Гадкий утенок

Гадкий утенок

Арнсберг 2026
Предисловие


«Я думаю, что самое важное и полезное людям, что может написать человек, — это рассказать правдиво пережитое, передуманное, перечувствованное».

— Л. Н. Толстой

«Береги платье снову, а честь смолоду».

— Пословица


Уважаемый читатель!
Всю жизнь я писал эту книгу — книгу о своей судьбе. Заносил на бумагу то, что помнил с самого детства. Даже название, «Гадкий утенок», родилось у меня очень давно. И появилось оно потому, что я всегда чувствовал себя чужим — как тот самый утенок в сказке Андерсена, который лишь со временем узнал, что он лебедь, и наконец обрел свою родную стаю.
Мне уже почти 78 лет, и я с уверенностью могу сказать: моя жизнь прошла счастливо.
На долю моих предков выпало множество испытаний — отголоски Октябрьской революции и тяготы Второй мировой войны. Но мне, рожденному в первые послевоенные годы, повезло. Страна наконец-то начала жить без войны. Свое детство я вспоминаю с теплотой и радостью, да и во взрослой жизни было и остается много счастливых моментов.
На написание этой книги меня вдохновила мысль о том, чтобы передать моим внукам и другим людям ту правду, которую знаю я. Мне очень хочется, чтобы потомки увидели то ушедшее время моими глазами.



Мой отец, Ремпель Владимир Дмитриевич, в 18 лет был призван в трудармию, а маму, Петерс Наталью Яковлевну, призвали туда же в 16 лет. Всю войну они трудились на строительстве танкового завода.
О своей жизни они оставили воспоминания, которые сейчас можно найти в интернете.
После войны они поженились, и молодой семье дали комнату в холодном бараке. Отец сам вставил стекла в окна и как мог утеплил стены. Рабочий день в то время длился 10 часов, а выходной был всего один — в воскресенье. Чтобы прокормиться, семья завела поросенка и сажала огород, где росла картошка.
Детских садов тогда не было, поэтому меня часто оставляли под присмотром маминого брата, четырнадцатилетнего Абрама. В этой же комнате жила и старшая сестра мамы, Лиза.
Тётя Лиза сильно ревновала маму. Однажды она сказала:
— Мне жалко только твоего маленького Лео, а то бы я давно тебя убила!
Лиза была очень сильной женщиной. Как-то раз она в ярости схватила маму и бросила на пол — хорошо, что отец оказался рядом и успел её поймать. После этого случая тётя Лиза уехала искать отца и пропала. Лишь через два года пришло письмо с известием, что она находится в психиатрическом отделении больницы.

Дядя Абрам.

Он всего в пять лет остался без отца (моего дедушки Якова Петерса), а также двух старших братьев и сестры, которых забрали в трудармию в самом начале войны. Их привезли и выгрузили прямо в степи. Стоял конец ноября: кругом снег и морозы под двадцать градусов. Жить предстояло в землянках. Они представляли собой обычные ямы в земле, перекрытые сверху досками и жердями, которые завалили землей и снегом. В таких условиях пережить зиму не удалось почти никому. Из пятисот российских немцев, попавших на те лесозаготовки, в живых остались только писарь и три работника кухни.
Дома, в деревне Дегтярка, оставались лишь больная мать (моя бабушка Агнетта Левен), сестры Лиза и Наташа, а также братья Егор и Абрам.
В 1943 году в трудармию забрали и Наташу (мою маму). Ей очень повезло. Тех, кто попадал туда в это время, уже не ждали те ужасные условия, на которые были обречены первые трудармейцы.
Вот что она вспоминала о том времени:
— Через неделю нас привезли в Нижний Тагил. Помыли в бане. Вещи прожарили и вшей уничтожили, но на голове они всё равно остались. Надев ещё горячую после прожарки одежду, мы отправились в столовую. После всего, что мы перенесли, казалось, будто мы попали в рай. Чисто, тепло, а на столах уже стояла еда. Такого мы ещё никогда не пробовали: шарики из муки, а к ним — колбаса. Это были продукты из Америки. После столовой нас повели в общежитие. В нашей комнате стояло двадцать восемь кроватей. Матрасы, одеяла, подушки и постельное бельё — всё новое, чистое, свежее. В комнатах было тепло. Мы просто не верили своим глазам.
А в это время оставшаяся дома семья страдала от голода и холода. Приступы астмы у мамы были так сильны, что она уже не могла оставлять на ночлег колхозников, возивших пшеницу в Славгород. Из-за этого в доме не стало дров, которые обычно привозили с собой эти люди в благодарность за приют. Председатель выделял немного продуктов, но их было слишком мало, и семья голодала.
Корову кормить стало нечем, и она ушла на поля, к колхозным стогам.
Только в начале апреля брат Егор с соседским мальчишкой увезли мать на санках на кладбище. Сил долбить мёрзлую землю у подростков не было, и они положили тело сверху, в могилу только что захороненного ребенка, который тоже умер от голода. Когда весной снег растаял, из-под земли ещё долго виднелся подол платья умершей матери.
Четырнадцатилетний Егор по ночам воровал зерно. Сделать это было несложно: телеги стояли прямо у домов, где ночевали их хозяева. Мальчик дробил зерна на самодельной крупорушке, а Лиза варила кашу. Колхоз не выделял сиротам никакого пособия. В конце апреля Егор, как обычно, подкрался к телеге, откинул полог и набрал кастрюльку пшеницы. Тут-то его и скрутил здоровенный мужик. Егора судили и дали ему пять лет детской;лонии.
Теперь в доме остались лишь Абрам и его психически больная сестра Лиза. Они бы тоже погибли, но их спасла соседка, забравшая детей к себе. Весной ей даже удалось вернуть осиротевшим ребятам их корову. А вот всё остальное имущество — тарелки, посуду, швейную машинку — растащили односельчане.
Хочу подвести итог того, что случилось с семьёй моего дедушки Якова Петерса за годы войны:
    1. Яков Петерс — отец семейства, работал учителем. В начале войны его забрали в трудармию, где он и умер в 1949 году.
    2. Агнета Левен — его жена, домохозяйка. Умерла от астмы и голода in 1944 году.
    3. Яков (Яша) — их старший сын. Был арестован в возрасте 18 лет. Девять месяцев его жестоко пытали: избивали до потери сознания, заставляя подписать вымышленное обвинение. В полузабытьи он подписал бумаги, после чего побои прекратились. Якова осудили на 8 лет лагерей без права переписки и отправили на Колыму. Там он и умер 25 января 1944 года, прожив на свете всего 26 лет. Посмертно полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления.
    4. Иван — их сын. Ивана сразу призвали в armию, но на фронт он не попал: его, как немца, отправили в трудармию. Пропал без вести.
    5. Анна (Аня) — их дочь. Умерла от болезни в трудармии в 1949 году.
Из девяти человек этой большой семьи в трудармии погибли четверо. Ещё одна — мать семейства — умерла дома от голода и болезней. В живых остались только четверо детей: старшая Лиза, Наташа (моя мама), Егор, который в четырнадцать лет попал в детскую колонию за кражу горсти зерна ради спасения близких, и самый младший — семилетний Абрам.

Мама

Пройдя столь суровые жизненные университеты, мой дядя Абрам не отличался какими-то особыми, мягкими методами воспитания. Кормить-то он меня кормил, но когда ему нужно было уходить по делам, просто укладывал меня в постель и командовал коротко и понятно:
— Спать!
Если я не закрывал глаза, он подходил и сам опускал мне веки пальцами. Мальчиком я был понятливым, поэтому послушно затихал, но стоило Абраму переступить порог — тут же вылезал из кровати. В этой холодной комнате я очень часто оставался совершенно один, а по углам стен зловеще блестел иней.
В конце концов этот холод привёл к тому, что я тяжело заболел коклюшем и двусторонним воспалением лёгких.
Врачи даже не надеялись, что я выживу, и в больницу меня не брали. Мама делала всё возможное, но мне не становилось лучше. Постоянная высокая температура, удушающий кашель, рвота... Я почти ничего не ел, страшно исхудал и совсем перестал ходить. До больницы было далеко, но мама заворачивала меня в одеяло и на руках носила к врачам. Дома она смачивала платок настоем редьки на водке, делала мне компрессы и кормила буквально насильно: зажмет нос и заставляет проглотить хотя бы ложечку.
Шесть раз мне делали прямое переливание крови от мамы. После шестого раза ей самой стало плохо — оказалось, она была беременна. Врач тут же отменил эту процедуру. Но материнская кровь сотворила чудо: я пошел на поправку. Вскоре снова начал ходить и уже сам приносил маме микстуры, которые мне нужно было принять. Я безропотно проглатывал всё, что выписывал доктор. При повторном рентгене снимок показал заметное улучшение.
Папа тогда купил мёда и хороших продуктов. Три месяца мама отчаянно боролась за мою жизнь и всё-таки выходила меня. Конечно, и врачи помогли мне выжить, вовремя выписывая нужные лекарства.
Постепенно жизнь налаживалась. В магазинах стало появляться больше товаров. Отец даже смог купить матери красивое пальто и туфли.


Переезд из Нижнего Тагила в Курган

В 1952 году в гости приехала бабушка Елена.
— Вольди! Я привезла вам вызов, — сказала она. — Я так скучаю без тебя, да и Регина с Леонардом тоже.
Но наши родители находились под гласным надзором спецкомендатуры и не имели права просто так сменить место жительства. Ни у отца, ни у матери не было на руках паспортов. Отец был обязан каждую неделю являться в комендатуру и отмечаться. Меня в то время в семье звали Харди, и я уже довольно неплохо говорил на Платдойш.
Я и мой месячный брат Борик тоже считались потенциальными спецпоселенцами и, казалось, были обречены на это вечное рабство. Жили мы всё в том же бараке, в малюсенькой тесной комнатке.
Отец работал на большом мостовом кране и получал хорошую зарплату. Мать трудилась в деревообрабатывающем цехе. Работа там была изнурительной: постоянный шум, пыль, тяжелые доски, которые приходилось пилить по 10 часов в день, а платили за это сущие копейки. Каждые сутки она приносила со смены огромную вязанку дров — это были обрезки, которыми мы дома топили печь.
В сыром октябре наша семья покидала Нижний Тагил. Я хорошо запомнил, как мы садились в трамвай, который жутко скрипел, визжал и сыпал искрами, но медленно вёз нас к вокзалу. Там нас уже ждал милиционер, который, будто извиняясь, сказал:
— Вы уж не расстраивайтесь. Со мной вам будет спокойнее, я и билеты для вас сам оформил.
Самостоятельно, без официального сопровождения, ехать семье спецпоселенцев категорически запрещалось. За нарушение этого правила отца могли посадить в тюрьму.
На вокзале меня поразил общественный туалет, полностью выложенный желтоватой плиткой. Светильники в изящных плафонах давали много света, но из-за густого табачного дыма противоположный конец огромного помещения почти не просматривался, да и дышать там было трудно.
Множество людей сидели на корточках над причудливыми, отлитыми из чугуна чашами Генуя — напольными унитазами с рифлёными выпуклостями для ног и большим отверстием, откуда время от времени сама струилась вода.
Кое-где сливные отверстия были наглухо забиты газетами, которыми пользовались вместо туалетной бумаги, и разным тряпьёми. Из-за этого вода текла из этих настоящих произведений искусства прямо в проходы, пол которых был выложен великолепными чугранными литыми плитами. Всё-таки Нижний Тагил — родина знаменитого демидовского литья.

Курган

В Кургане милиционер зарегистрировал нашу семью в отделе милиции и отправился назад, в Нижний Тагил.
Город встретил нас проливным холодным ноябрьским дождем. Пробравшись по ужасной грязи, мы наконец-то добрались до комнатки тёти Нюты, сестры бабушки Елены. Она очень обрадовалась приезду родственников и сварила для нас кашу из огромной жёлтой тыквы.
Первое время отец сильно переживал из-за того, что никак не мог трудоустроиться. Несмотря на оконченную восьмилетку — что по тем послевоенным временам считалось редкостью и большим плюсом, — в отделах кадров ему сразу отказывали. Стоило сотрудникам увидеть в справке, что он немец и бывший трудармеец, как перед ним закрывались все двери.
На одном предприятии кадровик прямо сказал отцу:
— За вами же следить надо! Сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит!
Отец в отчаянии ответил:
— Ну и следите, только дайте работу! У меня семья, двое маленьких детей.
В итоге его приняли учеником электрика. Зарплата здесь была в четыре раза меньше той, которую он получал в Тагиле, работая на мостовом кране. Но отец и этому был рад, хотя втайне очень жалел, что сорвался с насиженного места в эту дыру — Курган. Так он и проработал всю жизнь электриком, добившись со временем высочайшей квалификации и огромного уважения коллег.
Маму приняли на привокзальный склад. Там она таскала тяжёлые ящики, мешки и мыла полы, несмотря на пронизывающий холод, снег и лёд, которые наметало внутрь помещения.
Тётя Нюта и бабушка окончили гимназию ещё при царе и были очень интеллигентными женщинами. Бабушка работала в школе учителем немецкого языка. А вот тёте Нюте не повезло: хотя она была грамотной и умела профессионально печатать на машинке, её, как немку, категорически не брали в государственные учреждения.


Курицыны

Жить у тети Нюты в её крошечной комнатке мы не могли и отец  нашёл  жильё. это была обычная бревенчатая баня. А ведь они в Зауралье не утеплялись , в ней было тепло лишь когда топили.  Отец как мог утеплил её и в ней было лишь одно маленько окошко

 Стены изнутри были покрыты толстым слоем инея и снега. Чтобы спасти семью от замерзания, отец смастерил обогреватель из большой асбестовой трубы. Он прикрепил к ней ножки и намотал нихромовую спираль. Ох и жарило же это самодельное чудище! Из-за него отец почти не спал по ночам — очень боялся пожара.
Я почти не помню как мы жили в таком жутком стоении, но прекрасно помню как мы в сильный мороз, под -30 , с запасным бельём и тазиком для Бориски шли в знаменитую Рябининскую Баню. Бань было в Городе две, кроме этой была еще Савельевская.
Рябининскую Баню построил купец Рябинин еще до революции. В ней был очень большой зал для мытья и такой пар стоял. Что людей уже было почти не видно. Мама взяла меня и брата с собой в женское отделение. И мне было стыдно смотреть на голых женщин. Одна женщина даже сказала маме. Так мальчик то у вас большой не гоже его брать в женское отделение. И поэтому потом я уже ходил в баню с отцом.
Еще мне очень запомнилось то что на улице рядом Пролетарской  стояло несколько домиков из простой доски и было маленькое окошко . За которорым сидела очень тепло одетая женщина. Которая принимала ведро и наливала его из колонки. И внутри домика и вокруг были ледяные наледи от разлившейся воды. Ведь было ну очень холодно. За ведро воды  платили 10 копеек.
Прошла суровая зима, и наступила прекрасная весна с яркими, тёплыми солнечными днями. Тётя Нюта кормила нас, одевала, а иной раз и сама шила одежду для нас, детей.
Как-то раз, гуляя с тётей Нютой, я обнаружил в одной из кристально чистых весенних лужиц... настоящую рыбу! Это была невероятная сенсация. По сути, добыча оказалась самой простой солёной килькой, но я свято верил, что мне улыбнулась невиданная рыбацкая удача. Откуда же мне, малышу, было знать, что любящая тётя Нюта просто меня разыграла?
У меня были игрушечные кастрюлька и сковородка. Вот на этой самой сковородке я с гордостью и зажарил свой «улов», а вечером с восторгом рассказывал вернувшимся с тяжёлой работы родителям о своей удивительной рыбалке. Хотя смутные сомнения уже тогда закрадывались в мою голову: как могла живая рыбка оказаться в обычной луже?
На новом месте по вечерам на просохшей лужайке за домами собиралась местная детвора. Она заканчивалась крутым обрывом к могучему Тоболу, который с грохотом и треском ломал толстые льдины. Мне было очень интересно разглядывать эти ледяные глыбы с чёрными тропинками, по которым ещё недавно ходили люди.
Дети играли в вышибалы, качались на качелях, подвешенных к резным стропилам ворот. Сами ворота выглядели необычайно красивыми благодаря искусной деревянной резьбе. Да и соседние дома радовали глаз: карнизы, створки окон и наличники были украшены узорами, придававшими постройкам нарядный, праздничный вид.
Снег сошёл очень быстро. Под кустом сирени тётя Нюта выкопала небольшую ямку и положила сверху две доски, оставив между ними узкую щель. Это был персональный туалет для меня, куда свободно залетали большие зелёные мухи.
У хозяев бани, Курицыных, были сыновья Витя и Толя. Старший, Толя, был года на два старше Витьки и меня. Рос он препротивнейшим мальчишкой и вечно устраивал нам какие-нибудь пакости.
Мы с Витькой любили строить дома из табуреток и скамеек. Из них же получались поезд и вагоны, но Толик всегда силой забирал себе роль машиниста.
Впрочем, играл он с нами недолго. Бледный и очень худой, Толик вскоре попал в больницу, откуда уже не вернулся. Как шептались потом взрослые, у него нашли множество аскарид, из-за чего случился заворот кишок.
Меня позвали на похороны. В гробу лежал мальчик — совсем белый и совершенно не похожий на того вредного Толика, которого я знал. Вокруг собралось много народа. Мать покойного в порыве горя расстегнула на нём рубашку: сверху донизу его маленький живот был разрезан и грубо зашит большими стежками белых ниток.
Кладбище находилось совсем рядом. Стояла середина мая, солнце светило ярко-ярко, а в воздухе очень сильно, густо пахло свежевыкопанной землей — но этот запах не был тошнотворным. Громкие звуки traурного духового оркестра действовали на моё сознание с огромной, потрясающей силой. Маленький гроб опустили в темноту, и послышались глухие удары комьев о деревянную крышку.
На поминках давали очень вкусную еду: картофельное пюре с мясом, сладкий компот, пирожки с ливером. Была и традиционная поминальная кутья — сладкая рисовая каша с изюмом, и пышные булочки. Всем детям подарили по маленькой ложечке. Стоило Толика похоронить, как мы сразу же о нём позабыли.
Жизнь на улице Больничной
После сильных дождей здесь текли бурные ручьи. Мы с Витькой целыми днями строили из мокрой земли и глины разные запруды. Грязища вокруг стояла ужасная. Как-то раз в этой каше намертво завяз грузовик. Что только ни делал шофёр — подкладывал под колёса доски, брёвна, — всё без толку, пока не приехал трактор и не вытащил его.
Витька, обутый в резиновые сапоги, отважился пройти вдоль забора, где было помельче. Я же смело двинулся прямо посередине дороги и застрял так глубоко, что не мог даже шевельнуться. Проходивший мимо мужчина вытащил меня на сухое место, но мои туфельки так и остались в грязевом плену. Сколько я потом их ни искал, найти так и не смог.
Когда улица наконец просыхала, мы убегали к городскому парку, который находился совсем рядом. Забор во многих местах был сломан, поэтому мальчишкам не составляло никакого труда пробираться на его территорию. В парке стояли танцплощадка и эстрада в виде большой ракушки. По вечерам оттуда далеко разносилась музыка.

К концу зимы я сильно заболел и оказался в больнице. Медсёстры то и дело меняли на мне влажные простыни, делали какие-то процедуры, но те дни я помню смутно.
Как-то раз в нашу палату положили совсем маленького мальчика — ему не было и года. Малыш начал так горько и громко плакать, что я решил его успокоить. Я взял его на руки, но он лишь сильнее закатывался от плача. Я начал его трясти и кружить, надеясь отвлечь, но младенец заходился в крике ещё надрывнее.
Вдруг дверь распахнулась, и вошла высокая, красивая молодая женщина-врач. Она бережно забрала малыша из моих рук и тихо спросила:
— Что же это ты такое делаешь с маленьким? Разве так можно?
В её голосе прозвучало столько искреннего сожаления и укора, что сердце моё сжалось: неужели и правда нельзя так трясти младенца? Я упал на свою кровать, с головой закрылся одеялом, и меня обуял такой жгучий стыд и такое глубокое чувство одиночества, словно я совершил самое ужасное преступление на свете.
Доктор немного поколдовала над малышом, и тот вскоре затих.
Через пару недель я пошёл на поправку. Отца в палату не пускали, и он прямо через окно сообщил мне потрясающую новость: они с мамой будут строить собственный, новый дом! Ему выделили государственный кредит — огромную по тем временам сумму в десять тысяч рублей. Это было настоящее чудо, ведь давали такие деньги далеко не всем. К тому же совсем недавно кадровик строго предупреждал, что за отцом, как за немцем, нужен особый глаз. Но его честный труд и упорство перевесили любые подозрения.

Переезд в Вороновку
 
Нагруженная нашими вещами и домашним скарбом машина, натужно урча, двигалась по пыльному тракту за город. Весеннее солнце нещадно палило землю, но воздух вокруг был ещё прохладным и ясным. В кузове грузовика, устроившись прямо на узлах, сидели мы с младшим братом Бориской и наш отец.
Мне тогда было шесть лет. Я рос в семье русских немцев, родился уже после войны, и мы попали в зауральский город Курган. По-русски я разговаривал ещё плохо, мог изъясняться лишь на нашем диалекте — платдойш. Но бабушки строго-настрого запретили мне говорить по-немецки на людях, поэтому новые слова русских мальчишек и вся их жизнь были мне в диковинку. Я пытливо ловил каждое слово, мне всё казалось ужасно интересным и весёлым.
Мы с Бориской, которому исполнилось всего два с половиной года, с нетерпением и восторгом осматривали окрестности. Мы ехали к своему новому дому, который своими руками строили наши родители.
Сразу же за железнодорожным переездом, слева от грейдерной дороги, насколько хватало глаз, тянулось бесконечное поле. С правой стороны за небольшим озерцом виднелось несколько деревянных домишек, а сразу за ними — кладбище. Затем снова тянулась череда небольших избушек, которая обрывалась четырьмя двухэтажными зданиями. Я узнал, что это был посёлок Малое Чаусово.
Проехав этот посёлок и глубокий овраг за ним, мы увидели длинный ряд домов. Некоторые из них стояли ещё без крыш. Это был посёлок Вороновка, в котором нам отныне и предстояло жить.
Машина съехала на зелёную лужайку и остановилась у большого сарая. Взрослые сразу принялись перетаскивать пожитки внутрь. В этом сарае нашей огромной семье из девяти человек предстояло провести всё лето. Там устроились бабушка (мать отца), её сестра тётя Нюта с пятнадцатилетней дочкой Ниной, отцовская сестра тётя Регина с малюсенькой дочкой Леной, отец, мать и мы с братом.
Мы с Бориской с огромным восторгом принялись осматривать свои новые владения. В большущем сарае, сколоченном из необтёсанных досок и жердей, особо не поиграешь — там было слишком много людей и вещей. А на крышу — и подавно нельзя. Отец строго-настрого запретил мне забираться наверх: очень боялся, что толь, которой покрыли кровлю, порвётся и дождевая вода начнёт бежать внутрь помещения.
Поэтому я вприпрыжку поскакал к нашему строящемуся бревенчатому срубу. Маленький Бориска, забавно косолапя, засеменил следом за мной. Забравшись внутрь сруба, мы стали оглядываться. Гладкие обструганные брёвна ещё не были проконопачены и так сладко пахли свежеошкуренной сосной! Крыши у дома пока не было, и пронзительно-синее небо с чуть заметными перистыми облаками сияло прямо над нашими головами.
Соседи справа и слева уже успели отгородиться заборами. Перед фасадом лежали неошкуренные брёвна, штабеля жердей и огромная куча золотистого песка. Набегавшись и вволю наигравшись в этом песке, мы так устали, что я даже не помню, как мать уложила нас спать.

Новый друг

На следующее утро мы с Бориской с увлечением принялись играть в песке. Конечно, строил в основном я, но и брат, высунув от усердия маленький красненький язычок, прилежно лепил домики из мокрого песка. На самой вершине нашей песчаной кучи красовался величественный дворец, а пониже, вокруг него, стояли дома поменьше. Всё это игрушечное городище мы обнесли мощной крепостной стеной с огромными воротами. Внутри крепости мы проложили дорогу, по которой с урчанием волочили свои «машины» — обычные прямоугольные строительные щепки, которых в избытке хватало среди мусора.
Неожиданно я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Худощавый мальчишка в синей майке и чёрных трусах, на вид примерно моих шести лет, оценивающе и вопросительно глядел на меня своими сине-голубыми глазами. Сзади он был подстрижен наголо, и лишь небольшая, совершенно белая чёлка торчала весёлым клинышком вперёд.
— Чё вы делаете? — спросил он.
В руке у незнакомца был почти доеденный кусок ржаной горбушки и небольшой кусочек сахара. От этого вопроса игра в песке сразу потеряла для меня всякий интерес. Я не знал, что ответить, и лишь продолжал молча водить щепку по песчаной дороге. Дело в том, что отец строго-настрого запрещал нам бегать с хлебом по улице и тем более таскать туда сахар. В нашей семье было заведено, что все ели исключительно дома за столом.
— А я живу вот в той избе, — непринуждённо продолжал маленький незнакомец, указав на стоящее через два дома строение из старых, совсем потемневших от времени брёвен. — Мы её из деревни Галкино перевезли и заново поставили здесь!
Я всё ещё робел, не зная, как себя вести и о чём разговаривать с этим бойким мальчишкой, да и говорить по-русски свободно я тогда ещё толком не умел. Мальчуган тем временем с аппетитом доел хлеб и, задорно глядя на меня, предложил:
— Давай сборемся!
Я в недоумении молчал, совершенно не понимая значения слова «сборемся».
— На сахар! — пояснил пацан и протянул руку с заветным лакомством. — Кто первый окажется на лопатках, тот и проиграл!
Что такое «лопатки», я тоже не знал. Но в послевоенные годы сахар в глазах пацанвы был величайшей ценностью. Я заворожённо посмотрел на белый кусочек, ведь что такое сахар, я прекрасно понимал.
Незнакомый мальчишка расценил мой взгляд как безоговорочное согласие на бой. Аккуратно положив заветное лакомство на бревно, он решительно подошёл ко мне, обхватил подмышки и попытался свалить на землю. От неожиданности я тоже мёртвой хваткой вцепился в незнакомца, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Мы были примерно одного роста и равной силы. Он резко рванул меня в сторону, но, запнувшись, со всего размаху рухнул спиной в песок, увлекая меня за собой. Я, так до конца и не понимая, что происходит, просто лежал сверху на пацане. Наконец мы расцепились и поднялись на ноги. Я вопросительно глядел на него, совершенно не зная, чего ждать дальше.
Мальчишка от жгучей досады, что так глупо упал на лопатки, вдруг громко и горько заревел. Из его больших синих глаз ручьями хлынули слёзы, которые он размазывал по лицу грязной рукой.
— Это нечестно! У меня просто нога подвернулась! — продолжая всхлипывать, он сердито схватил кусок сахара с бревна и засунул его в рот.
Он подержал его там немного, а затем языком вытолкнул за одну щёку, потом — за другую. До меня наконец дошло, что сладкий белый комочек, который сейчас забавно перемещался бугром с одной стороны лица на другую, стремительно тает и скоро исчезнет совсем. Не дожидаясь этого грустного финала, я великодушно произнёс:
— Ешь сахар! Я не хочу!
Я, конечно, и сам бы не отказался от этого сладкого лакомства, но другого благородного выхода из ситуации просто не было. Мальчик моментально перестал реветь. Он постоял ещё немного, с удовольствием доел остатки сахара и деловито буркнул:
— Ну, покедова, мне некогда! Мамка, наверное, заждалась.
Повернувшись, он неторопливо и независимо пошёл к своей хате, беззаботно насвистывая какой-то мотивчик. Так я познакомился с Витей.

Соседи
 
Вскоре я познакомился с нашими соседями. С правой стороны жила семья Москалёвых. Хозяин работал лесником. Используя своё доходное место и потихоньку продавая краденый государственный лес, он очень быстро отстроил себе такой же пятистенок, как и мой отец. Отец часто с горечью вспоминал, что этот участок под строительство сначала выделили именно нашей семье. Место там было повыше и посуше, но хитрому леснику удалось как-то переписать документы на себя. Из-за этого наш дом вместе с огородом оказался расположен чуть ниже его участка, и дожди с дороги текли через нашу землю прямо в низину за огородом.
У Москалёвых было две девчонки — Лиля и Рита. Рита уже окончила первый класс и была писаной красавицей, а Лиле исполнилось одиннадцать. Она была костлявой, слеповато щурила глазки и казалась мне настоящей уродиной. Васька, тоже мой сосед через дом, рассказывал, как слышал, будто их мать страшно орала, когда застала одного нашего шестнадцатилетнего местного бандита на этой Лильке голым. Я тогда вообще ничего не понял: ну, голый так голый, эка невидаль. Витька вот тоже лежал голым на Наде , Ко мне сёстры относились с явным пренебрежением и просто не замечали.
Слева жила семья Чухломиных: дядя Серёжа, тётя Галя, их трёхлетний сын и родители дяди Серёжи. Их курица очень любила нестись у нас во дворе и однажды даже вывела на нашей территории цыплят. Отец хотел было купить их вместе с наседкой у старой Чухломихи, но та загнула такую цену, что родители решили просто купить цыплят на базаре. Тётя Галя была очень красивой молодой женщиной. Когда она ссорилась с мужем, то брала свою огромную пуховую подушку, одеяло и уходила от дяди Серёжи через двор других наших соседей, дяди Володи и тёти Мони, к своим родителям — их дом стоял как раз за их забором.
Тётя Моня и дядя Володя стали моими самыми любимыми соседями на всём белом свете. У них росли две красавицы-дочери: Мария училась в пединституте, а Фрида как раз заканчивала десятый класс. Я обожал приходить к ним в гости. Дядя Володя тоже полюбил меня, шестилетнего пацана, и один раз даже взял с собой в поездку по области. Мы выехали в обед, и, когда проехали километров двенадцать, в песках Белого Яра машина закипела. Мотор раскалился, вода из радиатора выкипела. Дядя Володя не растерялся: взял резиновое ведро, зачерпнул воды из ближайшего болотца, залил радиатор, и мы поехали дальше.
Уже под вечер мы добрались до какого-то районного центра. В местной столовой дядя Володя купил мне макароны с большой котлетой и кисель. А кисель я обожал просто невероятно! Так он мне и свой отдал. Домой мы возвращались глубокой ночью. Подъезжая к Кургану, я увидел в темноте городские огни и во весь голос закричал: «Ура! Мы приехали в Нижний Тагил!» Я ведь в нём родился и другого большого города пока не знал.
Если соседи садились кушать, меня всегда приглашали за стол. Как-то раз дядя Володя с двумя товарищами сидели и выпивали. Но не подумайте, что он пил часто, нет — дядя Володя был убеждённым трезвенником. И вот он говорит мне в шутку: «Ну что, выпьешь с нами?» Я деловито отвечаю: «Выпью!» Взял налитый стакан, где на донышке было немного водки, посмотрел на всех и гордо выдал: «Мой папа не пьёт! А я выпью!» Ох и смеялись же они тогда! Стакан у меня, конечно, сразу забрали.
Дядя Володя и потом часто катал меня на машине. Мы ездили в карьер в соседнем посёлке Малое Чаусово, где грузили песок для строительства города. Со временем в этом карьере образовалось глубокое озеро с чистейшей водой. На его крутом берегу стояла школа №14, в которой я позже окончил восемь классов. И буквально на противоположном берегу, через дом от Лётчиков, жила девочка Таня, которая много лет спустя стала моей любимой женой.


Цыплята

В одно прекрасное солнечное воскресное утро мама поехала на базар и купила там две корзины маленьких жёлтеньких цыплят. Папа сразу сколотил из досок небольшой загон, который мы поставили на зелёную лужайку позади сарая. Сверху он надёжно закрыл его сеткой — от кошек и хищных птиц. Внутри загона соорудили фанерный ящик с вырезанным отверстием, чтобы цыплята могли прятаться там от сильно припекавшего солнца.
Целыми днями оно сияло в пронзительно-синем небе, где весело и звонко раздавались трели жаворонков. Эти птицы кувыркались так высоко в вышине, что мне стоило большого труда разглядеть, где именно они находятся. Но иногда их беззаботные трели резко обрывались, и всё вокруг погружалось в тревожную тишину. Лишь в траве продолжалось монотонное стрекотание кузнечиков, да разноцветные бабочки порхали с одного полевого цветка на другой.
Над широкой степью, которая простиралась от самого тракта до горизонта, в небе появлялись ястребы. Плавно, кругами, то поднимаясь ввысь, то опускаясь ниже и высматривая добычу, в гордом одиночестве парил хищник. Иногда их появлялось сразу два или три. В степи было полным-полно полевых мышей, да и зазевавшихся мелких птиц хватало.
Почуяв беду, наши цыплята, несмотря на спасительную сетку, стремглав бежали к ящику, находя в нём надёжное убежище. Но у многих в посёлке не было таких защищённых загонов. Курицы-наседки свободно гуляли со своими цыплятами по дворам и огородам. Из-за этого время от времени на нашей улице слышались громкие причитания и проклятия поселковых женщин, а в небо тяжело поднимался ястреб с пищащим цыплёнком в когтях. Соседи, заметив это, принимались громко кричать, стучать в железные вёдра, тазы или большие консервные банки. От испуга хищники иногда роняли добычу, но бывало это, увы, редко.
Цыплята росли на удивление быстро. За два-три дня, помимо проса и различных каш, которые им заботливо варили, они подчистую съедали в загоне всю траву, жучков, червячков и кузнечиков. Тогда папа бережно передвигал деревянное сооружение на новое место.
На лужайке за сараем папа соорудил из обломков кирпича уличную печь, аккуратно обмазав её глиной. Она была обустроена чугунной плитой с двумя конфорками для чугунов и невысокой трубой. На этой печке тётя Нюта и варила еду для всей нашей большущей семьи, а заодно и корм для цыплят. Различных щепок и строительных обрезков вокруг было предостаточно, поэтому проблем с топливом у нас никогда не возникало.


Первое озерцо, где научился плавать

Утро было чудесное, но уже чувствовалось, что день будет очень жарким. Мой новый друг Витя прибежал ко мне и прямо с порога спросил:
— Хочешь искупнуться?
Я не знал, что такое «искупнуться», но смело ответил:
— Да!
И он повел меня к небольшому болотцу — бывшей старице Тобола. Ширина нашей речушки составляла не более пятнадцати метров, а в длину она лениво тянулась метров на триста, теряясь в зарослях камыша. На противоположном берегу этого пасторального водоема, зайдя по самое пузо в прохладную воду и лениво отмахиваясь хвостами от назойливых паутов, стояли несколько поселковых коров. Они медленно и жадно пили воду из той же самой заводи.
В воде уже плескалось десятка два ребятишек лет до восьми (ребята постарше и взрослые здесь не купались). Некоторые были без трусов. Витя, скинув одежду, смело пошел переходить речку вброд. Плавать он не умел и, уже стоя на цыпочках на самой середине, крикнул мне:
— Скидай трусы и иди ко мне!
Вода была теплой и очень приятной, но дно, сначала песчаное, очень скоро превратилось в скользкую жижу.
Обычно я ложился на воду лицом вниз, отчаянно греб руками под себя и вовсю булькал ногами, поднимая тучи брызг. В какой-то момент к своему полнейшему восторгу я вдруг отчетливо почувствовал, что плыву! Правда, голова моя при этом оставалась полностью под водой, и дышать я не мог. В общем, именно так, на ощупь, я и научился плавать «по-собачьи» — именно так у местной вороновской пацанвы назывался этот бесхитростный стиль, когда загребаешь воду ладонями под грудь. Витя тоже вскоре научился плавать.
Он хорошо знал окрестности Вороновки и однажды позвал меня на другую, дальнюю старицу под названием «Коровье». Эта протока была совсем иной — глубокой, темной и опасной. Уже через несколько шагов от песчаного берега дно резко уходило из-под ног. Когда Витя осторожно зашел в воду и его начало скрывать с головой, я тут же двинулся за ним. Но далеко от берега, на самую середину, мы отплывать всё же не решались: плавали мы еще довольно неважно, и инстинкт самосохранения держал нас поближе к спасительным прибрежным ивам.
Проплыв несколько метров, Витя вернулся к берегу и стоял по грудь в воде, увязая в топком прибрежном иле. Я же, находившийся совсем рядом, решил проявить глупую мальчишескую смелость и проверить настоящую глубину. Высоко подняв руки над головой, я шагнул вперед и сразу пошел ко дну.
Вода сомкнулась над макушкой, и в тот же миг меня пронзил дикий, парализующий ужас: как выплыть обратно, я совершенно не знал! Ведь до этого момента я барахтался исключительно в мелком, безопасном водоеме, где в любую секунду мог просто встать ногами на твердую землю.
В легких стремительно кончался воздух. Я отчаянно и вслепую забил руками, задыхаясь и уже теряя сознание, как вдруг мои судорожно растопыренные пальцы наткнулись на чью-то крепкую ладонь. Это был Витя. Одним мощным рывком он подтянул меня к себе, и я наконец ощутил под ногами дно. По сути, в тот знойный летний день Витя Гребенщиков спас мне жизнь. Еще неизвестно, сумел бы я выкарабкаться из того темного омута самостоятельно, если бы не эта вовремя и молниеносно протянутая рука друга.

Первая рыбалка!

Как-то раз Витька деловито заявляет :
— Пошли на Маячок рыбачить!
— Как рыбачить? У меня же и удочки-то нет! — удивился я.
— Да там на месте и сделаем! — отмахнулся Витька. — Пошли быстрее, пацаны уже все там!
Добежав до первого переулка и свернув направо,  мы миновали три улицы и оказались на небольшом поле, которое круто обрывалось к старице, называвшейся ласково и уменьшительно — Маячок.
 С высоты бугр была видна мелкая старица, в которой так любили плескаться мы. и изумительной красоты, украшенная плакучими ивами неширокая заводь. Буйная, высокая зелёная трава стеной росла по крутому, а в некоторых местах и вовсе отвесному берегу.
Сквозь тонкие высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; жёлтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесённый бог знает откуда колос пшеницы наливался в самой гуще.
Воздух был наполнен десятками разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и устремив глаза в траву. Крик многочисленных домашних гусей и уток отдавался бог весть на каком дальнем озере. Из травы и из-за огромных тополей, растущих то тут, то там, подымались мерными взмахами чайки и роскошно купались в синих волнах воздуха. Вон одна пропала в вышине и теперь мелькает лишь едва заметной чёрной точкой. Вон она перевернулась крылами и блеснула на солнце... До чего же прекрасная картина развернулась перед ними!
За Маячком, километров на пять вдаль, простиралось поле, которое было метров на десять ниже по отношению к тому холму, на котором стояли мальчишки.

С бугра хорошо был виден большой, в несколько пролётов, железнодорожный мост через реку Тобол, который круглосуточно охранялся солдатами. По мосту очень часто с грохотом проходили длиннющие составы с вагонами. Это была знаменитая Транссибирская магистраль, по которой поезда уходили дальше, на самый Дальний Восток.
Мы спустились по тропе, к ивам.  Витька   ловко срезал ножом большую ровную ветку. Обрезав мелкие сучки, он привязал к концу хлыста кусок белой суровой нитки с маленьким крючком.
— На, держи нож! — сказал Витька.
Я тоже срезал такую же ветку и прязал нитку к крючку и удилищу.
Витька осторожно раздвигая палкой крапиву , начал собирать под листвой дождевых червячков.
— Осторожней, она кусается! — предупредил он меня.
В том, как может кусаться эта не имеющая зубов и такая безобидная на вид трава, я убедился очень скоро. Да и комары тучей набросились на нас.
Набрав пол  консервной банки  червей, искусанные крапивой и комарами, но абсолютно счастливые, мы наконец выбрались из чащи на открытый берег речки.
На узкой тропинке, которая тянулась вдоль самой старицы, уже сидело несколько мальчишек.
 Одни были сверстниками нам, другие — чуть постарше. Их поплавки неподвижно замерли среди больших глянцевых листьев кувшинок. Витя ловко насадил червяка на крючок и точным взмахом забросил его в воду.
Я, разместившись чуть сбоку на довольно крутом травянистом склоне, тоже отчаянно пытался закинуть свою снасть, но  ничего не получалось. Обычная нитка с крючком была слишком лёгкими, удилище гнулось, и они постоянно запутывалась в прибрежной траве и мелких кустиках. Да и боялся я очень сорваться в воду и утонуть. Вода в Маячке была прозрачной, и было отчётливо видно, как илистое дно резко уходит в пугающую глубину. Этот водоём действительно славился крутым нравом, и, как приглушённо рассказывали пацаны, время от времени в нём кто-нибудь тонул.
Пацаны сидели в глубоком молчании. Если кто-то от нетерпения начинал ёрзать или шуршать травой, на него тут же сердито цыкали:
— Тихо ты! Не пугай рыбу!
Так они просидели час, затем второй. Но капризная рыба никак не хотела клевать. Солнце между тем жарило всё сильнее и сильнее. Вскоре с окрестных полей с громким гудением прилетели крупные, жёлтые в чёрную полоску оводы.
Укусы назойливых комаров ещё можно было как-то перетерпеть. Я уже не раз  наблюдал, как комар, примостившись на руке или ноге и вонзив свой тонкий хоботок под кожу, постепенно наливался кровью и становился похож на красный шарик. Но нападение овода вынести было решительно невозможно. Жуткая, обжигающая, пронзительная боль мгновенно пронзала укушенное место. Едва в воздухе появлялись эти зловещие насекомые, как мальчишки сразу же суматошно принимались от них отбиваться.

Один мальчишка поймал овода, ловко вставил ему в брюшко маленький стебелёк соломы и подбросил в воздух. Овод, натужно шелестя крыльями, скрылся в стороне поля.
— Теперь другие не прилетят! — авторитетно заявил он.
Вдруг по тропинке со стороны посёлка Малое Чаусово к реке спустилась шумная компания ребят. С криками, истошно визжа и высоко расплёскивая воду, они с разбегу кинулись в старицу и начали дурачиться.
— Ну какая теперь рыбалка? — разочарованно протянул кто-то из наших.
— Накостылять бы им хорошенько! — злобно буркнул другой.
— Ага, как же! Дашь им взбучку... С ними сам Потаскуев-маленький, а его старший братан сейчас в колонии сидит!
Вороновские пацаны вполголоса возмущались, но открыто ссориться с малочаусовскими явно не хотели. Это место на реке считалось нейтральным, и никто не мог заявлять на него свои исключительные права. Да и пришедшие пацаны объективно были старше и намного сильнее. Недовольные, усталые и так и не поймавшие ни одной рыбешки, вороновские мальчишки побрели по домам.

Глава 14. Надька

На следующее теплое и солнечное утро ко мне прибежал Витя. Было видно, что он очень торопится:
— Е...ться хочешь?
Сказано это было так, что сразу стало понятно: второй раз Витя звать не будет. И если я сейчас не пойду, то сам же останусь виноват, что отказался от чего-то важного.
— Хочу! — ответил я.
— Тогда побежали быстрей!
Витя стрелой пустился вдоль улицы к оврагу, а я припустил за ним.
Мы прибежали к первому дому, за которым и начинались овраги. Это были огромные ямы, вымытые Тоболом за долгие годы. Весной полые воды бурно заливали через грейдер всю степь вместе с находившимся на ней аэропортом. Там я увидел стоящую девочку лет пяти. Она была в простом ситцевом платьице, а волосы её были заплетены в две косички. При появлении мальчишек она не выказала никакой радости — просто стояла и молча ждала.
Поравнявшись с ней, Витя коротко бросил:
— Пошли!
Спотыкаясь о жесткие кочки и проваливаясь в колдобины, вся наша компания спустилась на самое дно оврага.
— Ложись! — скомандовал девчонке Витя.
Она послушно опустилась на поросший свежей зеленой травкой склон.
— Снимай трусы!
Не вставая, прямо в пыльных, сбитых сандалиях, она покорно принялась стаскивать с себя трусики. Когда она справилась с этим делом и осталась молча лежать на спине, Витя быстрым движением скинул свои черные трусы и швырнул их в сторону. Собственно, кроме них на нем ничего и не было. Он лег на девчонку и, сделав несколько коротких, конвульсивных движений, тут же поднялся на ноги.
— А теперь ты! — приказал Витя.
Я стоял рядом и решительно не мог понять, что же сейчас происходит. Ну, если бы просто заглянуть под платьице, которое прикрывало ножки этой девчонки, то это, конечно, могло быть любопытно и интересно. Но даже на такое я никогда бы не отважился в присутствии кого-то другого, потому что твердо считал: про это тайное, робкое желание увидеть скрытое под подолом никто никогда не должен знать. Всё же остальное, случившееся только что на моих глазах, вызывало у меня лишь полное, глубокое недоумение.
По Витиному примеру я послушно стащил с себя трусы, но так и остался стоять рядом с девочкой. Я мучительно размышлял, для чего всё это нужно, и просто не знал, что делать дальше. А Надька даже не шелохнулась — она лежала совершенно спокойно и с чисто детским, отрешенным любопытством рассматривала крошечные цветочки и листики на сорванном ею стебельке.
Прекрасное, теплое, солнечное утро с пронзительно голубым, глубоким небом наблюдало за этой картиной. Вокруг нас, в густой траве, жизнь буквально била ключом: вились тысячи мошек и мушек, копошились разноцветные букашки, а на луговых цветах лениво расправляли крылья яркие бабочки. Весь этот огромный, живой мир был наполнен божественной тишиной, которая, казалось, должна была длиться здесь вечно.
И вдруг эту первозданную тишину безжалостно раскололи резкие, пронзительные звуки пионерского горна и дробный грохот барабана. С противоположной стороны в овраг, ломя кусты и сильно шумя, начал спускаться пионерский отряд. Впереди они тащили тяжелые ручные телеги. Оказалось, местная пионерия вышла на сбор металлолома, который жители окрестных домов годами сбрасывали в одну из дальних ям.
— Бежим отсюда! — испуганно прикрикнул Витя. Он-то свои трусы уже успел натянуть обратно.
Вся наша компания в панике бросилась врассыпную. Мы вихрем взлетели по склону оврага и припустили вверх по улице, к спасительным стенам родных домов. Свои трусы я и моя маленькая спутница даже не пытались надеть на бегу — мы просто крепко, до побелевших пальцев, сжимали их в руках.
Эту девочку звали Надя.

День рождения.

Как-то утром во двор прибегает запыхавшийся Витька и с порога спрашивает :
— Тебя пригласили на день рождения?
Я мало того что не знал, что вообще такое «день рождения», но в свои шесть лет не знал сколько мне исполнилось лет. И это ужа начало раздражать  отца.
Как-то раз, придя уставшим с работы, отец  спросил меня:
— Сколько тебе лет?
Я растерянно молчал, не зная, что ответить.
— Сколько тебе лет, я тебя спрашиваю?! Тебе осенью уже в школу идти, а ты до сих пор не знаешь, сколько тебе лет?
Отец раздражался всё больше и больше. Я продолжал упорно молчать, разглядывая свои босые ноги. Видя это и искренне желая разрядить накалившуюся обстановку, маленькая и добрая бабушка, стоявшая тут же рядом с матерью, стала тихонько, одними губами подсказывать внуку:
— Шшшшееесть!.. Шшшеесть!..
Я обрадовался такой явной подсказке и громко, на весь двор крикнул:
— Шетыре!
Глаза отца от такого ответа засверкали ещё грознее:
— Сколько?!
Не зная, как спасти себя от неминуемого наказания, я с полным отчаянием в голосе выпалил:
— С гаком!
Напряжение тут же спало, и все присутствующие весело и дружно расхохотались.

И вот теперь Витька деловито допрашивает его, пригласили ли его кто нибудь на день рождения.
Впрочем, Витя, будучи доброй душой, быстро и популярно объяснил мне, что вообще такое «день рождения». Рассказал, что праздник этот сегодня у Лильки, что там будут вкусно кормить и обязательно дадут конфет. Ну а так как меня никто из соседей не приглашал, то Витька со спокойной совестью убежал на торжество, оставив меня сидеть во дворе и делать всё, что вздумается.
А что тут делать? Отец со старшим братом Харди высоко на крыше споро приколачивали доски. Мать вовсю стирала бельё в большом корыте. Тётя Нюта на лужайке у печки варила очередной обед для их огромной семьи. Почувствовав себя в этот момент абсолютно никому не нужным, я стал бесцельно слоняться из одного угла двора в другой.
Вдруг громкий голос матери вернул меня к реальной жизни:
— Лёня, иди скорее сюда! Бери вот это маленькое ведёрко, налей в него чистой воды и сходи напои цыплят!
Теперь ,вместо Харди, меня стали звать Лёня. Курган чисто русский город  и бабушка с тётей Нютой очень боялись на улице говорить по немецки. А уж имя Харди было явно страным среди , Колек. Ванек Витек
Делать нечего, поручение нужно выполнять. Я   наполнил ведёрко водой и неторопливо пошёл мимо тёти Нюты, через пыльный грейдер прямо в степь, где в деревянном загончике нетерпеливо попискивали цыплята.
Я нес ведро и вспомнил, как кто-то из старших пацанов на улице рассказывал удивительную вещь. Якобы если начать быстро вращать ведро с водой вокруг себя на вытянутой руке, то вода ни за что не выльется наружу, сколько бы ты её ни крутил! И что её там мёртвой хваткой держит какая-то неведомая, таинственная сила.
Я стал потихоньку кружиться на месте, удерживая ведро. Это было очень забавно! Ведро заметно наклонилось, но вода из него почему-то не выливалась. Всё быстрее и быстрее я вращался , всё сильнее кренилось ведро, а чудо-сила продолжала удерживать воду внутри. Увлёкшись процессом, я оступился и со всего размаху грохнулся на землю. Уже падая, я отчаянно пытался спасти живительную влагу, но, как я ни старался, в ведёрке осталось от силы не больше четверти.
Делать нечего, возвращаться назад за новой порцией было стыдно, да и какая-то часть воды в ведре всё-таки сохранилась.  Вылил остатки в невысокую широкую консервную банку, присел рядом и стал наблюдать за цыплятами.
   Опустив крошечные клювики в воду и набрав её, они забавно задирали головы кверху, смешно двигая горлышком, чтобы проглотить крохотные капельки.
Дома меня ждал суровый гнев тёти Нюты.
— Где вода? — строго спросила она.
— Так цыплятам же унёс!
— Это надо же... Вылил по дороге воду и пошёл к цыплятам с практически пустым ведром! Надо же было до такого додуматься! Ты кого обмануть собираешься, а? Я ведь всё прекрасно видела со своего места, да и твой папа с братом всё до единой капли разглядели с крыши! Сейчас же бери ведро и иди снова.
Тётя Нюта на меня  никогда не кричала. Да и вообще, кажется, она ни разу в жизни ни на кого не повысила голос. Это была удивительно интеллигентная женщина, окончившая благородную гимназию ещё при царе.
Расстроенный и несправедливо обвинённый в умышленном коварстве, я молча унёс цыплятам ещё одно — теперь уже полное — ведро воды. Вернувшись, я обиженно спрятался за домом, где буйно разрослись огромные лопухи и высокая густая трава. Через узкую щель в заборе  было отлично видно всё, что происходило на соседском дворе у Лильки, да и сам дом с окнами отсюда прекрасно просматривался.


Первый враг на всю жизнь.

Вдруг прямо перед ним из лопухов вынырнул предовольнейший Витька. Он сыто погладил себя по животу и похвастался:
— Ох и вкусно же меня там покормили! Настоящий борщ давали, макароны и огромные котлеты-и-и!!!
— Ну а потом они огурцы нам дали и по стакану молока! — заговорщически прошептал Витька. — А я что, дурак, что ли, огурцы с молоком есть? Обдристаться же можно! До сортира добежать не успеешь!
— А что, их мать с отцом тоже огурцы с молоком лупят? — озадаченно спросил я.
— Не знаю! Отца их у них дома нет, а тётя Люба только успевает нам новые порции подтаскивать.
Сказав это, Витька весело убежал обратно к соседям продолжать празднование.
Витькино сообщение не на шутку поразило меня. Я тут же живо представил себе картину, как пучеглазая Лилька, её красавица-сестра Ритка и все остальные их гости с искажёнными от ужаса физиономиями наперегонки бегут к деревянному туалету, стоявшему в самом углу двора. «Добегут или не успеют?» — мстительно размечтался я.
Но на соседском дворе ничего подобного не происходило. Время шло. Даже наоборот: в доме настежь открыли створки окон, и оттуда на улицу громко полилась музыка из патефона. Коварные огурцы пока явно не действовали.
Я от скуки вышел со двора на улицу и стал демонстративно прохаживаться взад-вперёд прямо перед раскрытыми окнами. Весёлая, озорная плясовая песня в неподражаемом исполнении Лидии Руслановой заполнила своими мощными звуками всё окружающее пространство. На меня от гостей соседского дома ни малейшего внимания — весёлая гулянка в доме шла своим чередом. Из-за коротких приоткрытых занавесок время от времени мелькали  головы мальчишек и девчонок.
На смену плясовым уже другие, протяжные народные песни стали заволакивать своими звуками окрестности Вороновки, но из дома всё так же никто не выбегал и в панике не рвался к деревянному домику-туалету. Входную дверь соседа и пол-огорода Я по-прежнему не выпускал из зоны своего бдительного внимания.
Наконец, надоев ходить абсолютно незамеченным вдоль этих праздничных окон, я сначала  тихонько стал напевать ехидные детские дразнилки, которые некогда подслушал у уличных ребятишек:
— Женихи и невесты сляпаны из теста! Кислым молоком облиты, чтоб не были сердиты!
В том, что там, за праздничными занавесками, сидели женихи и невесты, у меня не было ни малейшего сомнения. Но не это было главным. Главным оставались молоко и огурцы. А ещё важнее было узнать: когда же наконец эта чёртова смесь даст им жару и пару? И именно эти заветные слова должны были прозвучать в моей обличительной песне.
Творчески развивая эту тему, я всё громче и громче, с различными озорными вариациями стал распевать под окнами. В конце концов у меня начало выходить удивительно складно:
— Женихи и невесты сляпаны из теста! Едят огурцы с молоком, дрищут сраным кипятком!
Может быть, я ещё больше улучшил бы свою дразнилку, но вдруг из-за занавески высунулась разгневанная, пунцовая физиономия мальчишки, который с угрозой и злобой заорал на всю улицу:
— Если ты сейчас же не прекратишь, то очень сильно об этом пожалеешь! Ты понял меня?!
И голова пацана мгновенно скрылась в глубине комнаты.

Петь и дальше шпионить за чужим домом мне сразу расхотелось. Я искренне не мог понять, почему этот мальчишка так яростно на меня набросился.
В моей семье никто и никогда не произносил абсолютно никаких бранных или грубых слов. Ни любимая бабушка, которая преподавала в школе немецкий язык, ни добрая тётя Нюта, писавшая в молодости прекрасные стихи как на немецком, так и на русском, ни  отец, ни  мама.
Из взрослых никто не стал бы у меня допытываться: «Как у тебя дела?» Да и сам я ни за что не решился бы рассказать им об этом неудавшемся дне рождения и уж тем более о своей сочинённой частушке. Интуитивно я чувствовал, что стихи получились не такими уж хорошими и благородными.
Погружённый в свои непростые мальчишечьи думы, я медленно побрёл по пыльной улице, свернул в глухой переулок и пошёл в обход, делая большой круг по направлению к своему дому.
Он шёл вдоль высокого дощатого забора. Слева тянулся пустырь, густо заросший дикой высокой травой. Вдруг из-за угла мне навстречу неожиданно вывернул примерно равный по росту мальчишка. Поравнявшись со мной, он нагло преградил мне дорогу.
— Ага, попался! — злорадно процедил пацан.
Видя этого злого, полного мести пацана и совершенно ничего не понимая, я сильно испугался. Ноги у меня затряслись от страха, а душа, казалось, куда-то унеслась.
— Я покажу тебе, где раки зимуют! — угрожающе процедил незнакомец.
Пацан с силой ударил кулаком меня по лицу. Я инстинктивно отпрянул в сторону, и поэтому удар пришёлся сбоку, чуть ниже правого глаза.
— Это тебе за женихов!
Я совершенно не умел драться, да и вообще не знал, как это надо делать. Я и драк-то в своей жизни ни разу нигде не видел — отец и мать мне об этом никогда не рассказывали. Почему этот мальчишка так зол и что ему вообще нужно? Какие ещё «раки» и где они зимуют?
Я попятился задом, отступая, а нападавший продолжал наступать, выискивая удобный момент для следующего выпада.
— А это тебе за «сраный кипяток»!
Новый точный удар болезненно рассёк нижнюю губу. Появилась солоноватая кровь. До меня наконец-то стало доходить: это и был тот самый мальчишка, который только что грозился из-за занавески!
Наконец хулиган решил, что на первый раз с меня достаточно. Глядя на меня свысока и презрительно сплёвывая, он бросил:
— Ну что, теперь всё понял, фашистская харя? Катись колбаской по Малой Спасской!
Так у меня появился первый в жизни настоящий враг. Это был Славка, старший брат соседской Надьки.

Рыбалка с братишкой

Та первая рыбалка с Витей не оставила меня равнодушным к этому интересному занятию. У отца были две бамбуковые удочки с очень короткой леской и крючками. В один из дней я решил взять Бориску с собой на реку. Накопав червей, мы отправились на берег Тобола.
Рыба, конечно же, не клевала. Да и как ей было клевать, если леска была всего метра три длиной, а как правильно рыбачить, мне никто толком не показывал. Закинув крючки, мы стали ждать. Вскоре зарядил мелкий дождик. Сколько мы ни вытаскивали снасти, червяков на крючках уже не оказывалось — их просто смывало или незаметно объедала мелочь.
Позади нас высился отвесный глиняный берег. В этой стене была маленькая норка, куда Бориска, спасаясь от дождя, умудрился спрятаться. Наблюдая за ним, я тоже решил вырыть себе нору рядом и принялся ковырять глину палками. Бориска тоже усердно углублялся в свою норку, и дело у него шло довольно шустро. Вдруг я услышал глухой рокот и с ужасом увидел, как огромные куски глиняной стены вместе с братом обвалились и с шумом покатились прямо в Тобол.
Я страшно испугался, ведь всегда сильно переживал за своего маленького брата. Земля уходила в бурлящие глубины реки, и вдруг среди этой катящейся массы я увидел торчащую ногу Бориски — сам он медленно сползал вместе с оползнем в воду. Я бросился к нему, мёртвой хваткой уцепился за ногу и вытащил брата из завала. Он весь промок, был с ног до головы в грязи и немного оглушён, но, главное, остался целым и невредимым.
Родители строго-настрого запретили нам купаться в самом Тоболе. Река таила в себе смертельную опасность: каждый год в её водах гибло больше десятка человек. Виной тому были коварные омуты, водовороты и ледяные подземные ключи, бившие со дна.
Как-то раз, когда мы бежали по мелководью вдоль берега, маленький Борик случайно угодил в один из таких скрытых под водой родников. Земля вмиг ушла у него из-под ног, и братик моментально провалился с головой — наружу торчали только его беззащитные детские ручки. К счастью, рядом оказался Славка Трофимов.
Славка был моим злейшим врагом. Позже, после дня рождения Лильки, он подкараулил меня в глухом переулке, обозвал «фашистской харей» и до крови разбил губу. Я ненавидел его всем сердцем и втайне боялся, даже когда уже стал двадцатилетним парнем. И надо же было случиться такому, что именно этот человек среагировал мгновенно. Он подскочил и буквально выдернул Бориса из опасной пучины, не раздумывая ни секунды и спас жизнь моему родному брату.

Я люблю Сталина.

В детстве я не задумывался над тем, откуда я родом. В шесть лет, придя однажды из садика, я во весь голос запел:
— Я маленькая девочка, играю и пою, я Сталина не видела, но я его люблю!
Мой дядя Леонард, в честь которого меня и назвали, с гневом оборвал:
— Какая же ты девочка? Сейчас же прекрати!
Я был поражен. Мой добрейший дядя, всегда улыбающийся, с благородными, интеллигентными чертами лица, просто был вне себя.
Он бывал у нас часто. Очень любил подначивать моего отца, и тогда папа начинал строить гримасы, разыгрывать шутливые пантомимы. Ему безумно нравилось смешить брата, ведь тот хохотал заразительно, мило и от души. В разгаре этих мини-спектаклей дядя подавал реплики, буквально захлебываясь от смеха и предвкушения:
— Волди! — (Отца звали Волдемар, но в России все величали Владимиром). — А вот это ты можешь?
Отец реагировал мгновенно, и тут же разворачивалось новое действие. Задрав штанины, он лихо прыгал сквозь веревки с сохнущим бельем, сигал с сарая и корчил забавные рожицы. Мог запросто взобраться по огромному клену на крышу дома! Нам, пацанам, подобные трюки строго-настрого запрещались — ни на сарай, ни на крышу отец лезть не разрешал. Сам же он однажды даже спрыгнул с нее на землю. А как-то раз без помощи рук, балансируя, взбежал наверх по приставной стремянке! Дядя, конечно, по крышам не лазил и через веревки не скакал. Он оставался благодарным зрителем и сценаристом, получавшим от этого стихийного театра безмерное удовольствие и счастье
Мама наблюдала за этими безумными прыжками через бельевые веревки и кульбитами с крыш молча. Конечно, она не оставалась равнодушной, но перечить отцу не решалась. Да и некогда ей было подолгу следить за этим баловством — домашние дела никогда не заканчивались, и среди вечных забот ей было совсем не до смеха.
В своих пантомимах отец часто использовал подручные предметы. К примеру, мог схватить штатив от фотоаппарата, с которым приходил дядя. Направив одну из ног треноги в небо прямо с открытой веранды, папа начинал изображать увлеченного астронома. С абсолютно серьезным, нарочито глуповатым лицом он пытался разглядеть звезды. Когда «открытия» не удавались, его физиономия принимала уморительно недоуменное выражение. Отец изгибался в самых немыслимых позах, чтобы получше настроить свой импровизированный «телескоп»: даже нагибался и, засунув голову между ног, продолжал упорно изучать небосвод — якобы так видимость становилась четче. Его брат Харди (так папа ласково называл Леонарда) просто покатывался со смеху, беспрестанно щелкая затвором.
Позже рождались снимки. И эти кадры были настоящими шедеврами! Дядя вообще являлся главным летописцем нашей родни, а его работы выглядели как подлинные произведения искусства. Я по-настоящему ему завидовал. Оставаясь фотографом-любителем, дядя подходил к делу с высочайшим профессионализмом. У него хранилась толстая книга, где подробно описывались все секреты съемки и проявления пленки. Он безупречно рассчитывал выдержку, ювелирно выставлял диафрагму, досконально разбирался в фотобумаге и химикатах. Среди его работ невозможно было отыскать брак — дядя был перфекционистом до мозга костей. За что бы он ни брался, всё делал аккуратно, изящно и на века.
В разгар этого веселья на крыльцо обычно выходила бабушка — их мать, маленькая, интеллигентная и очень милая старушка. Она нежно напутствовала:
— Дети! Только не разбейтесь! Осторожно! Скоро будем кушать!
И, любовно глядя на своих сыновей, которым было уже под сорок, бабушка уходила обратно на кухню — творить для всех, а особенно для своих мальчиков, их любимые угощения. Братья бесконечно любили друг друга, и эта преданность росла из самого детства. Я, пожалуй, больше не встречал в жизни братьев, которые бы так же трепетно заботились друг о друге.
Правда, в тот день отец тоже остался мной недоволен. До моей дурацкой песни они с дядей весело хохотали, шутили о чем-то своем, но теперь им стало не до смеха. Срочно выпроводив меня из комнаты, они начали вполголоса о чем-то переговариваться. Я долго не мог взять в толк, почему дядя так резко среагировал на эту, казалось бы, невинную детскую песенку. Да, я не девочка, но к чему такой гнев?
Бабушка жила с нами. Ей принадлежала крохотная комнатушка — всего восемь квадратных метров. Она уже находилась на пенсии. В молодости бабуля окончила гимназию с золотой медалью, и это, в общем-то, было всё её официальное образование. После войны она работала учителем немецкого языка. Пенсию получала крошечную.
Вечером, когда вся семья собиралась за большим столом, она аккуратно разливала первое по тарелкам и с легким трепетом спрашивала отца:
— Ну как, Володя, суп? Вкусный?
— Да, мамочка! — неизменно отвечал он. — Суп просто изумительный!
И это было чистой правдой: даже постный суп без грамма мяса бабушка умела сварить восхитительно. Она колдовала над кастрюлями — что-то обжаривала, терла, смешивала, превращая самые простые, скромные продукты в объедение. Конечно, кормила она нас не только супами. Бабушка пекла потрясающие пирожки с ливером, картошкой, луком и яйцом, варила ароматные компоты, а по праздникам устраивала настоящий пир. До сих пор помню её пироги с повидлом из нежнейшего сладкого теста, украшенные витыми косичками, а также покрытых глазурью сахарных зайчиков, птичек и пышные булочки.
Но главным её шедевром был национальный немецкий пирог — Рибелплац. Бабуля замешивала сладкое тесто, а сверху посыпала его хрустящими тертыми кусочками, приготовленными по особому, секретному рецепту. Точных пропорций я не знаю, но, кажется, туда шли мука, сгущенное молоко, яичные желтки и сливочное масло... Полный секрет бабушка унесла с собой, но неповторимый, нежный вкус этого пирога остался со мной навечно
Пельменей бабушка никогда не лепила. Во-первых, в доме попросту не водилось мяса, а во-вторых, родилась она на Украине, поэтому чаще всего баловала нас варениками с творогом или картошкой. Да и много чего еще она готовила, просто сейчас, спустя годы, вспомнить трудно. Бабушка уехала от нас, когда мне исполнилось лет десять — переселилась к своей дочери Регине, у которой и прожила почти до самой смерти.
Ела она совсем мало: нальёт себе один черпак супа да съест четвертинку хлеба — вот и весь обед. Вечером всегда складывала в стаканчик свои зубные протезы. Мне она объясняла, что потеряла зубы еще в молодости, потому что чистила их угольным порошком — зубной пасты тогда и в помине не было. Делала она это настолько усердно, что быстро стёрла эмаль, после чего зубы начали крошиться и разрушаться.
Ещё с нами жила тётя Нюта со своей приёмной дочерью Ниной Белотеловой. Тётя Нюта была родной сестрой моей бабушки Елены. Она тоже в своё время окончила гимназию. Её жениха убили в Гражданскую войну, и больше она никого не смогла полюбить, хотя ухажёры за ней вились знатные, даже из числа красных командиров. Так и осталась на всю жизнь старой девой, как тогда говорили. В молодости тётя Нюта жила в Москве, работала секретарём-машинисткой в каком-то советском ведомстве, а позже — домоправительницей у крупного партийного деятеля.
Но во время войны её, немку, забрали в трудармию. Там, на соляных озёрах, в ледяной воде до глубокой осени она босиком собирала соль деревянными граблями. От этой каторжной работы пальцы на её ногах скрючились и намертво переплелись. Тётя Нюта никак не могла подобрать себе обувь, ноги постоянно ныли, и она без конца мазала их целебными снадобьями.
Всего в их семье было семеро детей — два брата и пять сестёр. Обоих братьев унесла безжалостная эпоха. Александр Гардер в 1937 году был расстрелян в городе Балашове в возрасте сорока трёх лет. Пока я знаю о нём мало, но сохранились источники, где можно восстановить его судьбу подробнее. Второй брат, Бернхард, умер от голода и болезней, подорвав здоровье в той же трудармии
Первый набор в трудармию — примерно сорок тысяч человек — полностью погиб от голода и непосильной работы на лесозаготовках и рытье котлованов под фундаменты заводов. Условия содержания там были ничем не лучше, чем в фашистских концлагерях, а порой даже хуже. Людей заставляли трудиться до полного истощения организма. Еды выдавали ничтожно мало, одежду не выделяли — донашивали то, в чём приехали, а в землянках стоял страшный холод. Зачастую трудармейцев выкидывали в чистое поле, где среди суровой Сибири они должны были сами, прямо в снегу, сооружать себе хоть какое-то подобие жилья.
От гитлеровских лагерей это место отличалось лишь отсутствием крематориев. Но их заменяли болота, куда сбрасывали десятки тысяч обледенелых тел. Зимой трупы подолгу лежали штабелями под открытым небом. Хоронили просто и дёшево: если имелась техника, бульдозерами сталкивали мертвецов в болотную жижу, и всё. Выжить в таком аду казалось нереальным — в обычной тюрьме шансов остаться в живых было несравнимо больше. Но советские немцы оставались исключительно законопослушными и трудолюбивыми. Они работали до последнего вздоха, и первыми погибали самые рослые и сильные.
Бернхард , старший брат бабушки, как раз и был таким — высоким, статным красавцем. Ему "повезло" лишь в одном: его списали как "доходягу", то есть как человека, окончательно непригодного для работы и жизни. Такое "счастье" — уехать домой умирать — выпадало очень немногим. Вот в числе таких обречённых счастливчиков и оказался Бернхард.
Через неделю после возвращения к родным он скончался. Да и как могло быть иначе? Семья, к которой он приехал, сама едва держалась от голода, причём далеко не в родных стенах. Из собственных домов их выкинули в первые же дни войны, раскидав и раздав в бескрайних степях Казахстана, Узбекистана, Киргизии и суровой Сибири.
Те первые наборы — около сорока тысяч человек — погибли целиком. Это позже, к 1943 году, условия содержания и снабжения чуть-чуть улучшились, и смертность перестала быть настолько катастрофической. Тот страшный период подробно описали мои отец и мама, а я бережно собрал их рассказы в отдельную книгу, назвав её "Воспоминания моих родителей".
Вслед за братьями в семье Гардер подрастали девочки. Старшей была моя бабушка Елена, за ней шли Нюта, Мария, Луиза и, наконец, самая младшая — Элла. Судьба этих прекрасных девушек оказалась трагичной. Лишь одной Луизе улыбнулась удача: она прожила долгую жизнь в достатке и любви, окруженная заботливыми детьми. Ей повезло только потому, что еще совсем юной она успела уехать в Канаду. Остальных же безжалостно раздавило колесо советской истории.
Так почему же тогда так сильно разгневался мой добрейший дядюшка Леонард? Да потому, что в его глазах я, сам того не ведая, стал предателем памяти собственных дедов, дядей и тёть. Я, их потомок, посмел во весь голос заявить, что люблю Сталина! Люблю человека, который лишил мою семью родины, дома и самой жизни.

Первая оценка

Жаркое лето пролетело незаметно, и мне  пришло время идти в первый класс. наш новый  дом стоял  под надёжной крышей, а сосед, живший через несколько домов, за хорошие деньги и обед, который для него варила тётя Нюта,  сложил большую русскую печь. Эта печь  многие годы обогревала дом .сушила мокрую одежду и в ней готовили для семьи пищу.
Двор за лето совершенно преобразился. Тётя Нюта посадила вдоль аккуратных дорожек цветы, а также сделала большую круглую клумбу из обломков кирпичей, которые заботливо побелила извёсткой. Также она посадила помидоры, морковь и разную полезную огородную мелочь.
Настоящее море цветов теперь окружало наш новый дом. Это были терпко пахнущие бархатцы, яркие васильки, львиный зев, крупные ромашки и нежные анютины глазки. А по вечерам чудесный, густой запах ночных фиалок буквально заливал всё пространство вокруг.
Мне купили настоящую школьную форму: новенький ремень с большой блестящей бляхой и строгую фуражку с кокардой. Купили и первый портфель, внутри которого лежали карандаши, деревянный пенал и чистые тетрадки. Всё это пахло как-то по-особенному, необычно — всё было новенькое, чистенькое, нетронутое.
Первого сентября начались долгожданные занятия. Класс состоял в основном из мальчишек и девчонок, которые жили здесь же, в Вороновке. В первый класс вместе со мной пошли учиться  друг Витя и заклятый враг Славка. Молоденькая учительница Нина Григорьевна стала для меня первой наставницей. Она терпеливо учила детей писать и читать. Для самой Нины Григорьевны это тоже был самый первый класс в жизни, который она взяла под руководство сразу после окончания педагогического училища.
Стол в доме пока был только один, и стоял он на кухне. На нём постоянно что-нибудь чистилось, резалось или готовилось. Поэтому я, прибежав из школы, сразу же устраивался прямо на полу и там принимался за домашние уроки. Я так сильно, до дрожи в пальцах, давил на карандаш при написании различных кружочков и палочек, что нередко с треском протыкал бумагу тетради, и грифель с размаху проваливался в большие щели между толстыми досками пола.
Отец хоть и успел постелить деревянный пол, но покрыть крышу шифером до начала затяжных осенних дождей не смог. Доски от сырости повело, и в полу образовались огромные щели. Сам пол был шероховатым, неровным, из-за чего все школьные палочки и кружочки выходили у меня корявыми и бугристыми.
К концу первой учебной недели я  с гордостью принёс домой свою самую первую оценку. Забежав в комнату, я радостно  сообщил:
— Ура! У меня сегодня такая же оценка, как пятёрка! Только с хвостиком снизу!
Это была самая настоящая двойка. Тётя Нюта всплеснула руками и нешуточно рассердилась:
— Да что же это такое! Ребёнок ещё цифр толком не знает, а они ему уже оценки вовсю ставят!
— А Витьке сегодня четвёрку поставили, — продолжал я увлечённо изливать свои первые школьные впечатления. — А Славка и вовсе кол получил! Пацаны в классе говорят, что если он получит ещё несколько таких колов, то его отец сможет из них целый огород городить!
Как именно можно из школьных колов городить настоящий огород, я совершенно не понимал. У меня  были на этот счёт очень большие сомнения, но долго размышлять об этой загадке я не стал.

Глава . Соседка Валя

Я вышел во двор и  увидел как  соседская девочка Валя, которая младше меня на год каталась на новеньком трехколесном велосипеде — о таком чуде я не смел даже мечтать.
— Ой, какой у тебя велик хороший! — с ходу завел я дипломатические переговоры. — Дай прокатиться, а?
Валя и ухом не повела. Она крутила педали с самым независимым и гордым видом, будто меня вообще не существовало во вселенной. Впрочем, ехать ей было откровенно трудно: колеса увязали в глубоком песке, натыкались на камни и колкий строительный мусор. Вале то и дело приходилось с усилием отталкиваться ногами от земли, чтобы хоть как-то продвигаться вперед. Наблюдая за ее мучениями, я нашел идеальный аргумент:
— Пошли к нам на веранду! Там доски чистые постелены, по ним знаешь как легко катиться?
На веранде, засыпанной свежими стружками, которые так упоительно, вкусно пахли сосной, игра пошла совсем по-другому. Я бережно толкал Валю в спину, и она, звонко и весело смеясь, выписывала на трицикле замысловатые пируэты по гладкому полу. Наконец и мне привалило немыслимое счастье. Под тяжестью моих ног педали подались, велосипед, едва слышно и сладко поскрипывая, покатился по доскам.
Это был чистый восторг. Захваченный упоительным чувством скорости, я кружился и кружился по веранде, сдавал назад, снова закладывал виражи и напрочь забыл обо всем на свете. Валя уже несколько раз канючила и просила вернуть игрушку, но разве можно было добровольно сойти с этого поскрипывающего трона?
Я ни за что не разомкнул бы пальцев на руле, если бы Валя, лукаво прищурившись, вдруг не выдала шепотом:
— А у меня там волосики есть… Беленькие!
Я мгновенно понял, о каком именно месте идет речь, но поверить в такое с ходу не мог. Прошлой зимой мать брала меня с собой в городскую баню. Там, среди густого пара, я мельком видел у взрослых женщин волосы в тех самых местах, на которые мне почему-то было невыносимо, до красноты стыдно смотреть. Из-за этого жгучего стыда я тогда демонстративно отвернулся к холодной кафельной стене и яростно, до мыльной пены, драил мочалкой собственные колени, живот и руки — лишь бы никто не подумал, что я подглядываю. Но то были взрослые женщины. У маленьких девочек никаких волос быть не могло.
— Не ври! — буркнул я, стараяся казаться знатоком. — У девчонок волос там не бывает.
— А у меня есть! — упрямо выставила подбородок Валя.
— Показать можешь?
— Могу.
Озадаченный и притихший, я медленно слез с велосипеда. Мечта о катании растаяла, уступив место новой, куда более сложной и волнующей. Я на секунду задумался. Ну не здесь же, прямо на веранде, устраивать смотрины? Сюда в любую минуту мог зайти кто-то из взрослых, а этого я не хотел больше всего на свете. И вдруг меня осенило.
— Пошли! — заговорщически шепнул я.
Мы осторожно прошмыгнули через кухню, где в облаках пара тетя Нюта вовсю хлопотала над ужином, и пробрались в соседнюю комнату. Там стояла огромная родительская кровать, с которой почти до самого пола свисало тяжелое, плотное покрывало.
Это было идеальное убежище. Мы на четвереньках залезли под койку, и плотная ткань отрезала нас от остального мира.
Под кроватью царил кромешный, густой сумрак. Как я ни напрягал зрение, как ни всматривался в темноту, я решительно ничего не мог разглядеть — ни загадочной Валиной тайны, ни тех самых белых волосиков, о которых она говорила.
Вдруг тяжелый край покрывала резко взлетел вверх. В темноту подземелья ворвался поток света, и сильная, цепкая рука тети Нюты мертвой хваткой схватила меня за лодыжку. Одним уверенным движением она вытащила меня наружу, на ковер.
— Вы что это тут устроили? Ну-ка, марш отсюда! — строго прикрикнула она.
От дикого, парализующего ужаса у меня перехватило дыхание. Мне казалось, что тетя Нюта видит меня насквозь и уже обо всем догадалась. Сердце бешено колотилось в груди, и я не мог выдавить из себя ни единого слова в оправдание.
Притихшая Валя боком-боком выбралась из комнаты и поспешила уйти к себе домой. Я же, разбитый и оглушенный собственной виной, рухнул прямо в одежде на постель. От пережитого страха у меня нестерпимо, тяжело разболелась голова. Я лежал, уставившись в потолок, и внутри у меня всё сжималось от мысли о том, что теперь будет. Мне казалось, что я совершил в глазах взрослых что-то непоправимое, грязное и непостижимо плохое — то, чего порядочные люди никогда и ни при каких обстоятельствах делать не смеют. Это был крах моего маленького, чистого мира.
В комнату заглянула тетя Нюта. Я мгновенно зажмурился и притворился спящим, боясь встретиться с ней взглядом. Она молча, без лишних слов, укрыла меня одеялом и тихонько вернулась на кухню.
Наконец с работы уставшие вернулись отец с матерью. Из кухни донесся негромкий гул голосов — тетя Нюта принялась пересказывать им домашние новости за день. Я затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово и ожидая, что вот-вот грянет гром.
— А Лёня где? — послышался из коридора басовитый голос отца.
— Да спит уже, — отозвалась тетя Нюта.
— Спит? Что-то на него не похоже. Рановато еще, — усомнился отец.
— Так ребенок же измотался весь в этой школе! Да еще и первую оценку сегодня принес из класса. Двойку! — с явным возмущением и сочувствием в голосе заговорила тетя Нюта. — Совсем с ума посходили, с первых дней так оценивать. Они же так у дитя всю охоту к учебе отобьют!
На кухне еще долго что-то негромко обсуждали, спорили, а потом и вовсе начали мягко смеяться, перейдя на свои взрослые темы. Чуть позже отец тихонько зашел в комнату. Он постоял у кровати и, убедившись, что я крепко сплю, не стал будить меня к ужину. Напряжение, державшее меня весь вечер, наконец отпустило, и я провалился в глубокий, спасительный сон.


Борискина зизя

В сентябре Борьке исполнялось три года, но он всё никак не мог отвыкнуть от соски. Днём брат как будто забывал про неё, но вечером, чтобы уснуть, она срочно ему требовалась. Иногда, засыпая, он терял её, тут же просыпался, плакал и кричал:
— Айка, зизи!
И орал он до тех пор, пока соска не находилась. Искать эту малюсенькую резиновую пустышку всегда приходилось мне — Борька ласково звал меня Айкой, а саму соску — «зизи».
Этих сосок у него было две. Иногда пропавшую пустышку я находил под подушкой или под одеялом, а иногда приходилось долго шарить в темноте под кроваткой. Когда Борьке покупали очередную соску, он первым делом разбирал её и сосал только саму резинку. Все пластмассовые кольца и шайбочки он бережно складывал в коробку из-под обуви, где хранились его мальчишеские сокровища: пробки, разноцветные осколки от разбитых бутылок и старых зеркал, гайки, проволочки и прочий хлам, представлявший для него огромную ценность.
Вся эта детская педантичность очень умиляла тётю Нюту, у которой Борик был главным любимцем. Сама тётя Нюта никогда замужем не была, своих детей не имела и всегда говорила, что способна всем сердцем любить только одного ребёнка. Сначала этим ребёнком был сын её сестры — наш отец, но он вырос. Теперь вся её нерастраченная любовь перешла на маленького Борьку.
Отец с матерью часто пытались отучить своего меньшого от этой привычки — сосать соску. Он, дескать, уже большой, но стоило им забрать её, как малыш начинал горько плакать и капризничать. Тогда тётя Нюта обязательно вмешивалась и защищала племянника:
— Да пусть ребёнок пососёт, ничего страшного от этого не случится!
Как-то вечером вся наша большая семья собралась за столом, который стоял прямо во дворе, и дружно ужинала. Тобик, любимый пёс соседей напротив — дяди Володи и тёти Мони, — почуяв вкусненькое, уже сидел в трёх шагах. Он преданно и неотрывно смотрел на отца, ожидая, когда же тот кинет ему кусочек хлеба или шкурку от колбасы. Колбасу мама покупала редко, так как все деньги до копейки уходили на строительство дома, который нужно было во что бы то ни стало достроить до начала холодной осени.
Борька тоже сидел за столом и с аппетитом уплетал отваренную картошку с колбасой. А соска, предусмотрительно приготовленная к ночи, мирно лежала перед ним на клеёнке.
Отец, весело о чём-то рассказывая, свернул в комочек шкурку и бросил псу. Тот, не жуя, мгновенно её проглотил и продолжил пристально глядеть на отца. Все весело засмеялись. Это был крупный чёрный дворовый пёс с белой лапой и белым пятном на груди.
Тогда отец взял соску, обернул её кожурой от колбасы и бросил Тобику. И снова пёс в одно мгновение проглотил лакомство вместе с пустышкой! Все буквально онемели от такой картины. Только маленький Борис ошеломлённо произнёс:
— Тобик съел мою зизю!
После секундной паузы все облегчённо и весело расхохотались. С тех пор Боря стал спокойно спать без соски. Когда взрослые ради шутки спрашивали его: «Где же твоя зизя?», он важно отвечал: «Тобик съел!

Большая вода

Наступил апрель. До конца учебного года оставалось еще больше месяца, но по радио уже вовсю предупреждали жителей о приближении большой воды, которая грозила превысить отметку в девять метров. Курган и раньше переживал сильные паводки. Но самое катастрофическое наводнение случилось в 1947 году, когда жители левобережья Тобола буквально тонули в бушующих потоках, а по реке плыли младенцы, привязанные родителями к скамейкам и самодельным плотам.
Городские службы спешно готовились к удару стихии. Окраину нашей Вороновки они обнесли небольшой защитной дамбой, которая тянулась перед огромным оврагом, а затем уходила дальше, вдоль русла речной старицы. На стене самого углового дома, где жили Андреевы, нанесли отметку на уровне восьмидесяти сантиметров — ожидаемая высота приближающегося паводка.
На время наводнения к нам переехала жить семья Жуковых с дочерью Таней. Она училась со мной в одном классе, но я тогда мало обращал на неё внимания. В классе были девчонки намного красивее её — к примеру, Таня Журавлева. Какие у неё были пышные белые банты!
Занятия в школе отменили. И я уже часов в девять утра был на дамбе вместе с окрестными жителями. Мы наблюдали, как вода медленно наполняла старицу, идущую из Малого Чаусова, и начинала течь через овраг — тот самый, в котором меня, Витьку и Надю когда-то спугнули пионеры с барабанами и горнами. На глазах овраг превращался в сорокаметровый поток пугающей глубины, который стремительно заливал степь будущего посёлка Восточный, а также взлётно-тренировочное поле курсантской лётной школы и их жилые постройки.
Никто из жителей даже не испугался, все с интересом смотрели, что будет дальше. Вода быстро заливала узкую тропинку вдоль забора, по которой ещё можно было пробраться на соседнюю улицу. Пожилые женщины решили срочно возвращаться по домам, но сухого пути уже не осталось. Тогда одна из них взгромоздилась на спину другой, надеясь таким хитрым способом перебраться на сухую сторону. Поначалу всё шло благополучно, но вдруг «несущая» женщина оступилась в скрытой под водой яме, и обе они с громким плеском рухнули в ледяную купель.
В это самое мгновение земляная дамба, на которой стояли десятки людей, внезапно задрожала и плавно поползла в сторону крайнего дома. Люди едва успели отбежать на сухое место. Вода, мгновенно прорвав насыпь на добрых десять метров в ширину, хлынула прямо на дом стариков Андреевых, которые вместе с десятком курей и бравым петухом уже сидели на крыше. Поток понёсся по двору, увлекая за собой самый разный мусор, а затем устремился дальше по огороду, прорываясь на открытое поле.
Вдруг три курицы-пеструшки с истошными криками сорвались с конька прямо в бурлящую воду, которая мгновенно их подхватила. Навстречу опасности — то ли отчаявшись, то ли защищая своих — прыгнул и боевой петух. Бедных птиц моментально унесло течением, и дальнейшая судьба их, увы, осталась неизвестной.
В это же время внимание притихшего народа отвлекло другое невероятное событие. Какой-то местный мужичок, явно уже хорошо принявший на грудь для храбрости, выплыл на крошечной деревянной лодчонке из протоки со стороны Малого Чаусова. На его беду, лодка попала в самую стремнину, нёсшуюся на взлётное поле аэропорта, и в один миг перевернулась кверху дном. Собравшиеся на берегу дружно ахнули! Что делать, как спасать бедолагу?
Но мужичок оказался не промах. Он уверенно вынырнул из ледяной воды и прямо в тяжёлой, намокшей одежде саженками поплыл к уцелевшему краю дамбы, подходившему к грейдерной дороге. Мужику помогли выбраться на сушу и тут же принялись изо всех сил растирать — апрельская вода в Тоболе была ещё по-зимнему холодной.
Постепенно паводок дошёл ровно до середины нашего огорода и наконец остановился. Теперь с высокого крыльца нового дома видна была лишь бескрайняя водная гладь, растянувшаяся до самого горизонта. В последующие дни поднялся сильный ледяной ветер, стало довольно-таки холодно. Со стороны посёлка Восточного по волнам то и дело гнало разный бытовой скарб: уплывшие вёдра, тазы, пустые канистры и всё, что только могло держаться на воде.
В осадном и чрезвычайном положении Курган провёл около трёх недель. Большая вода держалась долго и уходила неохотно. В это время в посёлок заходили огромные военные машины-амфибии, которые регулярно привозили отрезанным от суши жителям свежий хлеб и прочее необходимое продовольствие. Мои отец с матерью на этот период перебрались жить поближе к городу, откуда им было намного удобнее добираться на свои заводы.
Лишь к первым числам мая река окончательно вернулась в русло, обнажив затопленные огороды и размытые земляные насыпи. Земля ещё долго оставалась сырой, но вслед за паводком в Курган наконец-то пришло долгожданное жаркое лето.

Глава  Лёнька-дурак и Машка – дура.

В самом начале нашей улицы жила семья, у которой обитал местный глухонемой по прозвищу Ванька-дурак. Было ему около тридцати лет. Голова его всегда была гладко брита, а лицо казалось угрюмым. При этом он не был злым — просто глубоко одиноким. Его никто не любил и не жалел.
Носил Ваня простую русскую косоворотку, перехваченную толстой, грубой пеньковой верёвкой. Большущий потемневший крест из сплава олова и меди свешивался с его шеи до самого живота. В те времена люди старались не выставлять напоказ нательные кресты — советская власть этого не поощряла, — а тут — явное свидетельство веры человека, боявшегося лишь Господа Бога. Вся его немного сутулая, коренастая фигура дышала необыкновенной, пугающей силой.
По советским и религиозным праздникам, а иногда и просто по выходным Иван отправлялся на городской рынок за милостыней. Он усаживался у широких ворот на ящик из-под овощей и глядел сквозь толпу, обтекавшую его с обеих сторон. Ни на ком он не задерживал взгляда. Лицо его излучало спокойствие, добродушие и какую-то потаённую радость. Только здесь, среди людского потока, он не чувствовал себя брошенным и одиноким. Иногда Ваня становился на колени, крестился и кланялся, касаясь лбом земли. Он не мог ни говорить, ни слышать, но каким-то образом проникался праздничной энергией, исходившей от шагавших мимо горожан. В ответ на поданную копеечку Иван благодарно кланялся и размашисто крестился троеперстием. Люди жалели его и охотно бросали мелочь да помятые бумажные рубли в шапку, лежавшую на земле.
Весь Ванин заработок забирал хозяин дома, Михаил. Деньги эти им пропивались без остатка. Компанию Михаилу составляла жена, которая приходилась Ване какой-то дальней роднёй. Пьянки начинались, как правило, весело: супругов радовал приличный куш — порой до трёхсот рублей старыми, дореформенными бумажками! — сваливавшийся на них благодаря дурачку. Это была почти половина месячного оклада Михаила. Сам он, служа сержантом милиции, получал около семисот тридцати рублей, а его благоверная на автобазе — и того меньше.
В хозяйском застолье, стремительно набиравшем обороты, Ваня участия не принимал. Ему наливали в большую миску какой-нибудь похлёбки, давали полбулки ржаного хлеба, и он покорно уходил к себе. Его угол был отгорожен от комнаты ситцевой занавеской, а из обстановки там имелись лишь грубый деревянный топчан да икона на стене.
Хмелея от казённой водки, Михаил становился всё злее и ревнивее. До него и раньше доходили слухи, будто жёнушка не хранит ему верность. Шептались, что крутит она шашни с шофёрами пузатых автобусов ЗИС-155 на автобазе, где поздно вечером принимала выручку у кондукторов, — слаба была баба на передок. Да и милицейская служба надзирателем в местном КПЗ накладывала свой отпечаток, продолжая довлеть над ним даже дома.
Дело обычно заканчивалось тем, что озверевший муж принимался гонять бабу по дому и огороду. Он крушил лавки, ломал заборы, бил посуду и не затихал до тех пор, пока несчастная вместе с тремя детьми — двумя дочками и крошечным сыном — не сбегала к соседям. Как-то раз в припадке бешенства Михаил швырнул в жену дорогую тульскую гармонь, но промахнулся и угодил в семимесячного сынишку, стоявшего в кроватке. Металлический кованый уголок инструмента пробил младенцу череп и выбил глаз. Мальчика чудом спасли, но он на всю жизнь остался калекой, страдающим от жутких головных болей. Ваньку при этом Михаил никогда не трогал — кто же станет калечить курицу, приносящую такие деньги?
Рано утром, когда заря только-только занималась, Ваня по-хозяйски вставал и вёл корову на пустырь. Там местный пастух собирал поселковых пеструх, чтобы угнать их в сочную степную траву.
Кроме Ваньки в посёлке водилась ещё одна знаменитость — Машка-дура. По утрам она тоже выгоняла свою скотину, но её бурёнушка никак не желала идти со всеми. Она то и дело сворачивала в чужие палисадники, жадно хватая крапиву, лебеду и полынь, буйно росшую вдоль плетней. В отличие от Вани, за которым корова шла словно на привязи, не смея даже покоситься на придорожную траву, Машка с озверелым лицом безжалостно колошматила свою упрямицу огромной хворостиной, пытаясь загнать её в стадо.
Вечером картина повторялась. За Ваней послушно и мирно шагала корова, а Машка, дико рыча и сверкая безумными глазами, нещадно дубасила свою кормилицу, пытаясь через деревянную калитку загнать во двор, к месту вечерней дойки. Клочья разлохмаченных волос торчали из-под грязного, сбившегося платка. Чужое платье, явно великое ей по размеру, мешком висело на тощей фигуре, точно на огородном чучеле. В том, что Машка круглая дура, ни у кого в посёлке сомнений не возникало.
Стоило ей, неуклюже раскорячившись, примоститься возле коровы и взяться за вымя, как из-за соседского забора доносился звонкий мальчишеский крик: «Машка!» И продолжать «Дура!» уже не требовалось. Озверевшая бестия бросала подойник и сломя голову неслась к воротам. Озорники врассыпную бросались наутек и мгновенно прятались кто куда. Машка, тяжело дыша, оглядывала опустевший переулок и хмуро возвращалась к прерванному делу. Но стоило ей усесться, как из укрытий снова долетал дружный хор: «Машка-а-а!» И полоумная опять кидалась на улицу. Впрочем, долго эта забава не продолжалась. У Машки была лютая старуха-мать. Хмуро вышагивая за калитку, она грозно кричала в пустоту переулка: «Только попробуйте, чертенята, ещё раз крикнуть «Машка»! Отцы ваши быстро вам задницы надерут!» Связываться со строгими отцами, отдыхавшими после тяжёлой рабочей смены на заводе, нам не хотелось, и улица послушно затихала.
Как-то раз Васька, жмурясь на солнце, лениво протянул: «Вот бы поженить Ваньку с Машкой, а?» — «Да ты чё! — вылупил глаза Генка. — Она ж его прибьёт!» — «А может, и не прибьёт, — подал голос маленький Юрчик. — Ваньку вон даже племенные быки боятся». — «Интересно, какие бы у них детишки получились?» — мечтательно протянул Васька. — «Известно какие — дураки! — уверенно отрезал Генка. — И вообще, мне лучше знать». Спорить с Генкой мы не стали: все помнили, что в делах с полоумной Машкой у него самый богатый и горький опыт. В прошлом году Генка имел несчастье её подразнить, выдав обычную поселковую присказку про Машку-дуру, которая в лес подула. И что влетело за эти стишки? Полная башка шишек да исцарапанная морда. Генка тогда и припустить со всех ног не успел, как разъярённая Машка настигла его и повалила в пыль.
«Машка-дура замуж ни за кого не пойдёт! — хмуро и веско добавил Генка, почёсывая старый шрам. — А иначе чего ей так беситься? У неё справка есть из дурдома, ей теперь всё можно — даже убить. И ничего ей за это не будет, закон такой». А вот у Ваньки-дурака никакой справки не было.
Помню, как-то раз Ваня проходил мимо нашей компании. Увидев его, ребята начали улюлюкать и дразнить. Он угрожающе стал размахивать руками и издавать яростные вопли и рёв. Травля продолжалась. Наконец Ваня не выдержал, снял с себя толстую верёвку и с глухим рыком кинулся за обидчиками. Так быстро мне ещё никогда не приходилось бегать! К счастью, все успели скрыться, никто не попался.
А потом случилась история, которую я запомнил на всю жизнь. Как-то раз я проходил мимо дома, где жил Ваня, и увидел его, благодушно сидящим на крылечке. Полное спокойствие и покой были на его лице и расслабленной фигуре. И дёрнуло же меня за язык! Я крикнул:
— Ванька-дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует!
В одно мгновение его лицо преобразилось, исказившись непереносимой болью и гневом. Он быстро вскочил на ноги и помчался за мной. Я из последних сил бежал по улице, а тяжёлый топот ног за спиной приближался с каждым мгновением. Спасения не было: везде тянулись глухие заборы, людей на улице — никого. Широко расставив огромные руки, это страшное существо вразвалочку настигало меня.
От дикого ужаса перед этим человеком, глядя в его безумные, обиженные глаза, я  взмолился, произнося слова как заклинание:
— Ваня, Ванечка, прости! Прости меня, пожалуйста! Я никогда больше не буду тебя дразнить!
Я умолял его из последних сил. И вдруг лицо Вани изменилось. Гнев ушёл, и оно приобрело какое-то растерянно-беспомощное, выражение. Лицо человека. Которому было даже очень как то неудобно. Что он так напугал меня.

Глава Опасные шалости.

Наступили каникулы, и пацаны стали бегать по стройкам, которых вокруг было великое множество. Главным нашим развлечением стал карбид. Мы выкапывали небольшую ямку, бросали туда куски карбида и заливали водой. Сверху ямку накрывали консервной банкой с пробитым в боку отверстием. Стоило поднести к дырочке зажжённую спичку, как скопившийся газ взрывался, и банка с грохотом взлетала высоко в небо. Это было жутко интересно, но мне этого казалось мало
Я побежал домой и притащил огромную жестянку из-под повидла, объёмом почти с ведро. На стройке пацаны вырыли глубокую яму, наложили туда побольше карбида, залили водой и накрыли этой огромной банкой. Землю вокруг мы тщательно присыпали и утрамбовали ногами. Наружу торчала лишь верхушка банки, сантиметра на четыре. Всё было готово к запуску, но поджигать эту настоящую бомбу мы с Витькой и Васькой наотрез отказались — было слишком страшно.
Самым подходящим для такого опасного дела оказался Славка. Никаких выводов из своих двоек и единиц, полученных в первом классе, он так и не сделал — за неуспеваемость его оставили на второй год. Естественно, чтобы доказать всем, что он самый смелый и отчаянный, Славка вызвался сам. Он по-пластунски, прижимаясь к земле, подполз к банке и чиркнул спичкой у самого отверстия.
Раздался оглушительный взрыв. Столб пламени, дыма и комьев грязи взметнулся в высь. Куда улетела огромная жестянка, никто из нас даже не заметил. Сам Славка выглядел ужасно: бледный, весь в жидкой грязи, с опалёнными волосами и обгоревшими ресницами, он лишь восхищённо прошептал: «Вот это бабахнуло!»
Васька рассказывал, что Славка и дома был безумным: как-то раз он с ножом носился вокруг избы за собственной бабушкой только за то, что она сожгла картошку, когда её жарила. Я панически боялся его. Та наша первая встреча на околице, где я получил от него первые жестокие удары, глубоко врезалась в моё сознание. А уже осенью садистская натура Славки проявилась во всей своей ужасающей полноте.
Как-то пацаны нашли на улице бездомного котёнка. Никому из нас и в голову не пришло обидеть малыша. Но Славка отобрал его, перевернул стоявшую неподалёку телегу и, раскрутив до звона колесо, стал совать несчастное животное прямо между спиц. Спицы подхватывали котёнка, с силой проталкивали сквозь узкую железную раму и выбрасывали наружу. Нас обуял дикий, парализующий ужас, но остановить этого малолетнего садиста никто не посмел. Помучив едва живое, хрипящее животное, Славка деловито добил его, со всей силы раздавив каблуком крошечную голову прямо в пыль. На земле остались лишь кровь и мозги... Несколько дней после этого я не мог спать, эта необъяснимая, дикая жестокость восьмилетнего мальчишки тяжёлым камнем омрачала моё детское сознание.
Учился Славка из рук вон плохо, но вот в хоккей играл здорово, к тому же имел первый юношеский разряд по гимнастике. Но если проследить его жизнь дальше, то и закончилась она скверно. Пил он беспробудно. Женился рано, в восемнадцать лет, на местной вороновской красавице, которая родила ему двух дочек. Как-то раз, уже будучи взрослым, я видел, как он бежал мимо нашего дома: сильно пьяный, с бешеными, налитыми кровью глазами и огромным деревянным поленом в руке. А впереди него в одной ночной рубашке, обезумев от страха, мчалась его молодая жена, отчаянно пытаясь спастись от тирана.
После этой жуткой истории она всё же нашла в себе силы окончательно уйти от него. Ушла к парню, который давно и безответно её любил и обещал защитить от этого чудовища. Тот мужчина относился к ней трепетно и нежно, и она тоже полюбила его всей душой. Часто по вечерам, возвращаясь с её работы, они шли в обнимку под ручку, испуганно озираясь по сторонам и опасаясь мести. А Славка рвал и метал. Его ограниченный, злобный ум никак не мог взять в толк, как эта юная девушка, которая когда-то доверилась ему, смогла уйти от него окончательно и бесповоротно.
Закончилось всё как-то летом. Славка зашёл в Тобол и просто исчез в его течении. Тело нашли только через день. Самое удивительное, что в его лёгких не обнаружили ни капли воды — река не забирала его. У него прямо в воде случилось то, что и должно было случиться, — разрыв сердца.

Глава Школа №14 Курган

Школа была расположена в бывшей купеческой усадьбе и состояла из трёх деревянных зданий. Одно здание было большим и потолок огромного зала поддерживался столбами, прямо из зала школьники попадали в свои классы, вниз вела широкая лестница и там были раздевалки.   Еще в одном , тоже деревянном здании  было четыре учебных классов. И наконец еще было небольшое здание, в котором была библиотека и один класс.   Ещё была  красивой аллеи, по-моему, тополей, к обелиску ученика нашей школы Крутикову Дмитрию. Герою, погибшему в боях во Второй Мировой! В школе был прекрасный сад с разными овощами и фруктовыми деревьями. Я помню, как нам приходилось в этом саду поливать и пропалывать растения. А какие богатые и интересные были осенью праздники урожая. Столы ломились от огромных тыкв, снопов пшеницы и кукурузы! Как-то раз после школы мы с пацанами, через пролом попали в этот сад, я помню даже вкус кукурузного молочного початка. Даже яблок и ранеток удалось однажды попробовать, так как окно открыли в сад, и мы на переменке туда лазили и рвали эти ранетки. Помню, как показывали Кино в актовом зале, мы сидели прямо на полу, а картину смотрели с каких-то белых простыней. Зал был забит, и никто билетов не продавал. Фильмы были про красноармейцев, которые на тачанках попадали под обстрел беляков.  Как мы переживали за тех, кто погибал. Помню какие вкусные были булочки со сливочным маслом и с чаем, которые нам давали на перемене в начальных классах, и не все платили за эти обеды. Мы были послевоенные и не все ели хорошо. Как-то с работы пришёл отец и сказал маме, что надо сколько-то денег дать на матрацы и подушки, и на пальто и обувь детям цыган, которые жили в палатках, где-то в Малочаусово. Как же мне было их жаль. Ведь у них не было дома, как у меня. У папы с мамой тоже не было денег, так как они получали очень мало, к тому же папа взял ссуду на строительство дома, но они все равно выкроили сколько то денег, на помощь, этим людям. Помню, как сгорел портфель у нашего Куколкина, он был отчаянный двоечник и не носил его домой. Больше всего он радовался, что сгорел дневник с его достижениями.  Дневник был, для некоторых, делом очень неприятным. Я тоже несколько раз испытал, что это значит дать его на подпись отцу. Хоть он меня и не бил, но слезы почему-то текли потоком, и после собраний я тоже почему-то плакал. Видимо это от того, что отец узнавал о мне, что-то другое, чем дома! Еше помню, что за печкой в конце класса, было место, куда ставили в угол провинившихся, и там были пацаны, которые были рады там посидеть, укрывшись от глаз учителя. Мне тоже хотелось туда попасть. И даже был там один раз, но, как помню, больше туда не хотелось. Бывало, что и света не было в школе. Тогда зажигали керосиновые лампы, или отпускали домой. Часто у нас практиковалось наказание, это стоять всем классом за партой. За что не помню, но стояли иной раз долго. А какие снежные и холоднючие зимы были, это сейчас и представить трудно. Сарайки заметало под крышу. Как-то шёл в школу и повстречал девочек, Наташу Кирюхину и Логвинову Нину. А мороз был за -40 и ещё не успели отменить занятия. До чего же смешно было видеть девчонок в огромных шалях, которыми они обмотали себя полностью, оставив лишь малюсенькое окошечко для глаз.

Глава  Лужа маленькое море

У меня большая лужа
Поселилась под окном.
и живет она -не тужит,
Распласталася пятном

Лужа – маленькое море,
Пруд и целый океан!
Для меня она - святое:
Как для скифов- их курган.

Я люблю её родную ,
Лето цельное ,- дружу.
Хоть и мокрый я  по уши,
Дружбой нашей дорожу.


День рождения в корыте

На второй год нашей жизни в новом доме прямо перед окнами появилась огромная лужа. После морозной зимы тяжёлые лесовозы так сильно продавили землю, что образовалась глубокая яма, которая моментально заполнилась весенними талыми водами. Машины по нашей улице ходить перестали, и со временем вода в луже отстоялась и стала совершенно прозрачной.
Детворе, особенно пацанам, эта новая достопримечательность жутко понравилась. Все начали пускать в ней бумажные кораблики, но для меня эта лужа превратилась в самое настоящее, бескрайнее море. И, конечно, в душе сразу зародилось страстное желание по этому морю поплавать.
У мамы было большое чёрное жестяное корыто, в котором она обычно стирала бельё. Долго не думая, я притащил его на берег своего «моря» и с размаху бросил на воду. Корыто покачнулось и уверенно поплыло. Ура-а-а! Я пришёл в неописуемый восторг от этого зрелища. Теперь мне до смерти захотелось испытать судно в деле — но уже с человеком на борту.
— Борька! Хочешь поплавать? — спросил я, подводя своего четырёхлетнего братишку к корыту.
— Нет! Не хочу! — отрезал Борька и шустро засеменил своими ножками-колесами обратно к куче песка. Там он, усердно высунув кончик языка, строил замки и прокладывал дороги.
И что теперь делать? Самому лезть в корыто почему-то не хотелось. Вообще-то Борька был хорошим братом, но иной раз на него находила такая строптивость и упрямство, что приходилось отступать. К примеру, если я брал его с собой в магазин за хлебом и молоком, то только первые сто метров он шёл сам, а потом хныкал: «Ножки болят!» Приходилось закидывать его на загорбок и тащить до самого магазина и обратно — да ещё и с тяжёлой флягой молока и буханками в сетке. И я шёл на эти жертвы. Всё-таки с братом было куда интереснее, чем одному тащиться по улице.
Надо было срочно что-то придумать, чтобы Борька согласился сесть в это жестяное корыто, которое на прекрасный корабль походило меньше всего. И тут меня осенило!
Буквально накануне у меня был день рождения. Тётя Нюта, как всегда в таких случаях, ещё с утра во время завтрака подложила под меня праздничную подушку. Она всегда так делала: у нас в семье и отец, и мать, и сама тётя Нюта в свой день рождения обязательно сидели на подушке. Борька, увидев тогда, что все радуются, поздравляют меня, а я — смущённый и счастливый — сижу на этой подушке и жду подарков, вдруг недоуменно закричал: «А где моя подушка?!» Тётя Нюта его сразу успокоила: «Скоро, Бориска, и у тебя будет день рождения, ты тоже на неё сядешь! И тебе подарят много подарков!» Брат это крепко запомнил и потом то и дело донимал тётушку вопросами, когда же наконец наступит его день.
Я пулей сбегал в дом, вынес подушку и торжественно уложил её на дно корыта.
«День рождения» для Бориски наступил мгновенно. Он шустро забрался в корыто, с гордым видом уселся на подушку и поплыл по нашему озерцу, радостно оглядывая окрестности. Он был абсолютно счастлив! Я длинной палкой толкал корыто то в одну сторону, то в другую. Корыто держалось на воде чудесно.
Теперь Бориска, как и положено имениннику, ждал подарков. И они не заставили себя долго ждать. Разогревшись от успеха, я сам залез в корыто и смело оттолкнулся палкой от берега.
Пока было мелко, наш корабль плавно скользил по поверхности. Но на самой середине лужи я неудачно оттолкнулся, и палка намертво застряла в вязкой мяше. Пытаясь её выдернуть, я слишком сильно накренил корыто, и забортная вода хлынула внутрь судна. Наш корабль стремительно пошёл ко дну.
Борька в один миг исчез под водой, а я оказался по горло в ледяной жиже. Праздничная подушка сиротливо плавала рядом. Плевать на подушку, нужно было спасать «именинника»! К моему огромному счастью (и к ещё большему Борькиному), из воды показалась голова младшего брата. Схватив мокрого и перепуганного Борьку в охапку, я сломя голову побежал домой.
Мудрая тётя Нюта ругаться не стала. Она спокойно переодела нас в сухое и принялась застирывать грязную одежду. Она вообще считала такие происшествия делом нужным и полезным. По её мнению, только так — через синяки, лужи и приключения — и могут вырасти настоящие мужчины.
После этой драмы любовь нашей дворовой пацанвы к гигантской луже ни капли не уменьшилась.
Полярный исследователь и сибирский кот
Мальчишки на нашей улице увлеклись новым делом — принялись вовсю стругать корабли из сосновой коры. Благо коры вокруг было навалом, ведь люди в округе активно строились. В корпуса втыкали мачты, нацепляли на них паруса из обрывков старых газет, мастерили на корме деревянные рули — и вот уже целый флот бороздил просторы нашей чудесной лужи.
Поначалу около десятка судов лихо резали водную гладь, но постепенно и пацанов, и их кораблей становилось всё меньше. У кого-то самодельное судно зарывалось носом в воду, и налетевший ветер тут же его опрокидывал. Газетный парус моментально намокал и рвался. На других кораблях рули были сделаны на скорую руку: дерево разбухало, корабль начинал плыть нелепыми зигзагами, а скорость падала до черепашьей. Бывало и так, что рули попросту отваливались, и тогда ветер беспомощно кружил бедные посудины на одном месте.
Ну разве можно было искренне любоваться такими лоханками? Я внимательно изучал чужие ошибки. Мне до смерти хотелось, чтобы мой корабль стал самым быстроходным. И в конце концов я понял, как этого добиться.
Лужа благополучно дожила до осени. На соседней улице я отыскал отличное сосновое бревно и осторожно, одним точным движением ножа, отколол от него длинную коричневую щепу. Выстругал идеальный обтекаемый корпус. На корме выдолбил небольшую ямку для груза — обычного камешка, который должен был притопить заднюю часть и приподнять нос судна для лучшего хода. Мачту накрепко вставил в аккуратно просверленное отверстие. Оставались сущие пустяки — парус и руль.
Газета для моего флагмана, конечно, не годилась. Вот бы сделать парус из клеёнки, что накрывала обеденный стол на нашей кухне! Недолго думая, я вооружился ножницами и лихо отхватил сбоку отличный кусок. Всё равно по бокам стола клеёнка уныло свисала, так что её отсутствие никто и не заметит. А для идеального руля я тайком утащил из отцовского стола старое бритвенное лезвие — от одного ведь точно не убудет.
Корабль был готов к плаванию только к вечеру. Солнце уже коснулось горизонта, разлившись по небу яркой малиновой полосой заката. Похолодало. Тонкие льдинки, похожие на хрустальные пластины, начали стягивать море-лужу от берегов, и лишь на самой середине ещё оставалась чистая вода. Мой корабль уверенно раздвигал эти ледяные кристаллы и, несмотря на стихающий ветер, шёл к противоположному берегу. Меня распирало от особого, ни на что не похожего чувства: в своих мыслях я превратился в отважного моряка-полярника.
Следующее утро выдалось солнечным. Лёд растаял, и я продолжил испытания своего судна. Сентябрьские заморозки уже прибили цветы в огороде, которых до этого было великое множество, и в воздухе терпко, по-осеннему пахло бархатцами.
Корабль ходил прекрасно, но то и дело упирался в земляной островок, торчавший почти в самом центре лужи. И тут мне в голову пришла просто потрясающая идея.
«А не посадить ли на этот остров огромного, серебристо-дымчатого сибирского кота?» — подумал я. Кот был неописуемым красавцем и главным любимцем тёти Нюты. Картина в моём воображении рисовалась невероятная: гордый кот лежит на необитаемом острове, а мимо него величественно проплывает мой белопарусный корабль. Красота!
Кот был пойман. Размахнувшись, я запустил его в сторону островка, но пушистый пассажир оказался слишком тяжёлым и до суши не долетел. С громким плюском он рухнул в воду. Вытаращив круглые, дикие от ужаса глаза, кот по-собачьи быстро доплыл до берега, выскочил на сушу и принялся яростно приводить себя в порядок.
Что произошло в следующее мгновение, я сперва даже не понял.
— Я отучу тебя, негодного мальчишку, издеваться над животными! — раздался над ухом громовой голос тёти Нюты.
Прежде чем я успел пикнуть, она крепко схватила меня, притащила к кадушке с водой и с размаху окунула туда головой. Подержала так довольно долго. А когда я, отдуваясь и отплёвываясь, показался на поверхности, строго спросила:
— Ты что, не знаешь, что коты не умеют плавать?! — и окунула меня во второй раз.
Я-то своими глазами видел, что кот прекрасно плыл, но разве тёте Нюте возразишь? Ей и в голову не могло прийти, что мной в тот момент двигали самые благородные, художественные порывы.
В представлении тёти Нюты мне в нашей семье была заранее отведена роль главного злодея и хулигана, на фоне которого младший Борька должен был казаться чистым ангелом. Она даже не скрывала этого. Одевая Борьку по утрам, она то и дело приговаривала:
— Вот вырастешь, Бориска, и обязательно пойдёшь учиться в институт! Ты у нас не то что Лёня…
Но в жизни произошло всё с точностью до наоборот. Я благополучно окончил институт и стал инженером, а Борик так никогда нигде и не учился

Глава  Первый блин комом.

Экзамены за восьмой класс были сданы на одни пятёрки, и я вовсю наслаждался обрушившейся свободой. Никакого желания учиться дальше у меня не было. Я попросту не знал, кем хочу стать.
Мои школьные товарищи уже определились: кто-то отнёс документы в девятый класс, кто-то пошёл работать на заводы. Соседка Люба Шнайдер подала заявление в Чашинский молочный техникум. А я... я самозабвенно гонял лапту, резался в городки и пропадал на рыбалке. Но всё-таки в самые последние дни приёма в Курганский машиностроительный техникум что-то внутри щёлкнуло, и я решил: пойду, попробую сдать экзамены.
Про сам техникум я не знал вообще ничего. Лишь несколько раз видел нашего серьёзного соседа Мишу. Одетый в красивый костюм, с солидным дипломатом в руках, он важно отправлялся туда на учёбу.
Роста я был небольшого — где-то чуть выше ста пятидесяти сантиметров. В общем, самый маленький в классе. Может, всего на сантиметр повыше Витьки, но Витька на физкультуре в строю всегда упрямо вставал впереди меня. Я с ним тогда не спорил.
И вот приехал я в техникум, окунулся в прохладу его стен. На доске объявлений висели какие-то списки и указания, но в коридоре было пусто. Лишь одна девушка — крепенькая, ладненькая и целой головой выше меня — стояла у стенда.
— Вот не знаю, что делать... К кому тут обратиться? — несмело спросил я её.
— А ты зайди в тот кабинет, там секретарша сидит и принимает документы, — подсказала она.
Она оказалась такой доброй, внимательной — прямо как мать родная. Поговорив с ней о том о сём, я набрался храбрости и шагнул в кабинет.
— Вот... пришёл к вам учиться! — начал я неуверенно.
— Чтобы у нас учиться, нужно сдать четыре вступительных экзамена, — ответила молодая секретарша, чей стол был завален ворохом бумаг. — А на какой факультет вы хотите поступать, молодой человек?
Я озадачился. Что делать? Я понятия не имел, какие специальности вообще здесь получают. Но сдаваться вот так сразу не хотелось, да и лопухом выглядеть перед девушкой было стыдно.
Тогда я включил зоркий взгляд. Заметил стопку заявлений, которые чуть свисали с края стола. И пусть эти листки были повернуты ко мне вверх ногами, я всё-таки умудрился разобрать написанное.
— На техника-технолога... — начал я читать вслух и замешкался, так как разбирать перевернутые буквы дальше стало трудно.
— Холодной обработки металлов резанием? — живо и быстро подхватила секретарша.
— Да! Именно туда я и хочу поступать! — с облегчением выдохнул я.
— Вот вам бланки заявления и анкеты, не забудьте приклеить фото.
Первый экзамен — письменную математику — я сдал на четвёрку. Это меня сильно удивило. В школе по математике у меня всегда были круглые пятёрки. Я так щёлкал все задачи, что у меня постоянно оставалось время, позволявшее уйти из класса минут на десять раньше остальных.
Диктант тоже написал на четыре, но тут хоть обошлось без сюрпризов.
А уж устную-то математику я считал для себя делом плёвым, раз плюнуть! Но именно тут я ошибся, причём крупно. Математику я и правда знал прекрасно. Моя школьная учительница Анисья Дорофеевна даже годы спустя говорила, что Лёнька был у неё самым одарённым учеником. Может, конечно, она твердила это по доброте душевной, но предмет я знал отлично. Однако мой экзаменатор считал иначе.
Началось всё с того, что я банально проспал. Явился, когда сдавать оставались всего две зарёванные девчонки, которые со слезами вымаливали себе четвёрки. Уже открывая дверь в класс, мне следовало бы понять: ну не судьба мне учиться в этом прекрасном заведении!
Едва я постучал и вошёл, как услышал сухое:
— Всё на сегодня, приём окончен!
Передо мной сидел высокий преподаватель в очках, с большими залысинами — ну чисто Лобачевский (которого я тогда, конечно, не знал).
— У меня нет времени ждать, пока вы подготовитесь! — отрезал он.
— Да мне не нужно время на подготовку. Я вообще готов отвечать на любой вопрос! — дерзко ответил я.
— Проходите, садитесь, — безучастно махнул рукой преподаватель.
Я сел. Он быстро набросал на листке сложную, нестандартную формулу, из которой требовалось вывести «икс». Я с ходу начал писать решение, но в спешке ошибся. Тут же перечеркнул и дописал правильный ответ. Лобачевский спорить не стал, но в экзаменационный лист хладнокровно вывел: «три».
Я побрёл в секретариат. Знакомая секретарша, заглянув в ведомость, сразу опустила меня на землю: по конкурсу с тройкой я не пройду. Но тут же добавила, что с такими оценками меня могут взять на сварочное отделение — у них как раз недобор, берут даже троечников.
Но этой отличной возможностью получить профессию я не воспользовался. Перед глазами моментально встала картина из детства. Вспомнилось, как я с любопытством смотрел на огненного светлячка, который бешено плясал перед лицом мужчины в брезентовой маске, сваривающего водопроводную трубу. После тех гляделок я следующие три дня провалялся в постели. Тётя Нюта без конца капала мне в глаза какие-то капли. Их жутко резало, они нестерпимо болели — казалось, будто под веки насыпали крупной наждачки.
«Ну уж нет, — подумал я. — На такие муки я больше не согласен».
Откуда мне было знать, что диплом техника-технолога по сварке открывает огромные перспективы в любой отрасли — от машиностроения и стройки до нефтедобычи? Везде, где есть металл, нужна сварка. Но тогда я этого не понимал.
Дома отец, узнав, что есть шанс устроиться на сварочное, коротко сказал:
— А ты попробуй!
На следующее утро я снова пошёл к техникуму. Но когда я уже подходил к крыльцу, из дверей выпорхнули те самые две радостные девчонки, что ревели на экзамене. Они-то и заняли последние свободные места.

Две тройки Нины Варламовны

Лето продолжалось. Я вовсю гонял в лапту, много рыбачил, но уже ближе к концу августа внезапно решил: пойду-ка я обратно в школу, продолжу образование в девятом классе.
До чего же я был тогда наивен и глуп! Да и, если честно, моим родителям было абсолютно всё равно, что будет со мной дальше. Хотя в целом учился я хорошо. Для меня главным было получать четвёрки — но четвёрки твёрдые, заслуженные знаниями, а не за красивые глаза.
Отличные оценки я принципиально хотел иметь только по математике и геометрии. При этом я очень много читал. Ещё с пятого класса в моих руках постоянно бывали самые разные научные и серьёзные журналы: «Семья и школа», медицинские вестники, книги по истории, «Вокруг света», «Наука и жизнь». Я даже умудрился осилить книгу академика Опарина о том, как зародилась жизнь на Земле из первичного бульона! А уж рассказы Виталия Бианки про зверей знал наизусть и благодаря этому даже выиграл школьную олимпиаду по биологии.
По русскому языку я тоже шёл на твёрдую четвёрку. Правда, тут приходилось хитрить: в сочинениях я старался использовать только простые предложения, поскольку синтаксис знал слабовато. Наша учительница по русскому и литературе быстро раскусила этот маневр и в наказание заставила меня две недели зубрить правила. Зато после этого я уже намертво выучил, чем сложносочинённые предложения отличаются от сложноподчинённых.
Но, как выяснилось, всех этих знаний было мало, чтобы продолжить учёбу в дневной школе. По правилам тех лет требовалось иметь свидетельство об окончании восьми классов без единой тройки. А у меня их в аттестате красовалось целых две...
Моя учительница по истории и географии, Мальцева Нина Варламовна, поступила со мной, мягко говоря, нехорошо. Её уже давно нет в живых, никаких претензий к ней быть не может, и я искренне прошу прощения у двух её прекрасных сыновей за то, что это пишу. Но я пишу чистую правду — то, как оно было на самом деле.
Женщина она была вздорная, а саму историю, знала плохо. Для неё существовало одно незыблемое правило: отвечать строго по учебнику. Из её уроков я лучше всего запомнил бесконечные рассказы о том, как у неё болели сыновья (то свинкой, то корью), к какому врачу она их возила и как у неё зимой в погребе замёрзли картошка с луком. В общем, всё в таком духе.
Дома я историю почти никогда не учил. Просто на перемене перед уроком быстро просматривал параграф, который предстояло сдавать. Помню, как у меня иной раз от страха начинала чесаться голова, когда Нина Варламовна, глядя поверх очков в притихший класс, зловеще тянула:
— А отвечать у нас пойдёт...
И принималась оценивать, кого бы вызвать. Эта девочка бегала для неё за булочками, та — ещё что-нибудь хорошее сделала... Нина Варламовна всегда выбирала жертву среди тех, кто никак не угодил её персоне или её семье. А это был я.
Открывать учебники во время опроса запрещалось, за этим она следила строго. Поэтому я клал книгу на колени и сквозь узкую щель между откидной крышкой и самой партой буквально фотографировал глазами строчки текста.
— Отвечать пойдёт... — Нина Варламовна продолжала медленно ходить между рядами и мучить нас. Весь класс цепенел. И тут её взгляд падал на меня — а я в этот момент напряжённо буравил глазами ту самую щель в парте.
— Ремпель!.. Ты должен смотреть на учительницу, когда она обращается к классу! — раздался возмущённый голос Нины Варламовны. Этому тону нельзя было не подчиниться.
Делать нечего. Чтобы не выдать свой тайник, я поднял голову и начал просто пожирать её глазами. Ну обидно же: она ведь совершенно не понимала, как тяжело терять драгоценные секунды, когда тебя вот-вот могут вызвать! Нина Варламовна вглядывалась в лица, но теперь, после моей пантомимы, она уже просто не могла выбрать другую жертву.
— Ремпель, что это такое? — вдруг заулыбалась она, явно довольная собственной шуткой. — Ты как-то подозрительно на меня смотришь! Я ведь не твоя любимая девушка! Ну, раз ты так хочешь — иди к доске, отвечай!
Самое обидное, что к тому моменту у меня в журнале за четвёртую четверть стояло уже двенадцать оценок! Всего одна тройка, а остальные — четвёрки. Я набрал их потому, что постоянно с места отвечал на её попутные вопросы к классу. У многих ребят за всю четверть было от силы по две-три оценки, я это точно помнил, потому что изучил журнал на перемене.
Та единственная тройка в четверти была законной, тут я не спорю. Но Нина Варламовна умудрилась вывести мне тройку за всю четвёртую четверть целиком. И, несмотря на то, что за первую, вторую и третью четверти у меня стояли твёрдые четвёрки, эта четвертная тройка стала годовой и благополучно перекочевала в моё свидетельство об окончании восьмилетки. Точно такую же комбинацию она провернула со мной и по географии. В итоге — две незаслуженные тройки.
Я не хочу обвинять Нину Варламовну в том, что из-за неё моя жизнь пошла иначе и я не попал в девятый класс нормальной школы. В свои пятнадцать лет я и сам толком не знал, чего хочу. Скажу коротко: по тем временам географию я знал на чистую пятёрку, а историю — на железобетонную четвёрку. Но система была неумолима.
И всё же я попытался. Пришёл в учительскую средней школы № 4 и подал документы. Оказалось, что в этой школе помимо обычной программы нужно было параллельно получать дополнительную профессию продавца. Для нас, пацанов того времени, это был сущий позор! Нас ведь как воспитывали? Настоящий мужчина должен пахать, работать на заводе у станка, а продавцы — это обманщики и спекулянты.
Но я был готов согласиться даже на это, лишь бы учиться. Однако на следующий день мне тактично завернули документы обратно, заявив, что девятые классы переполнены. Что, конечно, было чистой неправдой. В общем, и с этой учёбой ничего не вышло.
И вот сидим мы с друзьями во дворе перед домом, занятые важнейшим делом. Мы сгребли огромную кучу песка, сделали на самой вершине лунку, куда каждый от души наплевал, и теперь по очереди аккуратно отгребали по горсти песка с краев. Задача была хитрой: нужно убрать горсть песка так, чтобы эта мокрая «шапка» наверху не рухнула.
В самый разгар игры мимо проходила мама Любы Шнайдер. Заметив меня, она остановилась:
— Лёня, ну что, куда ты в итоге поступил?
— Никуда, — буркнул я, не отрываясь от песка.
Она покачала головой, помолчала немного и сочувственно произнесла:
— А ты отнеси документы в ГПТУ. Плохому там не научат.

Глава  поступление в ГПТУ


Из курганского ГПТУ в Германию: уроки токарного дела
В комнате приёмной комиссии сидели двое: молодая секретарша и худощавый мужчина среднего возраста. Едва взглянув на моё свидетельство об окончании восьмилетки, секретарша удивлённо приподняла брови, а затем уверенно повернулась к своему спутнику:
— Ну, этого парня с таким хорошим аттестатом вам точно надо брать!
Худощавым мужчиной оказался Алексей Алексеевич Амельченко — мой будущий мастер и наставник по токарному делу.
Сам я про это училище вообще ничего не знал. Хотя краем уха слышал дворовые пересуды о том, будто туда идут самые тупые ученики, которых не взяли ни в девятый класс, ни в техникумы. Размышляя об этом на пороге приёмной комиссии, я горько усмехался про себя: что ж, видимо, я и был тем самым «самым тупым».
Впрочем, государство заботилось о своих будущих рабочих кадрах на совесть. Уже в первый день мне выдали полное казённое обеспечение: парадную шерстяную форму, белоснежную рубашку с галстуком, кожаный ремень и праздничные ботинки. На зиму полагалась тёплая шинель и шапка. Для работы в цеху выдали прочную спецовку и крепкие рабочие ботинки с толстой подошвой. Обеспечили даже нательным бельём — маек, трусов и носков выдали с запасом.
Дисциплина в ГПТУ оказалась железной. Хотя большинство ребят были деревенскими и жили в общежитии, а мы, городские, ночевали дома, распорядок дня был общим. Нас всюду водили строем: на занятия, в мастерские и, конечно же, в столовую.
Жизнь в училище бурлила суровая, порой жестокая. «Старики» со второго курса частенько пытались обидеть первокурсников. Местные городские хулиганы тоже не упускали случая нас ограбить: караулили за углом, отбирали мелкие карманные деньги или, что было гораздо обиднее, проездные билеты. По этим билетам мы могли бесплатно ездить на городском автобусе.
Но и мастера у нас были боевые, из рабочих мужиков, спуску бандюгам не давали. Помню, как наш мастер однажды вёл группу на обед, и мы стали свидетелями картины: мастер из соседней группы просто люто, по-свойски избивал одного такого известного на весь район наглого грабителя, который повадился обчищать карманы его учеников. Больше этот бандюга к нам не совался.
В столовой нас кормили бесплатно три раза в день, и еда была действительно хорошей. На завтраки и ужины я, правда, почти никогда не ходил — до училища нужно было добираться больше получаса на автобусе, так что проще было поесть дома. Зато в обед мы наедались от души: наваристые супы, на второе — обязательный гарнир с сочным гуляшом или котлетами, и сладкий чай.
Учебные классы поражали воображение: они были до отказа забиты наглядными пособиями, схемами и макетами. Программа обучения делилась на четыре мощных блока: производственное обучение, специальные предметы, общетехнические и общественно-политические дисциплины.
В специальном цикле главной была «Спецтехнология токаря». Там мы зубрили устройство, кинематику и классификацию токарно-винторезных станков — от легендарных ветеранов 1А62 до набиравших в те годы популярность новеньких 1К62. Учились правильно подбирать резцы, использовать патроны и люнеты. На «Материаловедении» изучали физико-химические свойства металлов, сталей и сплавов, вникали в таинства термообработки — закалки, отпуска и отжига. Самым сложным курсом были «Допуски, посадки и технические измерения», где нас приучали к ювелирной точности, объясняли систему квалитетов и чистоты обработки, заставляя часами практиковаться со штангенциркулями, микрометрами и индикаторами. На «Теории резания» мы высчитывали углы заточки резцов, изучали образование стружки и подбирали оптимальные режимы работы.
В общетехническом цикле нас мучили «Техническим черчением». Упор делался на чтение сложнейших заводских деталировок и сборочных чертежей, мы учились от руки делать эскизы деталей с натуры. На «Электротехнике» разбирали законы тока и схемы электродвигателей, а также основы автоматизации производства. Обязательной была суровая «Охрана труда и техника безопасности».
Ну и куда же в советское время без идеологии? В общественно-политическом блоке мы изучали «Обществоведение» с его марксизмом-ленинизмом и решениями съездов КПСС. На «Экономике» нас учили рассчитывать себестоимость деталей, объясняли принципы хозрасчёта и важность социалистического соревнования. А на физкультуре гоняли до седьмого пота, заставляя сдавать строгие нормы комплекса ГТО — «Готов к труду и обороне».
...Теория была мощной, а вот с практикой всё вышло куда прозаичнее.
В учебно-производственной мастерской, которая располагалась непосредственно на заводе Колёсных Тягачей (КЗКТ), нас встретили ровные ряды чистеньких токарных станков. Среди них было много трофейных машин из Германии — «Кергели». Это были очень точные немецкие токарные станки. По своим размерам они, конечно, были намного меньше массивных советских ветеранов 1А62.
В этот самый первый день все пацаны как один выточили себе из цельных кусков стали рюмки для водки — на большее у нашей мальчишеской фантазии в тот момент просто не хватило ума. А вот после этого лафа закончилась. Мастер заставил нас до полного одурения драить станки. Он лично подходил к каждому рабочему месту и чистой белой тряпкой придирчиво проверял какой-нибудь самый глухой закоулок механизма: не осталось ли там хоть капли грязи или стружки? Не дай бог тряпка потемнеет!
А затем началась рутина. Мы точили простейшие детали для нужд огромного завода..

Работа была монотонной и несложной. Никаких настоящих секретов высокого токарного мастерства нам мастера не показывали — гнали план. Неудивительно, что после окончания училища мы выходили из его стен всего лишь с начальным вторым или третьим разрядом.
Свою производственную практику я проходил в ремонтном цеху на стареньком,  токарном станке 1А62, который мне нравился. На нем я изо дня в день, неделя за неделей точил банальные гайки, болтики и шайбы. И ладно бы только на практике — даже потом, когда я уже год отработал в цеху, я продолжал точить всё те же бесконечные болты. Зарплаты за эту работу платили мизерные. Уже тогда я в глубине души искренне недоумевал: зачем нас, молодых, полных сил и энергии парней, заставляют вручную крутить эти маховики ради копеечных гаек? Ведь станки-автоматы штамповали их в сотни раз быстрее! Это казалось глупой тратой человеческого потенциала.
Много позже, оглядываясь назад сквозь призму прожитых лет и имея за плечами опыт учёбы в училище, техникуме, а затем и в институте, я получил уникальную возможность сравнить две совершенно разные системы.
В возрасте сорока шести лет, уже живя в Германии, я снова оказался за партой немецкого профессионального училища. Мне пришлось переучиваться на токаря заново, но уже с освоением современных станков с ЧПУ (CNC).
И вот к какому выводу я пришёл. Теоретическая подготовка рабочих кадров и в СССР, и в Германии была на высочайшем уровне — инженерию и базу везде давали железную. А вот в практическом плане подходы отличались кардинально. В советском училище тебя могли посадить на одну несложную операцию, и ты мог месяцами точить одну и ту же деталь, так и не узнав тонкостей профессии. В Германии же всё было устроено иначе. Немецкий ученик обязан был досконально пройти абсолютно все операции, которые должен уметь выполнять профессиональный токарь — от тончайшего чистового точения до сложнейшей нарезки многозаходных резьб. И каждую операцию, каждую деталь нужно было сдавать строго под оценку мастеру.
После окончания немецкого училища рабочий физически не мог сказать: «Я не умею этого делать» или «Мы этого не проходили». Из его стен выходил универсальный, готовый к любой задаче специалист.
К тому же в Германии  каждый токарь проходил основательную слесарную подготовку и осваивал все секреты слесарного мастерства. От работы с зубилом ножовкой напильником разметкой кернением закотовки  с сверлением и так далее.
К тому же надо было за месяц освоит фрезерный станок. И за месяц  научится варить метал электродами проволокой с применением газа и кислорода. А уж это вообще было для моего образования в СССР из области фантастики.
Но тогда, в свои шестнадцать лет, стоя у станка на заводе Колёсных Тягачей в Кургане и складывая в ящик очередную порцию самодельных болтов, я ещё не знал, какие крутые виражи приготовила мне судьба…

Вечерняя школа.

 Весь первый месяц мы провели на полях: вручную выкапывали картошку из холодной земли. Жили в заброшенном доме, спали на полу, прямо на соломе. Нас кормила местная старушка — варила на удивление вкусные супы с мясом. Мылись мы в озере, а однажды едва не угорели насмерть в бане по-чёрному, потому что дым повалил прямо в предбанник.
От такой «учебы» я ужасно затосковал. Готов был рвать и метать, лишь бы вернуться в нормальную дневную школу. Как-то раз я зашел к своему соседу Вите. Он сидел над учебниками, безуспешно пытаясь решить сложную задачу по математике. Я взглянул на условие и помог ему — как раз накануне мы проходили эту тему в училище. Конечно, это было лишь случайное совпадение. Сравнивать куцую программу училища со школьной было невозможно, но этот маленький триумф врезался в память.
Потом случилась еще одна болезненная встреча. Нас из училища и ребят, поступивших в техникум, пригнали на овощные склады перебирать гнилую картошку. И сидя на ящиках со своими бывшими одноклассниками и перебирал эту гниль. Мне было невыносимо, ну просто до безумия стыдно...
Не выдержав, я бросился за помощью к бабушке. Она уже давно была на пенсии, но когда-то преподавала в 11-й школе, где её очень ценили и уважали. Я умолял её поехать к директору и выпросить для меня место в классе. Не знаю, ездила она или нет, но на следующий день бабушка огорошила меня решением: «Мы тут посоветовались с родителями... Тебе надо все-таки доучиться в училище и получить рабочую профессию».
Ох, как же мне было обидно! Я плакал горькими слезами от этой несправедливости. Ведь позже родители без проблем разрешили моему брату Борису учиться в нормальной средней школе. Да и младшему, Эдику, с радостью бы позволили, но тот сам не хотел учиться. А для меня этот путь оказался заказан.
Делать было нечего, пришлось продолжить учебу. И вдруг мой одногруппник Юрка Сухарев мимоходом обронил, что поступил в вечернюю школу. Меня это буквально ошеломило! Оказывается, среднее образование можно получить и по вечерам! Я бегом выбил разрешение у директора училища и уже в ближайшие дни сидел за вечерней партой.
Класс был забит до отказа. За старыми школьными партами с открывающимися крышками люди сидели по три-четыре человека, остальные просто стояли у стен. Правда, уже через месяц ряды поредели, и мы сидели просто по двое. Мне было всего пятнадцать лет. Вечерами, после тяжелой дневной учебы и работы, я приходил в класс и просто засыпал. Рядом со мной учились взрослые люди: девушки за двадцать, семейные мужчины. Кое-как я выдержал полтора месяца, а потом бросил.
Но на следующий год — я записался снова. Картина повторилась: сначала два класса были забиты битком, но до финиша дошли единицы. Наш выпуск составил всего девять человек. Так я получил свой аттестат.
Конечно, знания я получил ниже среднего. Чтобы двигаться дальше, мне пришлось очень основательно, от корки до корки, штурмовать учебники самостоятельно. Сначала я поступил в Индустриально-педагогический техникум, но с третьего курса меня забрали в стройбат. Именно там, уже ближе к концу службы, я умудрился подготовиться и поступить в Саратовский государственный университет на истфак. И это при  конкурсе в 12 человек на место! Историю я сдал на  пятерку русский и литературу усно , тоже на пять. Здесь я шлю заочный привет Нине Варламовне, которая уже, конечно, на небесах, и низкий поклон моей прекрасной учительнице русского языка и литературы Елене Михайловне.
Отдав год университету, я снова решил изменил жизнь и подал документы на дневное отделение Юридического института, но увы, с моей нациольностью , это было не реально тогда иметь профессию юриста. Все эти армейские и студенческие перипетии я позже подробно описал в своей повести «Стройбат».
Но и на этом мой путь не закончился. Засев за серьезную, глубокую подготовку по физике и высшей математике, я поступил в  Курганский машиностроительный институт. Пройдя через все круги советского образования и используя весь свой накопленный опыт, я успешно окончил его и получил долгожданный диплом инженера.