервировала стол к позднему ужину. Из принесённых  ночным гостем пакетов  она достала и аккуратно нарезала тонкими ломтиками остропахнущий свежайший  швейцарский сыр с пепельными прожилками плесени,  на блюдце изысканной,   почти вологодско-кружевной  салфеткой  выложила  прозрачными язычками колбасу и балык.  На зеленых листьях салата в окружении сочных ломтиков лимона уже  раскрыли коралловые лепестки розочки из нежной и сочной сёмги. Хрустящие тарталетки она в два счета превратила в аппетитные пирожные из нежного крем-сыра, украшенного, будто драгоценными самоцветами,  черной и красной икоркой. Из глубин холодильника на стол перекочевали хрустящие пальчики маринованных огурчиков и прозрачно-янтарные  бусины помидорчиков черри, тонко порезанное домашней засолки сало с нежно-розовыми прожилками и,  с оказией присланная,  домашняя колбаса.  В стеклянной  креманке   светился  опалом   прозрачный  студень, украшенный задорными морковными ромашками и зелеными  листочками петрушки. На карусели микроволновки уже кружилась тарелка душистого  рассыпчатого плова. В воздухе  кухни витали тонкие  ароматы свежего укропа, лимона, имбиря.

     Татьяна включила торшер, погасила верхний свет. Она любила вот такие вечера на своей уютной кухне, когда  семья мирно спит за стеной: вся суета отходит вдаль и можно спокойно почитать или порукодельничать. Но сегодня случился неожиданный гость.  И ему  она была бесконечно рада.
- Ох, и наваяла ты тут! А чем это пахнет?  Неужто борщ? Налей -  тарелочку уговорю.  Да, и сметаны с чесночком -  ложечку, как я люблю. Ты ж знаешь, я за кастрюлю борща все тайны продам,   как тот Плохиш за банку варенья,  Особенно те, которые никогда не знал! - Он расхохотался раскатисто, открыто, так смеётся человек с распахнутой настежь  душой.- О, непорядок! А где главное блюдо? Что это наш мистер Хеннесси сиротливо на полочке скучает? Приглашай и его сюда.
- Так ты же только ужинать собирался?
- А допинг? Давай по капельке. Как говорит  мой незабвенный друг Валерка, изыди нечистая сила -  останься чистый спирт и приими, Боженька, не за пьянство, а за лекарствие!
- Борька, не богохульничай!
Татьяна открыла дверку кухонного шкафчика. Нежный микс  ароматов  обжаренного кофе и карамельной ванили  внёс дополнительный  аккорд  к очарованию  романтического  настроя предстоящего ужина.  Она на  секунду задумалась  и затем    поставила на стол  коньячные бокалы изысканного богемского стекла.
- Ты вот эти чуда заморские передвинь на тот  край, а мне вот эту - живую вкусноту поставь поближе. У, колбаска… Матушка готовила? Ох и аромат… Как она говорит - с «коляндрой*»? Чудо, а не колбаска. Вкусней не ел нигде. Ты хоть чему-нибудь научилась у нее?  Да разве это переймёшь, она же с молитвой ко всему подходит, душу вкладывает. Жалею, что в молодости вашу мамку не знал - она ведь провидица у вас. Я это в прошлом году осознал, одна-единственная  фраза мне глаза раскрыла. Помнишь, она у вас  гостила прошлой зимой?
- Ну да, помню. Это когда  ты в госпиталь загремел после  истории в Кизляре?
- Вот-вот.  Я ж тогда Томиле своей  не говорил, что в госпитале лежу.  Мол, командировка ещё не закончилась, дела остались всякие. Не хотел её волновать. Фраза жены  последняя мне тогда покоя не давала. Уже в дверях Томила говорит вдруг: «Тебя убьют». Я у неё спрашиваю: « Ты что городишь?»  А она, как помешанная: «Тебя убьют. Что я с двумя детьми делать буду?» и   дверь закрыла.  Ты знаешь, нас ведь там и  вправду убивали просто. Иваныча нашего комиссовали осенью после ранения и командиром  назначили этого генеральского  сыночка. Шаркун паркетный. Он в своей жизни ничего страшнее петард не видел. Там, когда началась эта катавасия, нас  в камуфляже посреди поля в снег сунули. Ни боеприпасов, ни маскхалатов. «Я – говорит - думал, что здесь «зелёнка».  В штаб координаты неверные сообщил, сука! И нас перекрестным накрыли - и радуевцы, и наши - утюжили… Там огороды какие-то были, взрывами перепахало всё и, представляешь, в воздухе стоял резкий  запах хрена.  Я тогда твой холодец вспомнил.  Потом рвануло совсем рядом.  Олег у меня на руках умирал. «Мы с Олькой четвертого ждём… Вы не бросайте Олю, сын у меня будет, я знаю… Со своим  вместе вырасти его… Позаботься о них…»  И больше ничего не помню. Очнулся в госпитале, мне уже и дырки заштопали, и Олега похоронили. Я никому это не говорил раньше.  Не могу молчать. Выговориться хочется.
- Я слушаю тебя, Борь. Господи, как же вы это всё пережили тогда?

   Борис замолчал, налил в  бокал еще коньяка, отрешённо покрутил его, согревая в ладонях. Золотистой волной  слегка маслянистый напиток перекатывался  по тонкому стеклу, раскрывая изысканные оттенки вкуса.  Медленно, будто воду, выпил. Некоторое время он опустошённо смотрел в темное окно, куда-то в ночь, словно силясь рассмотреть что-то за  пеленой снежной круговерти, только  побелевшие костяшки сжатых  в кулак пальцев  выдавали  ту бурю чувств,  что   бушевала в его в душе.
- А не пережили… До сих пор там. Это же не первая моя командировка. Много чего хлебнуть пришлось. Но такого разъе… прости, -  разгильдяйства - еще не встречал нигде. Знаешь, я никогда так не боялся, как сейчас. Объяснить не могу. Гадкое чувство… Вот  сосёт под ложечкой…Когда черту нужно подвести, решить что-то важное. А что важное - я не знаю. Не знаю, понимаешь? Хотя нет, вру - знаю…  Ты понимаешь, запутался совсем.  Всё поменять хочу. Всё по-другому.  До недавнего времени всё было понятно. День – ночь; тут - я, а тут – враг; вот здесь моя  семья – жена и  дочка, а  я за них в ответе.   Сейчас всё перемешалось, медкомиссия  назначена.  Не пройду я её, чует моё сердце. Спишут и всё.
- Борька, да не паникуй ты так! Ты же боевой офицер, наград - как у Леонида Ильича, хоть грудь расширяй. Тебя любое военное училище с руками оторвёт. Учить молодёжь будешь. Ну, хорошо ведь?! Ты у нас вон какой красавец брутальный,   и сединки в кудрях тебе прямо к лицу очень. Это теперь «перец с солью» называется.  Знаешь, если Антонио Бандерас усы отпустит – то  он на тебя будет похож.
- Хороший ты мужик, Таня!  Но училкой ты была, училкой и останешься.  И чему  я буду молодёжь учить? Как Родину защищать? Или как задницу прикрывать зажравшимся генералам, которые по мозгам и на ефрейторов не тянут?  Нет, не могу врать. Пойду к Иванычу, он на Солянке салон красоты открыл. Мужской.  Курсы закончу, буду маникюр-педикюр делать – мастер  «перец с солью сэр  Антонио Бандерас» - передразнил он Татьяну -  во народ попрет к нам, озолотимся!
- Ты что, вправду? Иваныч - и салон красоты?
- Да это прикрытие. На самом деле частный сыск. Пока клиент стрижётся-бреется, он, знаешь, какой разговорчивый? Тут главное - вопросы правильные будто невзначай задавать, а мужик болтливее любой бабы. Иваныч за это время десяток висяков раскрыл. Так что за работу я не парюсь.
Борис пристально посмотрел на Татьяну, будто оценивая, продолжать ли  разговор дальше.
- Ушатал тебя болтовнёй?
- Нет-нет, всё нормально! Я рада пообщаться с тобой. Ты что-то совсем забыл нас.  Дети скучают. Останешься хоть на денёк? Коля отдежурит, даст Бог без аварий обойдется,  вечером стол накроем, попраздничаем.
- Что это он в такой день взял дежурство?
- А что делать? Всё у него  под контролем должно быть. Вот если артист на сцену не выйдет - огорчится одна-две тысячи зрителей. Представь, бригада энергетиков на аварийный участок не явится, тогда недовольных с полмиллиона будет. Дети маленькие, старики больные, операционные всякие.  А элементарно в лифте, как в ловушке,  оказаться? Опять же -   плиты электрические в домах  теперь, мы настолько к этому  привязаны стали. Да и праздник сегодня такой, так что не может Николай спокойно дома сидеть. Ты ведь тоже редкие  праздники  дома за семейным столом проводил?
- Работа у нас такая - Родину защищать. Томилка моя иначе считает. Она ревностью своей достала уже, домой, как на Страшный  Суд едешь. Теперь мне всё равно, нет семьи. Кончилась.
- Да что ты, Борь? Всё  наладится! Ты работу поменяешь, Томила подлечится.  Давай я со своим доктором её познакомлю.  Мы уже семнадцать лет дружим, я у неё мальчишек своих рожала ещё. Она врач от Бога.  У неё, знаешь, какая интуиция.  Не всё потеряно, будут у вас еще дети.  Не переживай ты так!
- Дети? С ней? Нет!  Не будет у нас ней больше детей. Закончились  счастливые супружеские отношения. Убила она их.
- Господи, Борь, как ты такое говоришь?  Что случилось у вас?
- Пока я в госпитале валялся месяц, она решила, что я бабу другую завёл. Я ж в полубессознанке был первую неделю,  что-то в моём бреду ей такое почудилось. Думала - пьянствую. Из госпиталя вернулся -  узнал, что  нашего ребенка нет больше. Выкидыш  у Томилки  случился из-за меня -  на нервной почве. Переживал очень.  А тут у вас, случайно совсем, с Колькиной матушкой   про Олю с детьми разговор  зашёл и Томила выдала, что Олька - дура набитая и  нужно было прервать беременность, когда Олег погиб. «Кому,- говорит,- рожать?  У неё три девчонки уже, а еще и четвёртый будет». Матушка тогда так внимательно посмотрела на Томилу. «Знаешь – говорит - о каждом случайно потерянном ребенке горевать и молиться нужно, а уж на убийство осознанно идти?  Это - самый страшный грех.  Ребёнок -  великий дар Божий, его заслужить нужно.  Господь милостив, Он на каждого ребёнка благодати пошлёт». А Томилка только хмыкнула: « Я еще сама не жила, чтоб по рукам себя связывать. Мне Леры хватает и больше не надо».  И вот тогда я понял всё. Всё! Избавилась она от ребенка. Понимаешь -  мне в отместку  - сына моего ещё нерождённого  убила…
По осунувшемуся, измученному и заросшему щетиной лицу Бориса катились слёзы и капали на крупные мужские руки. Он сидел, обречённо опустив голову, плечи его судорожно вздрагивали.
- Борь, родненький, что ж ты молчал раньше?
- А стыдно было. Будто я сам это сделал, это же я своим детям выбрал такую мать. Куда смотрел? Чем? Сколько девчонок было вокруг,  а главный мой критерий – чтоб в постели богиней была. Нашёл!  Я ж над вами откровенно смеялся всю жизнь -  в студентах детей нарожали, ни кола, ни двора. Одна экономия на всём, вы сами ничего не видели тогда,  а что детям могли дать? Когда вы их на   море первый раз повезли?  А мне нужно было всё по высшему разряду: если отпуск - то в Сочи, если ужин -  то в ресторане, если машина - то джип подавай.  Сейчас вот на вас смотрю: пацаны уже какие взрослые, старшая дочка скоро заневестится  и эта маленькая пигалица сколько счастья дарит. И дом полная чаша, и  у вас с Колюхой глаза живых людей.
- Да, мальчишки уже школу заканчивают. Поступать собираются. Мы хотим, чтоб в энергетический институт  шли -  там и связи есть  и потом работа будет.  Нет же,   упёрлись, хотят в военное училище, «как дядя Боря».  Ты б поговорил с ними, а?  Они тебя услышат.
- Ох, льстят, засранцы, старому вояке. Поговорю утром. По- мужски  поговорю.
- А как Оля сейчас? Видитесь с ней? 
- Да, конечно. Стараемся каждый день заезжать. Как на дежурство. Олежке уже пять месяцев, растёт малец. Весь в отца -  и ямочки на щеках. Глаза синие-синие.  Оле помогаем коляску выносить на прогулку,  хлопочем, чтоб скорее им  квартиру дали: всё-таки семья Героя. Артур молодец. Он девчонок к себе в деревню на выходные и каникулы забирает - летом речка, зимой лыжи-санки. Мамка его в них души не чает, наряды им всякие вяжет,  возится с ними. Ох, чую, скоро Артур их удочерит всех. Вместе с Олей. На работу Ольгу  устроили -  к Анвару в ресторан. Хорошую зарплату он ей назначил. Она теперь сомелье у нас. О как!
- Как же она справляется? Там же до ночи дела?
- Нормально справляется. Два раза в месяц ходит в ведомости расписаться. – И Борис довольно расхохотался. – Угощение, кстати, тоже от Анвара. Классный  мужик.  Ему из своей страны бежать пришлось -  он курд по национальности, а наши православные обычаи чтит. У него в кабинете на столе икона Николая - Угодника стоит. Говорит, что когда тяжело бывает -  просит у него помощи и, знаешь ли,  тот помогает. 
Борис немного успокоился, отвлекшись на другие темы.
- Вот и я тоже к вам с Николаем за советом приехал. Вы мудрее меня. Хочу всё с нуля начать. Однозначно. Сейчас комиссию пройду, на развод подам. Квартиру Томиле оставлю. Мне ничего не надо. Там книги кое-какие, фотографии, если она еще не выбросила их.  И  Леру хочу забрать. Сам буду её воспитывать. Как ты думаешь, мне отдадут?
- Как ты себе это представляешь? А жить куда пойдёшь?
- Я с  Иванычем перетёр. У него квартира в  Кузьминках от родителей осталась. Там поживу. Потом видно будет. Женюсь по- человечески. На родной душе.  С телом пожил, хватит.
- О как?! И такая уже есть - родная душа?
- Две недели назад встретил.
- Ох и шустрый ты у нас парень, как я погляжу.  Неделя знакомству - а он жениться собрался.
- Я старый солдат и не знаю слов любви! Шучу.  Не так сразу, конечно,  но тут вот перевернулось всё, когда я её первый раз увидел.
- Где ж это такие феи водятся, чтоб с первого взгляда так втюриться?  Ты вроде никогда не был влюбчивым.
Устало усмехнувшись, Борис иронично посмотрел на Татьяну.
- Ох, Танька, мы с тобой двести лет знакомы. Ничего от тебя не скроешь.  Зря  в педагоги подалась после школы, из тебя хороший криминалист получился бы.  Ты ж всегда была у нас  Мистер Шерлок Холмс?  А сейчас как  твои ученики  тебя за глаза называют?
- Миссис Марпл, наверное. Только не за интеллект, скорее за внешность.
- Да, старушка Марпл, вывела ты меня на разговор сегодня. Как Иваныч клиента в своей брадобрейне. Я на исповеди отцу Василию меньше рассказываю.
- Ну, может, хоть легче стало немного? Тогда уж договаривай до конца. Кто сия девица, каким бизнесом владеет? Тебе ж орлицу высокого полёта надобно?  Да?
- На сей раз ошибаешься.  Катя в детском саду работает, нянечкой. В прошлом химик - технолог. Растит одна дочку. Вот и пошла в детсад, чтоб ребёнка устроить. Дочка, кстати, ровесница моей Леры.  Муж Катин палатку держал на рынке, шмотьё из Турции возил, потому погиб -  рэкетиры должок выколачивали, перестарались. Дочке два месяца тогда было.
- А познакомились где?
- Мы подарки к новому году привезли в наш подшефный детсад.  Я её увидел  и пропал  – глаза на пол-лица, кожа прозрачная, ручки тоненькие, словно у ребенка. Хотел спросить  имя, а сам, знаешь, что ляпнул?  «Ты будешь матерью моих детей?»  И она пронзительно так посмотрела на меня, будто рентгеном прожгла, насквозь. «Да, - отвечает - у нас красивые и умные дети будут». Потом я ещё раз к ней заехал, после работы. С цветами, по-человечески. Поговорили, всё у неё расспросил. Живёт с мамой, перебиваются, как могут.
- А не торопишься?  Вон с Томилой то же самое было  - «ах какие волосы, ах какая фигура!» Слышать ничего не хотел. Я не отговариваю, конечно, но грабли никто не отменял.
- Я не спешу. У меня всё  в тумане пока, во мгле сплошной.  Мне еще со старой жизнью разобраться нужно. Без боя Томила не сдастся.  Она привыкла жить на широкую ногу, я для неё неиссякаемый источник благосостояния. Сейчас начнутся угрозы, шантаж, уговоры. Мы с марта не общаемся совсем. Я домой только ночевать езжу, по Лере скучаю очень. И она не засыпает без меня, ночью плачет. А Катя… у нас с ней ничего не было, да и неважно это, на самом деле. Пока только разговоры. Один раз за руку взял - чтоб не поскользнулась на тропинке. Знаешь, Катя тоненькая вся, маленькая, как воробушек.  Её за пазуху спрятать хочется и греть  своим  дыханием.  Я подумаю о чём-то -  а она это вслух продолжает. Что это, скажи?  Потерять её боюсь. Обидеть боюсь, разочаровать боюсь.  Я ж никогда ничего не боялся, даже там, в снегу под Кизляром страха не было. Злость была, выжить хотелось, а страха – нет.

     Борис вертел в руках пустой бокал,  смеялся, а в глазах, наполненных слезами, одновременно  жили и горе, и радость, и смущение от нахлынувших и наконец-то прорвавшихся  наружу эмоций.
     За окном крупными хлопьями тихо падал снег, фонарь из темноты равнодушно выхватывал свежевыросшие сугробы сверкающих нежных пушинок на припаркованных у подъезда автомобилях. Приглушённо светил торшер, очерчивая на потолке неоновое солнце. Щелкала секундная стрелка в пластмассовом домике кухонных часов.  Было четыре часа ночи или уже утра -  светлого дня  Рождества Христова. Где-то, по деревням и посёлкам,  шли с фонарями колядующие христославы, призывно светились окна домов и хозяйки готовили радушную встречу  первым гостям, несущим весть о рождении Спасителя.

 *Коляндра- кориандр, пряность. (бел)


Рецензии
Ульяна,спасибо за трогательный рассказ!Читала и сразу представила вашего друга семьи Бориса.Он пришел в ваш дом такой весь свой,что ли...Настоящий мужчина,Он пришел поделиться своими воспоминаниями и проблемами запросто.В рассказе чувствуется ваше небезразличие к его судьбе.От души хочется пожелать таким людям ,прошедшим страшные военные тропы,счастья и уюта.

Ирина Кантемирова 2   16.03.2020 20:51     Заявить о нарушении
Ирина, спасибо за добрые слова!
Очень важно, чтобы порог твоего дома переступали только близкие по духу люди, либо же, переступив его, становились близкими, родными... Иначе зачем всё? Только поделившись теплом, согреваешься сам.

Ульяна Васильева-Лавриеня   16.03.2020 22:30   Заявить о нарушении
На это произведение написано 15 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.