Глоток родниковой воды

И так, пишу: «Лето устало. Природа успокоилась, - словно насытилась, - и нет уже в ней того, что тревожило, обещало, а я…» А я опять - о себе да о себе. Нет, не могу. В сердце и голове пустота и зацепиться не за что. Как, где найти «тему»? Выйти на балкон, посидеть там, подумать?.. А во дворе на кустике малины ягодки краснеют... для вон тех ребятишек… А моя ежевика на даче висит никому не нужная… А, может, с ней на базар сходить? Ведь ягоды сладкие, сочные, вкусные! Висят и словно упрекают: «Что же ты?.. росли мы, зрели, набирались сока и солнца, а ты…» А я пойду с ними на базар да и повстречаю знакомых. Застесняюсь, застыжусь… Глупо, чушь!

Рядом молодая щупленькая женщина раскладывает на прилавке огромные подосиновики. «Неужто продаст такие?»
- Здоровенные, да? – словно считывает она мои мысли: – Ага, здоровенные, как поросята, – словно отвечает себе и смеётся: - Да я за грибами и вчера ходила, но заблудилась, отмахала километров двадцать и только к двенадцати ночи ни с чем и вернулася.  Пристроила к кучке маленький подберезовик, добавила и в другие по одному, посмотрела на меня, улыбнулась:
- А сегодня встала в четыре, пошла в лес, да и набрела вот на эти, здоровенные. Может, продам?
Потом сунула опустевшее ведро, куртку с шапкой под прилавок, облокотилась на него и поведала: мать-то знала грибные места, но в декабре умерла и вот теперь надеется она продать эти подосиновики, а деньги отдать сестре, «У неё детей тройка цельная».

Значит, эта худышка для сестры старается. Значит, вчера «отмахала километров двадцать» да и сегодня, а я… А я всё пишу, пишу о себе любимой, а чтоб оглянуться вокруг да помочь кому-то? Совестно. Совесть зарит, ибо знаю, что кроме как подать милостыню нищему да иногда помочь чем-либо слепой соседке, ничего уже не сделаю.

Продавала худышка свои грибы дешево, и покупали понемногу, а когда остались три кучки, подошла к ней старушка, спросила: за двести, мол, все отдашь? Засуетилась «коллега» по прилавку, прикинула, - теряет, мол, около ста рублей, - но махнула рукой:
- А-а, бабуля, давай, забирай. Порежешь, насушишь и всю зиму суп варить с моими грибами будешь, - засмеялась.
Подала старушка ей пятитысячную, побежала та разменивать и что-то нет и нет её. Уже и покупательница, опершись на костыль, ищет ее взглядом, пальцами по прилавку нервно постукивает, да и мне, грешным делом, подумалось: «За такие деньги может оставить своё ведро под прилавком и «кинуть» бабульку». Но тут же перечеркнула эту гадкую мыслишку: «Нет, не может! Такие не «кидают».

И вернулась моя соседка. Отдала сдачу своей покупательнице, перекрестилась, посовала пожитки в ведро, пожелала мне «распродаться», я отсыпала ей ежевики в мешочек, но она замахала руками: да не надо, мол, я куплю, но всё же взяла, улыбнулась:
- Ладно, возьму... для сестры, для её тройки цельной.
И, взглянув благодарно, бережно положила мешочек с ягодами в ведро и растаяла в базарной пестроте.

Да нет, не только о себе пишу, многих, кто хоть чем-то зацепит, «удержала» в своих записках, рассказах, да и теперь выискиваю, ищу «темы», но как-то сузился мой круг, редки встречи, хотя и не угасает желание цепляться взглядом, прирастать душой и порою так хочется подойти к кому-либо… Как вчера, к старику, одиноко сидящему на скамейке в сквере, ведь столько годов за его плечами, мог бы рассказать о жизни, о том, что не даёт покоя теперь. Но что-то удержало, остановило.   

Теперь слева от меня торгует овощами полненькая, симпатичная молодайка, да и на прилавке у нее всё чистое, свежее, даже красивое, и торгует бойко, так что разговаривать ей со мной некогда. А вот справа на освободившееся место пристроилась разговорчивая женщина с яблоками:   
-Тут-то я, из Мичуринского, - раскладывает свой товар горкой: - Яблок в этом году уродило! Все усыпали. Не знаю, и куда их только девать? - смотрит на меня весело и даже задорно: - Вот и приперла корзину целую. Жалко ж…

Торговать-то она, мол, не привыкла, но иногда начинала зазывать как настоящая торговка: «Покупайте яблочки, яблочки покупайте «Белый налив»! Сладкие, как мед!» Живет она с сестрой и братом, - «Дом-то мать нам на двоих завещала», вот теперь приходится и яблони делить… под своими-то она сегодня насбирала вот этих, а под ихними столько лежит!.. нет, сноха продавать не пойдёт!.. ох, как ленива, да еще и зла!

Её «Белый налив» сиротливо лежал на прилавке, поблёскивая желтоватыми бочками и, разогреваясь на солнце, словно зазывал покупателей заманчивыми запахами, но люди проходили и проходили мимо, поэтому, чтобы как-то утешить свою соседку, попросила у нее телефон и адрес, - «Приедем с дочкой, купим ваши яблочки сладкие, как мёд», - а она всё приговаривала: «Приезжайте, приезжайте! Хорошеньких вам насбираю, не битых. Обязательно приезжайте!»

Странно! После общения с такими людьми в сердце поселяется нечто благостное и освежающее, как «парфюм» теплого летнего дождя. Почему? Не могу понять, но как же животворно ЭТО и очищает душу!

Уже ближе к двенадцати подсела старушка маленькая, полусогнутая и серенькая, как воробышек, вынула из колясочки, разложила на прилавке пучки пахнущего укропа, мяты, несколько головок чеснока.
- Почём его продають-то? - спросила.
По десять за штуку? Вот и она будет так же, но, поразмыслив, сказала:
- А вот эти две головки и за десятку отдам.
И я прикинула: проезд в троллейбусе туда-сюда обойдется ей в пятьдесят рублей, а «товара» всего на сто... если продаст.
- Поместное уже собирали? – тихо спросила.  Да, собирали. - Когда уходить будете, отдадите мне ваш талончик?
Ну, конечно…

И стояла в ожидании покупателей, опершись на прилавок, не затевая разговоров, а если я спрашивала, то отвечала тихо, кротко.
- Стоять вам тяжело, - посочувствовала я.
Да, тяжело, но сесть-то не на что.
- А вы свою колясочку переверните, подстелите картонку и присядьте, - Да, хорошо бы, - согласилась.
Но пришлось сделать это мне, и она почти прошептала, взглянув когда-то еще голубоватыми глазами:
- Во спасибо-то, а то я не догадалась.
И сидела на своей перевернутой колясочке низко, так что из-за прилавка торчала лишь голова.

Где-то к обеду у моего «воробышка» купили всего лишь пару пучков укропа да головку чеснока, и я опять посоветовала: в следующий раз, мол, приносите наборы для засола с листьями черной смородины, вон, женщина напротив такими торгует и берут бойко. Согласно закивала головой. А когда я уходила, то отсыпала ей пакетик ягод, и она тихо благодарила:
- Спасибо. Спасибо вам, что сесть помогли, ягодками угостили. Здоровьица Вам!
А мне с грустью подумалось: встретимся ли снова?

Образ этой старушки жил во мне несколько дней, потом начал растворяться, таять, а вместе с ним из души выветривалось и чувство хрупкое, не очень-то радостное, но такое необходимое! И думалось: «Может, еще что-то, не открытое для себя, могла я увидеть, услышать, почувствовать в том «воробышке»? Нет, не знала. Да и задумываться над этим было некогда, - закружили дела семейные, - но иногда, среди хлопот вдруг, на секунду возникал её лик и душа словно успокаивалась, напоённая каким-то неведомым живительным бальзамом.   

И встретились мы!  Опять она бережно раскладывала на прилавке свой «товар», - укроп, чеснок, мяту, - а еще принесла в этот раз и два небольших кабачка.
- Сколько они весють-то? – сунула мне один.
- Килограмма полтора, - прикинула я.
Засомневалась. Подсказала ей взвесить кабачки у женщины, что продавала яблоки. Взвесила. Так и оказалось. И снова, ожидая своего покупателя и не приставая ко мне с разговорами, лепилась на картонном ящике, сосала помидор, купленный подешёвке у соседки рядом, закусывала моей сладкой ежевикой, а к её кабачкам никто не подходил.

Подумалось: «Может, отдать ей мои ягоды? Поди, побольше за них выручит». И предложила. Но она замахала ручками и в глазах мелькнуло такое отчуждение, что я поспешила слукавить:
- Да Вы не так поняли! Мне к дочке надо идти, поэтому поторгуйте, пожалуйста, за меня, а я потом приду.
И она согласилась, оставшись там, за синим прилавком, со своими кабачками и моей красивой ежевикой, а мне опять как же грустно стало терять из виду эту тихую, добрую старушку, - ведь не увидимся больше.

Размытые, неясные, смешанные ощущения ношу в себе, в которых и радость, и грусть. Что это? Не знаю. Но одно ясно: пообщавшись со своими соседками по базару, словно свежей воды из родника испила, - ведь от той же я почвы, что и они! Но отдалилась, оторвалась, соткала вокруг другой мир. Так почему же тянусь к тем, кого покинула? Инстинкт всеобщности крестьянской? Не знаю. Но вспыхивают эти загадочные и смутные ощущения ярко. И согревают, наполняют душу хотя и томящим, но светлым чувством.